Жанр: Журнал
Публицистика
...ности сдавать или терять некоторые свои высокоэстетические или
идейные качества?
Нет, никогда. Высшая математика не станет более упрощенной, если ее
станут изучать не двести человек, а двести миллионов. Художник зовет
читателя за собой, и в нем лишь сильнее и ярче напряжение творчества,
когда за ним идут не двести человек, а двести миллионов. Тот из
художников, кто не зовет, кто пытается, ложно поняв всенародность
искусства, делать уступки качеству, — тот падает. Его растопчут передние
ряды потребителей искусства.
В нашем искусстве уничтожен разрыв между высотой искусства и широтой
его потребления. Чем выше искусство, чем оно правдивее, утонченнее, тем
сильнее на него отклик в массах.
Пожалуй, это ярче всего иллюстрируется в нашей кинематографии. До
войны [1914 — 1918 гг.] в России было 2000 кинотеатров. Сейчас в Союзе 30
000 кинотеатров и киноустановок. Это далеко не охватывает потребности
населения, и крестьяне в колхозах на свои средства начинают строить
кинотеатры. Валовые сборы лучших кинофильмов колеблются от 15 до 20 млн.
руб. в год. Кинофильмы, где сделаны ложные уступки популярности,
кинофильмы, художественно не правдивые, не собирают и десятой доли.
Героика, добрые чувства и оптимизм — вот потребности массового
зрителя. Характерно и знаменательно то, что героика, еще не так давно
бывшая внешним содержанием картин, теперь силой выросших потребностей
зрителя переключается на глубину психологических переживаний. Путь нашего
киноискусства — от внешнего движения к внутреннему движению, от вещи,
которую созерцают, к вещи, которую переживают, то есть к искусству.
Перед моим отъездом я видел только что оконченный фильм
Депутат
Балтики
. Это — эпизод из жизни русского ученого, ботаника и агротехника
Тимирязева. Герою фильма 75 лет. Казалось бы, не слишком захватывающий
сюжет о ботанике семидесяти пяти лет. Но когда на полотне экрана перед
вами бьется благородное человеческое сердце, когда мужество, честность,
благородство и любовь к человечеству разворачиваются, как широкая сюита,
когда у зрителя закипают слезы благодарности к этому высокому, юному душой
старику ученому, — уверяю вас, никакие штыковые атаки и военные марши,
никакая самая горячая перестрелка между гангстерами и полицейскими
сыщиками не увлекут и не захватят вашу душу, как фильм, подобный
Депутату
Балтики
.
Я очень хочу обратить ваше внимание еще на одно обстоятельство: книги
наших молодых писателей, наши новые фильмы, театр, музыка, живопись носят
оттенок, я бы сказал, мужественности.
Это не та мужественность, как ее понимают в некоторых странах, где
государственный режим строится на культе насилия, на возвращении
современному человеку инстинктов гейдельбергского человека. Нет, народ у
нас физически очень сильный, и мужественность он хочет понимать как культ
моральной и волевой силы. Эта моральная упругость, мужественность веры в
будущее, мужественность оптимизма, мужественность дружбы народов СССР и
окрашивает наше искусство.
Причин этого мне не хочется сейчас доискиваться. Причина, быть может,
в том, что пятьдесят процентов наших читателей и зрителей, а может быть, и
больше, — женщины. Советская женщина равноправна и по закону, и на деле.
Женщина — председатель сельского совета, женщина — прокурор, женщина —
капитан дальнего плавания, женщина — профессор, инженер, диспетчер на
железной дороге, милиционер на перекрестке улиц, водитель автомобиля,
пилот, рабочий на заводах тяжелой индустрии... Нет профессии, где женщина
у нас сказала бы: нет, это женщине не под силу.
Не нужно думать, что советской женщине кто-то все это дал. Нет, все
она взяла сама. И если советская девушка раскрывает книгу стихов, уверяю
вас, она ищет в ней песни о любви такой, где голос певца звучит
мужественно и радостно, голос ей равноправного мужчины, друга радостной
жизни, которую они строят и будут строить. Где радость в достижениях
труда, в растущем изобилии, в необъятных возможностях познания. Человек
рожден, чтобы быть счастливым, — в обратном вы не можете убедить советскую
девушку с белозубой улыбкой и волосами, растрепанными ветром. А раз так,
то искусство, это — познание счастья.
НА ПАРИЖСКОЙ ВЫСТАВКЕ
Впечатления от Международной выставки в Париже и от Европы этих
месяцев неотделимы. Выставка задумана очень смело и художественно. Вы
издалека привлечены ее фантастическими вышками, стеклянными крышами,
мачтами с пестрыми флагами, эстакадами, переброшенными через улицы.
Вы вливаетесь вместе с многотысячной толпой в одни из ворот
гигантской высоты, плывете вместе с человеческим потоком мимо фонтанов,
переходите Сену по красиво декорированному мосту к четырехлапому подножию
Эйфелевой башни, идете налево или направо — по главной артерии мимо
павильонов, заходите в них, и вам начинает казаться, что этот поток людей,
увлекающий вас по выставке, и здесь охвачен тревожным, тяжелым, унылым
оцепенением, в которое погружен мир.
Вы входите в один из павильонов какой-либо из великих стран. Вы
смотрите на фотографии, на произведения художественной индустрии, и вам
отчетливо начинает казаться, что людям сейчас не до художественной
индустрии и вообще не до выставки. Прислано сюда кое-что
доброкачественное, часто художественное, интересное, но совершенно не
дающее впечатления о размерах, о достижениях. Как будто те, кто выставлял,
отмахнулись: ну, ладно уж, нате вам, и не мешайте людям заниматься
серьезным делом!
Вот если бы устроить сейчас выставку оружия, машин истребления,
макетов будущей войны, как ее понимают теперь на Западе, — вот это была бы
любопытная и поучительная выставка. А здесь: нате вам, поиграйте!
Глядишь на потоки людей — невеселых, плохо одетых, с утомленными
лицами, с бутербродами в карманах (рестораны на выставке бешено дороги).
Радость выпита из человеческих душ. Спасибо вам, господа короли тяжелой и
легкой индустрии, за вашу сверхновейшую систему, которую вы настойчиво под
дулом револьвера пытаетесь навязать человечеству! Мы предпочитаем высокую
романтику свободы, независимости и творчества, предпочитаем беспощадный
бой, как это делает героический испанский народ.
В каком бы скверном настроении вы ни бродили по выставке, разумеется,
вы найдете там много любопытного: мир слишком богат, и даже крохи его
творчества поучительны.
Наиболее замечательное — это декорирование выставки светом и водой.
Ночью, когда тусклая половинка луны кисло вылезает из-за светящегося ажура
Эйфелевой башни, удлиненной четырьмя вертикальными лучами прожекторов, вам
действительно кажется, что луна уже не годится даже для скверных стишков.
Каждый павильон, каждая вышка, башня, колоннада, мачты, высокие
столбы ворот, фасады выхвачены из темноты ночи светом сложнейшей, скрытой
системы прожекторов. Каждое очертание, каждая деталь обработаны светом.
Даже листва деревьев на территории выставки светится то лиловым, то
пронзительно-зеленым, то оранжевым светом. У главного входа стеклянная
спираль ввинчивается к тусклым звездам, и гаснет, и снова ввинчивается.
В центре выставки, на решающем месте — юноша и девушка в застывшем
стремительном порыве возносят серп и молот. Среди огненных очертаний
фасадов и пестрых, как павлиньи хвосты, фонтанов они одни возносятся со
всею целомудренностью и силой молодой новой жизни. Мухинская скульптура —
вершина выставки.
Напротив нее вытянулась ребрастая башня германского павильона,
похожая на здание автоматической телефонной станции, с казенным орлом,
вызолоченным, как на каске шуцмана, а внизу — перед башней — две бронзовые
голые женщины, значение которых трудно понять, подталкивают в спины
четырех голых мужественно сформированных мужчин с лицами
фаче фероче
, то
есть выражающими жестокую решимость — бомбить, бомбить, бомбить и никаких
гвоздей...
Выставка расположена по обоим берегам Сены. На самой реке устроены
фонтаны. Это каскады воды, то бьющие на огромную высоту, то извергающиеся
из-под мостов, то возникающие посреди реки. Самый большой из фонтанов
управляется клавиатурой, подающей и регулирующей различную окраску и
конфигурацию струй и облаков водяной пыли и пены. Он длиною в полсотни
метров. Он весь живет, то врываясь в небо, то опадая, раскидываясь,
окутываясь облаками, и переливается всеми цветами радуги. Можно часами
глядеть на эти необычайные причуды света и воды.
Из некоторых павильонов вы уходите разочарованным. В английском
павильоне — увеличенные фотографии замков, псовой охоты, яхт и прочее.
Несколько моделей пароходов. Небольшой выбор шерстяных материй и
шотландских пледов, несколько кавалерийских седел, скромный прилавок с
башмаками, мячи, кое-что из спорта, готовые платья для коронационных
торжеств и еще что-то, что вы увидите в Лондоне в любом универсальном
магазине.
Интереснее павильоны колоний. Они — по другую сторону Эйфелевой
башни. Фасады их в национальных стилях. Иные еще не открыты и не
закончены. Здесь вы увидите товары, производимые и добываемые в колониях:
страусовые перья, кокосовое волокно, образцы шерсти, кожи, фрукты,
консервы, местное вино. И лишь где-нибудь — маленькая витринка с
кустарными изделиями чернокожих: примитивные игрушки. Универсальная
культура империализма выравняла все.
В павильоне Ирака выставлены чудесные макеты Вавилона, храмовой
площади с башней, и копии с сумерийских сокровищ, не так давно найденных
под развалинами библейского города Ура (подлинники — в Британском музее и
в Филадельфии). Эти великолепные тончайшие изделия из бронзы, золота и
синей эмали относятся к четвертому тысячелетию до новой эры и отодвигают
старые понятия о возникновении бронзовой культуры человечества на много
тысячелетий назад.
Человечество очень старо. Высокие культуры тонут в туманной дали
тысячелетий. И, честное слово, берет одурь, когда подумаешь, что фашизм,
минуя все это, пытается разбомбить умное старое человечество, перед
которым широко открыты ворота к счастью, к молодому подъему творческих сил
и возможностей.
Павильон США представляет собой собрание фотографий и — в подземном
этаже — картин современной американской живописи. О них я не скажу ни
слова: мне не хочется ссориться с американцами. Фотографии (например,
отдел Голливуда) сделаны, конечно, очень здорово. Но зачем они здесь? Вот,
например, фотография — натюрморт из цветов, фруктов, женского глаза, руки
и еще чего-то... Я же ее на стену не повешу. Вот увеличенное яблоко, из
которого вылезает червяк. О, высокомерие деятелей американской
киноиндустрии! Мы с женой по вечерам ходили в кино и возвращались в
состоянии полнейшего отупления от бессодержательной глупости. В этом,
конечно, план, умно и широко задуманный: отупить, оглушить чувства, опоить
массы снотворным зельем благополучной иллюзии... Мускулистый блондин любит
девушку с непременным отсутствием груди и боков и со ртом, намазанным
широко и чувственно — по сверхмоде. Бар, папиросы. Но случаются какие-то
препятствия, что-то с автомобилем или что-то с гангстерами, и все
кончается долгим поцелуем. Иные фильмы кончаются ни с того ни с сего, как
будто кинорежиссеру и оператору надоело крутить эту чепуху...
Больше, больше наших советских фильмов на Запад! Несмотря на
некоторые их технические несовершенства, на некоторую общую замедленность
темпа, они дают широким массам зрителя то, чего им так не хватает:
художественную правду, большие страсти, оптимизм, романтику борьбы за
человеческое счастье...
Очень интересен в архитектурном отношении в конце выставки на острове
посреди Сены городок французских провинций. Здесь собраны все стили
архитектурного творчества — от бретонского рыбачьего дома до
средневекового замка. К сожалению, павильоны внутри еще не закончены.
Франция, в частности Париж, представлена наиболее интересными
павильонами: света, воздухоплаванья, труда, изобретений, элегантности и
двумя выставками искусства: искусства Франции с четырнадцатого по
девятнадцатое столетие и современного.
Павильон изобретений помещается в здании, построенном во время
предыдущей всемирной выставки, — со всем пышным и безвкусным великолепием
эпохи самонадеянности. Выставка изобретений представляет чрезвычайно
ценный кабинет научных пособий. В ней отделы: медицины, микробиологии,
общей биологии, хирургии, эволюции растений, колебательных феноменов,
астрономии, математики, оптики, междупланетных сообщений, химии —
биологической, агрикультурной, органической, терапевтической,
минералогической, спектрохимии, геохимии, электрохимии, фотохимии, кабинет
влияния научных открытий на искусство, кабинет этапов прогресса
человечества, электростатика, зал Ампера и Фарадея, кристаллография, зал
Галилея, состояние материи, строение молекул, электроны и X-лучи, зал
Кюри, космические лучи.
Все это нужно изучать месяцы. При беглом обзоре вы останавливаете
внимание на гигантской под синим куполом, под металлической сеткой,
статической машине в пять миллионов вольт, сконструированной для
пробивания атома. Сейчас она демонстрирует молнию. Вы рассматриваете ящик
в виде очень большого радиоприемника, где сзади в матовом стекле время от
времени происходит вспышка и раздается треск, — это уловлен космический
луч.
В отделе математики вы видите макеты математических формул, макет,
дающий представление о теле четырех измерений, и макет тела двух
измерений, — странной формы тело, которое изображается формулой рр'=Z\2;
прибор, — по принципу Бюффона, — дающий число по теории вероятностей.
Витрины с математическими инструментами и альбомы кривых.
Вы входите в круглую комнату со сферическим потолком, по которому
уносится вверх световая спираль, основанная на принципе логарифмической
спирали Мазо. На карнизе начертано 707 найденных значений числа Пи. На
черной доске мелом написан опыт вычисления вероятностей по Борелю... И
т. д., и т. д.
Один из наиболее богато представленных отделов — залы астрономии. Еще
при входе с боков над широкой лестницей вы видите макеты сравнительного
размера звезд, — маленькое, как яблоко, солнце и десятиметровый красный
шар гигантской звезды Анторес. Под потолком движутся по своим орбитам
планеты вокруг солнца. Вы очарованно глядите на панорамы созвездий, на
фантастические спирали туманностей, на фотографии Млечного Пути, в
увеличительные стекла, вделанные в стену, следите за движением двойных
звезд. Проходите залы солнца, где фотографии протуберанцев, пятен,
солнечных корон... Огромный макет луны крутится во тьме.
Павильон воздухоплавания построен в виде носовой части кабины
аэроплана. Внутри — модели новейших машин, моторы, отдел сложнейших и
тончайших приборов, диаграммы, макеты, демонстрирующие историю развития
воздухоплавания. Для любителей ощущений устроена подвесная спиральная
лестница под самый купол центрального зала, — она с виду хрупка и зыбка, и
вы поднимаетесь будто по воздуху.
Павильон элегантности — создание Парижа и возможен только в Париже.
Здесь нет платьев и верхних вещей, которые можно надеть. Здесь выставлены
идеи
платьев и верхних вещей. Вы входите в странное помещение, — все из
грубой глины или гипса, покрашенного в цвет топленого молока. Гипсовые
занавеси, гипсовые своды, напоминающие пещеру, какие-то прихотливые
очертания, напоминающие о деревьях, намеки колонн. В стенах — грубые ниши,
и в каждой сверкает одинокий флакончик духов. Вы спотыкаетесь о лежащую
прямо на полу пятиметровую глиняную бабищу, которой место на скифском
кургане. У пещерных стен, озаренные сильным светом скрытых ламп, —
неоконченные, грубо слепленные женские фигуры без лиц, застывшие в
каком-то дьявольском изломе. Это манекены, и на них —
идеи
платьев и
драгоценных манто из советских мехов. Маленькие, как в аквариуме, окошечки
в стене, где выставлено в каждом по одной паре ювелирной работы туфелек.
Отделы женских причуд, белья, перчаток из крошечных перьев, огромных шляп
и т. д.
Это все действительно элегантно. И хотелось бы, чтобы эти
осуществленные платья, и шубы, и туфельки носили бы счастливые женщины из
счастливой страны.
Интересен павильон железных дорог. В нем в подземном гараже стоят
целые поезда разных стран, оборудованные по последнему слову техники и
комфорта. Дизельные паровозы и автомотриссы. Там же — разрез настоящего
паровоза; линии лампочек разных цветов показывают образование и движение
пара.
Какая-то фирма, изготовляющая стекло, поставила павильон из стекла.
Он весь прозрачен, в нем все стеклянное — и стены с узким стальным
каркасом, и пол, и потолки; из стекла даже лестничные ступени, по которым
страшно ступать, так как они утверждены только на двух опорах и гнутся под
ногой. И здесь же особый прибор демонстрирует упругость этих стеклянных
досок толщиной в сантиметр.
Нужно еще отметить один из лучших павильонов на выставке —
чехословацкий. В нем с большой любовью показано единственное в мире
художественное стекло — чудеса стеклодувов. Фарфор. Инструменты. Кустарные
изделия. И внизу — тоже как произведение искусства — гигантский коленчатый
вал для дизеля весом в 37 тонн.
О нашем павильоне я здесь не упоминаю. О нем уже много писали, и,
кроме того, о нем нужно писать отдельный фельетон.
О СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
В 1921 году Советская Россия представляла картину населенной
местности после урагана. Все было опрокинуто: архитектура социального
строя и бытовые отношения. Все смешалось: моральные понятия, обычаи,
представления. Диалектика революции была понятна сотням тысяч, но не
миллионам. В реальность построения в России социализма верили путиловские
рабочие, но не верили некоторые оторванные от действительности
теоретики
Коммунистической партии. Генералы чистили сапоги на улице, дворник
управлял городом. Сын учил отца новой жизни. Деревенская баба, которую еще
два года тому назад муж безнаказанно бил вожжами, избиралась
председательницей сельсовета.
В такой обстановке появились первые книги молодых советских
писателей. Это были первые
пузыри жизни
, первые попытки понять и
разобраться в том, что случилось...
Советская литература первого периода (я считаю его от конца
гражданской войны до начала строительства первой пятилетки) носит все
следы изобилия сырого материала, стремление к гигантским масштабам и
часто — отпечаток дилетантской неопытности художника.
Литература этого времени оперирует глыбами материала, рисует огромной
кистью, ярко, условно, неряшливо. Герой литературы — человеческая масса,
толпа. Человеческие персонажи не дифференцированы, это скорее огромные
контуры людей, контуры, налитые страстью и темпераментом, присущими
массам... Наиболее мощным, наиболее выразительным, наиболее дерзким и
конгениальным эпохе художником для этого первого периода я считаю
Владимира Маяковского.
Для этого периода характерна поэзия. Это — последние песни Александра
Блока и воинствующий нигилизм Есенина, деревенского парня, который пошел
колесить по свету, пошатываясь от хмеля революции и плача по своей
погибшей деревенской душе... Это — наиболее любимый мною из всех наших
поэтов — рано умерший Эдуард Багрицкий. Его поэма
Дума про Опанаса
как
бы спета самим народом, это уже эпос... Десятки поэтов блеснули за этот
период. Все они отобразили величие и грандиозность надежд грозовой
утренней зари революции.
Советскую прозу и драматургию этого периода я бы определил как
фрагменты огромного, еще не написанного полотна истории. Здесь смешение
литературных школ и методов искусства от дикого импрессионизма Пильняка до
натурализма гладковского
Цемента
или
Железного потока
Серафимовича.
Кто читатель этой литературы? Не нужно забывать, что 17 — 18 лет тому
назад Советская Россия была еще в лохмотьях царского наследства: 70
процентов, а у некоторых народов и все 100 процентов неграмотных. Наши
книги того времени издавались тиражом в 5 — 10 тысяч экземпляров, и мы в
лицо еще не знали хорошо нашего читателя. В сознании читательской массы
литература играла скорее служебную роль: или как пропаганда, или как отдых
и развлечение. Тогда еще все влияние было направлено к восстановлению
разрушенного хозяйства. Литература была еще роскошью для широких масс.
Рубежом второго периода советской литературы я считаю начало
осуществления большого плана индустриализации страны и коллективизации
сельского хозяйства — начало первой пятилетки. Все силы страны были
мобилизованы, как для великой войны. Гарантией успеха столь грандиозного
замысла, как превращение в пять лет самой отсталой из европейских стран в
передовую — была идея Ленина, положенная в основу нашей революции: народ
таит в себе неисчерпаемый источник творческих сил. Нужно создать лишь
такие условия, при которых эти творческие силы освободились и получили бы
свою наибольшую эффективность.
Скептиков было достаточно при начале осуществления первой пятилетки,
и скептиков, и недовольных, и врагов, и вредителей.
У советского корабля трещали мачты и рвались паруса. Иосифу Сталину
пришлось крепко держать руль, ведя корабль к поднимающимся из-за горизонта
очертаниям новой земли социализма, казавшейся иным неведанной, иным —
призрачной.
Все, все в стране было призвано на службу, в том числе и
литература... Еще не дописаны романы из эпохи гражданской войны или
повести из вчерашнего обывательского быта, уже ставшего сразу пережитой
историей, а уже многие писатели, увлеченные водоворотом строительства,
поехали туда, где взрывались скалы и валились леса для фундамента заводов
и новых городов.
Для этого второго периода советской литературы характерен очерк,
торопливое, деловое произведение... Характерен быстро возникший и широко
развернутый интерес миллионых масс строителей к тому, чтобы были
запечатлены их дела и их усилия. Литература вовлекается в строительство.
Многие из писателей, которые не хотят этого понять или считают себя
хранителями священного огня в уединенных кабинетах, подвергаются страстной
критике читателя, не желающего разбираться в тонкостях искусства...
Давай
сегодняшний день. Рассказывай нам про нового человека, взрывающего горы и
валящего вековую тайгу...
На всех стройках, на заводах, в глубоких лесах,
в тундрах, на севере появляются газеты — от многотиражных печатных до
стенгазет.
Народ, строя, хочет учиться и учится с таким же грандиозным упорством
и страстью, с каким взрывает горы и валит леса... Учатся все: и старые и
малые, — растет потребность к знанию и тяга к культуре.
Литература этого периода необычайно плодовита. Но в ней нет
законченных, завершенных произведений. Нет и не могло быть, так как это
было противоестественно. Писатели поглощают жизнь, учатся сами и пишут без
отрыва от производства...
Мне рассказывал один представитель торгпредства, какие штуки
приходилось выкидывать, чтобы вовремя платить в Лондоне по векселям за
машины и оборудование строящихся заводов.
В поисках денег он наскочил на блестящую идею. Отправить в Лондон три
вагона битых перепелов. Тотчас же в России были мобилизованы запасы мелкой
дроби, проведена на местах агитация среди охотников, и на Украине и
Северном Кавказе загремели выстрелы... Жирные перепела, падая на пшеничное
жнивье, спасли торговую честь Советской России.
Это было в 1929 году или 1930 году. Теперь мы добываем золото в
Сибирских тундрах в таком количестве, какое далеко опередило времена
золотых лихорадок
в Калифорнии и на Клондайке. Заводы, намеченные
большим планом, построены, созданы рабочие, инженерские кадры,
стахановское движение опрокинуло прочный предрассудок о
славянской душе
,
способной лишь на мечтательность и созерцание... Заводы освоены, заводы
работают на полный ход. Десять лет тому назад под самой Москвой вы видели
крестьян в лаптях и домотканых рубашках, идущих за древней сохой. Сегодня
колхозы пашут на тракторах и убирают хлеб комбайнами. Колхозы строят
кинотеатры, покупают для своих нужд аэропланы и автомобили, крестьянская
молодежь все возрастающим потоком вливается в высшие учебные заведения
республиканских столиц, где высшее, не говоря уже о низшем и среднем,
обучение — бесплатно...
Деревенская семья представляет любопытное зрелище, когда на каникулы
приезжают в деревню дети. За стол садятся дед, помнящий крепостное право и
плети помещика, отец, видавший позор Цусимы и первую революцию 1905 года,
залитую кровью
...Закладка в соц.сетях
