Жанр: Журнал
Статьи, заметки, очерки
Святослав Логинов Статьи, заметки, очерки Содержание:1. Графы и
графоманы,
или Почему я не люблю Льва Толстого.2. К вопросу о классификации европейских
драконов.3. Винегрет на вкус и цвет.4. Чаша цикуты.5. Какой ужас!6. Моя
Публичка.7. Марш-бросок по ягодным палестинам. 8. Бывало пекли блины.9.
Обойдемся без итогов.10. Мемурашки.11. Пышка и пончик.12.
Несколько
мыслей о предстоящей реформе русского языка.13. Похититель детей.14. Споры
о вкусе устриц.15. Русские народные сказки.16. Глубокая область
негативной
энергии. 17. Огородные рассказы. Святослав Логинов. О графах и графоманах
или
Почему я не люблю Льва Толстого Прежде чем начать рассуждение о творчестве
Льва
Толстогонеобходимо сформулировать несколько до идиотизма элементарныхистин:
а)
Дети наше будущее. б) Нельзя быть хорошим человеком, если ты
ненавидишьдетей.
в) Нельзя работать с детьми, если ты не умеешь этогоделать. г) Для
детей все
должно быть сделано как для взрослых, ногораздо лучше. Отсюда следуют
выводы:
Писать для детей надо как для взрослых, но гораздо лучше.Взрослый, наткнувшись
на
плохую книгу, пожмет плечами иотбросит поделку. Ребенок беззащитен перед
графоманом, плохаякнига может его просто-напросто покалечить. Писателя
прежде
всего следует оценивать по тем егопроизведениям, что адресованы детям.
Можно
как угодноотноситься к Гоголю, Тургеневу или Достоевскому, но они строчкине
написали для детей, и ваше мнение останется вашим личныммнением, от
которого у
этих писателей ничего не убавится и неприбавится. (Для справки: я нежно люблю
Гоголя,
весьма холодноотношусь к Тургеневу, а Достоевский, по-моему, слишком
страшен,чтобы
любить его книги, и слишком громаден, чтобы оценивать еготерминами: Нравится --
Не
нравится). Если же литератор писал для детей, у нас
появляетсяобъективный
критерий оценки. Можно разбирать произведенияДмитрия Нарксисовича МаминаСибиряка,
находить достоинства инедостатки в его романах, но достаточно
прочесть
чистейшие,прозрачнейшие "Аленушкины сказки", и все станет на свои места.Сейчас
модно поругивать Максима Горького, однако прочтите"Воробьишку" или
"Ивана
Дурака" и вы увидите настоящегописателя. Владимир Маяковский умерял ради
детей
свой бас иособо тщательно занимался "добычей радия", подбирая слова
длядетских
стихов. Там вы не найдете "Последних дней Донца", какиевстречаются в других
его
произведениях. Значит, Маяковскийпоэт, а все прочее — наносное. При желании
можно
найти ляпы инебрежности в произведениях Аксакова или Гаршина,
однако,"Аленький
цветочек" и "Лягушка путешественница" — безупречны.Если бы А.H. Толстой
ограничился тем, что написал "ПетраПервого" и "Хождение по мукам", а Шолохов
не
создал ничего,кроме "Тихого Дона", то было бы весьма трудно решить,
ктоявляется
лучшим русским писателем ХХ века. Но Шолохов написал"Нахаленка", а Толстой
--
"Приключения Буратино", "Сорочьисказки", "Рассказы и сказки для детей"... и я
попрежнему
незнаю, кому отдать первое место. Склоняюсь в пользу Толстого,
ноисключительно по количеству написанного. А как оцениватьБулгакова я не
знаю,
Булгаков не писал для детей. И последнее. Гением является тот человек,
который
пишетдля взрослых как для детей. Александр Сергеевич Пушкин несоздал ни
единой
строки, адресованной детям, однако, все егосказки, даже такая взрослая вещь
как
"Руслан и Людмила",немедленно стали детским чтением. Значит, в русской
литературеимеется по меньшей мере один несомненный гений. С этих же
позиций я
собираюсь оценивать и "творчество"сиятельного графа Толстого, Льва Николаевича.
Во
всех случаях,где можно я буду ограничиваться разбором
произведенийадресованных детям, а к прочим сочинениям аппелировать лишь
дляполучения дополнительной информации. Сразу уточню, что кроме "Рассказов
из
Азбуки" и "Русскихкниг для чтения" мною у Льва Толстого прочитаны: рассказ
"Послебала"; романы "Война и мир", "Анна Каренина", "Воскресенье";повести
"Детство. Отрочество. Юность", "Казаки", "ХаджиМурат", комедия "Плоды
просвещения". Мне могут сказать, чтоэтого мало, что следовало бы прежде
прочитать
"Холстомера" или"Семейное счастье". На это отвечу, что для того, чтобы
оценитьсвежесть осетрины вовсе не обязательно съедать всего осетрацеликом.
Для
подробного разбора я выбрал рассказ "Черепаха",помещенный в "Третью русскую
книгу для чтения". Этот рассказ яприведу здесь целиком:Лев ТОЛСТОЙ. ЧЕРЕПАХА.
(рассказ) Один раз я пошел с Мильтоном на охоту. Подле леса он началискать,
вытянул
хвост, поднял уши и стал принюхиваться. Яприготовил ружье и пошел за
ним. Я
думал, что он ищеткуропатку, фазана или зайца. Но Мильтон не пошел в лес,
а вполе.
Я шел за ним и глядел вперед. Вдруг я увидал то, что онискал. Впереди его
бежала
небольшая черепаха величиною с шапку.Голая темно-серая голова на длинной
шее
была вытянута какпестик; черепаха широко перебирала голыми лапами, а спина
еевся
была покрыта корой. Когда она увидала собаку, она спрятала ноги и голову
иопустилась на траву, так что видна была только одна скорлупа.Мильтон схватил
ее и
стал грызть, но не мог прокусить ее,потому что у черепахи на брюхе такая же
скорлупа,
как и наспине. Только спереди, сзади и сбоков есть отверстия, куда
онапропускает
голову, ноги и хвост. Я отнял черепаху у Мильтона и рассмотрел, как у
нееразрисована спина, и какая скорлупа, и как она туда прячется.Когда держишь
ее в
руках и смотришь под скорлупу, то тольковнутри как в подвале, видно что-то
черное и
живое. Я бросилчерепаху на траву и пошел дальше, но Мильтон не хотел
ееоставить,
а нес в зубах за мною. Вдруг Мильтон взвизгнул ипустил ее . Черепаха у
него во рту
выпустила лапу и царапнулаему рот. Он так рассердился на нее за это, что стал
лаять
иопять схватил ее и понес за мною. Я опять велел бросить, ноМильтон не
слушался
меня. Тогда я отнял у него черепаху ибросил. Но он не оставил ее. Он
стал
торопиться лапами подленее рыть яму. И когда вырыл яму, то лапами завалил
в
ямучерепаху и закопал землею. Черепахи живут и на земле, и в воде, как
ужи и
лягушки.Детей они выводят яйцами, и яйца кладут на земле, и
невысиживают их, а
яйца сами, как рыбья икра лопаются — ивыводятся черепахи. Черепахи
бывают
маленькие, не большеблюдечка, и большие, в три аршина длины и весом в 20
пудов.Большие черепахи живут в морях. Одна черепаха в весну кладет сотни
яиц.
Скорлупа черепахи-- это ее ребра. Только у людей и других животных ребра
бываюткаждое отдельно, а у черепахи ребра срослись в скорлупу.Главное же
то, что у
всех животных ребра бывают внутри, подмясом, а у черепахи ребра сверху, а
мясо под
ними. Вот и весь рассказ. В книге он занимает ровно сорок шестьстрок. В
этих сорока
шести строчках, словно свет в дивноограненном алмазе собраны, кажется,
все
возможные языковые исюжетные ляпы. Начнем, как водится, с мелочей, с того,
чтоназывается у литераторов блохами. Это — мелкие, досадные илегко
исправимые
ляпчики. а) Повтор слов. Читателю предоставляется самому посчитать,сколько
раз граф
употребил на сорока шести строках слово "она"или "была". Отмечу лишь
удивительную
парность повторов: в концепервого абзаца в одном предложении употреблены слова
"голая" и"голыми" (в том же предложении — дважды "она"). В
концетретьего абзаца
дважды фигурирует слово "лапами". В том жеабзаце Мильтон "пустил", потому
что
черепаха "выпустила", тамже два раза подряд слово "опять". Примеров можно
накопать
еще,но не будем занудничать. б) Тавтологии. Скрытая тавтология весьма
распространеннаяошибка неопытных и плохих литераторов. "...небольшая
черепахавеличиною с шапку" — классический пример подобного ляпа. Еслиуказаны
размеры (с шапку), то зачем говорить, что они невелики?Или граф хочет
сказать, что
для болотной черепахи вырастивеличиной с шапку, значит быть небольшой?
Но это
ужеоткровенное вранье. в) Паразитные рифмы. "Вдруг я увидал то, что он
искал." Давы
поэт, Лев Николаевич! г) Двусмысленности. "Голая темно-серая голова на
длиннойшее
была вытянута как пестик", — даже из контекста невозможнопонять, что имел в
виду
автор. Была ли голова вытянутой формы,или голова вместе с вытянутой шеей
напоминали
собой пестик? Незнаю, стоит ли предлагать читателю подобные шарады...
толькоесли
специально сочиняешь каламбур. Есть еще одна разновидность
двусмысленности,
когданесложно понять, что имел в виду автор. Однако, подобные ляпыеще более
неприятны, нежели предыдущие. Психологиячитательского восприятия
такова, что
человек сохраняет вкратковременной памяти последнее из значащих
слов,встретившихся в тексте, и соотносит его с
ближайшимместоимением, если
оно совпадает по грамматической форме.Читаем: "...спина ее вся была покрыта
корой.
Когда она увидаласобаку, она спрятала ноги..." На этом месте читатель
гулкоикает и
начинает отчаянно соображать, откуда у коры взялисьноги. Затем он
припоминает, что
в тексте еще фигурировала спинаи пытается представить спину, увидевшую собаку.
Затем, если учитателя хорошая память, припоминается "шея", "голова",
"шапка"(это все
претенденты на обладание ногами). Лишь затем в тексте,который приходится
сканировать в обратном порядке, следует"черепаха". Весь этот процесс занимает
десятые доли секунды иосознается как краткая мучительная судорога в процессе
чтения.Не знаю, должно ли чтение доставлять радость, но я твердоуверен,
что оно не
должно представлять из себя цепь мучительныхсудорог. А то, что перед нами именно
цепь, сомнений нет, насорока шести строчках один и тот же ляп повторен шесть
(!)
раз.Особенно хорошо смотрится сочетание: "...царапнула рот. Он
такрассердился..." д)
Мусорные слова. Подобно тому, как бывает чистая инеряшливая речь, бывает
также
чистый и неряшливый текст.Большое количество слов, не несущих
смысловой
нагрузкивоспринимается в тексте подобно косноязычной
речи,переполненной
словечками типа: "вот", "значит", "блин"... И то,и другое свидетельствует об
отсутствии
культуры. Какой жеобразец культуры являет Лев Николаевич Толстой? "Он
такрассердился на нее за это, что стал лаять, и опять схватил ее ипонес за
мною". В
данном предложении восемнадцать слов.Смысловую нагрузку несут слова:
"рассердился", "лаять","схватил", "понес" и, отчасти, "он". То есть, пять
слов
извосемнадцати. Все остальное — мусор. Может ли считатьсякачественным
текст, на
восемьдесят процентов состоящий измусора? Поэт призывал: "Правилу следуй
упорно:
чтобы словамбыло тесно, мыслям просторно". К мыслям мы еще вернемся,
асколь
просторно словам в сочинениях Льва Николаевича,по-видимому, ясно.
Некогда мне
довелось прочесть статью о том,насколько большое количество подтекста
вложено
Пушкиным встроку: "Зима. Крестьянин, торжествуя..." Ничего подобного я ниразу
не
встретил у Толстого. Один слой восприятия, дидактика вчистом виде. "Сиди, Петя,
долго
в шкапу за то что ты трус". Среди мусорных слов особое место занимает
словечко"вдруг". Оно резко снижает смысловую насыщенность текста, авторкак бы
предупреждает читателя: "Сейчас я буду тебя удивлять"."Валяй!" — зевает
читатель,
устраиваясь поудобнее. С этогомгновения его уже ничем не удивить, ему
все
неинтересно. УВиталия Бианки есть специальный рассказ,
посвященныйупотреблению слова "вдруг" в описаниях природы. В природе
всесовершается вдруг, и именно поэтому автор должен найти иныеслова, иначе
текст не
будет восприниматься. Как заметил сам ЛевТолстой: "Пугает, а не страшно". В
рассказе
"Черепаха" слово"вдруг" употреблено два раза, но и в других
текстах,посвященных
природе, Лев Николаевич, ничтоже сумняшеся,употребляет этот злейший из
паразитов. е) Подбор правильного слова. Здесь мы уже переходим отремесла
к
искусству. Единое фальшивое слово способно разрушитьвпечатление от целой,
прекрасно написанной страницы. "Единождысолжешь, кто тебе поверит?" И в то
же
время, точное,единственно верное слово оказывает волшебное действие,
оживляяпридуманный писателем мир. Воистину, "вначале было слово". Покрайней
мере,
для литературы это утверждение абсолютно. Я не помню случая, чтобы хоть
одна
строка Льва Толстогозаставила меня счастливо вздрогнуть и замереть от
красотыслова, а вот фальши у него более чем достаточно. Ярчайшимпримером
является употребление слова "рот" применительно ссобаке. Бог с тем, что
"царапнуть
рот" невозможно, это лишьодин из тысяч толстовских ляпов. Но ведь рассказ
написан
длядетей, в массе своей деревенских, которые весьма строгоразличают
понятия: лицо
и морда, рот и пасть. Вспомните Чехова:"...и стала ейной мордой меня в харю
тыкать".
У селедки --морда, у Ваньки — харя. Только так, и не иначе. Одно беда --слово
"пасть"
создает представление о злобном хищнике, оно тоженеприменимо к собственной
собаке.
Положение складываетсябезвыходное, нужного слова нет. В том и заключается
задачаписателя — найти слово, когда его нет. Лев Толстой эту задачудаже не
попытался
решать. Однажды, перечитывая Пришвина, я остановился на описаниииграющей
лисы.
"Пастишка разинута," — вот оно, слово! Не знаю,какой кровью далось оно
Пришвину,
возможно, выплеснулось самобезо всякого труда. "Читателя не интересует
писательский
пот",-- говорил Максим Горький. Важен реультат. Михаил Пришвин --писатель,
Лев
Толстой — халтурщик. Кстати, если подставить пришвинское слово в
толстовскийрассказец, то получится еще хуже, чем было.
Единственноеправильное
слово в куче мусора будет звучать особенно фальшиво.За примерами не надо далеко
ходить. В романе "Война и мир" ЛевНиколаевич употребляет красивое слово
"гвоздить",
употребляетнудно и настойчиво, раза четыре кряду, чтобы всякий
доспелзаметить, как
он, граф Толстой черпает в народной речи. И отэтого повторения слово гаснет,
превращаясь в нечто скверное. е) Есть еще один вид текстуальной ошибки --
откровеннаяреникса, случайно проскользнувшая в тексте. Нечто вроде фразыиз
рассказика "Гроза": "Катя взяла Машу на спину, сняла чулки,перешла речку..."
Хвала
аллаху, подобные ляпы даже у Толстоговстречаются не слишком часто, во
всяком
случае, в рассказе"Черепаха" их нет. Чтобы сохранить объективность,
следует
обратиться и квзрослым сочинениям Толстого, проверить, правда ли и там
стольвелико
количество ляпов. Снимаю с полки первый попавшийся том,открываю наугад. Первые
три
предложения вполне ординарны. А вотчетвертое — шедевр: "Она уже не плакала,
но,
облокотив своееще красивое худое лицо, уставилась глазами на догоравшую свечуи
думала о том, зачем она вышла замуж, зачем столько солдатнужно, и о том еще,
как бы
ей отплатить столяровой жене".Полный набор преступлений против русского
языка!
Теперь стоитпоглядеть, что это я процитировал... "Поликушка" — не читал
и,теперь уже
ясно, что читать не буду. Делаю вторую попытку. Палец сходу упирается
в
нечтомонструазное: "Пятое то, что в нашем обществе, где влюблениемежду
молодым
мужчиной и женщиной, имеющее в основе все-такиплотскую любовь, возведено в
высшую поэтическую цель стремленийлюдей, свидетельством чего служит все
искусство
и поэзия нашегообщества, молодые люди лучшее время своей жизни
посвящают:мужчины на выглядывание, приискивание и овладевание
наилучшимипредметами любви в форме любовной связи или брака, а женщины
идевушки — на заманиванье и вовлечение мужчин в связь илибрак".
Комментарии
излишни. Более густую смесь канцелярита спсевдонаучной терминологией трудно
себе
представить. Мне могут возразить, что данное чудовище взято не
изхудожественного текста, а из послесловия к "Крейцеровойсонате".
Однако, я
глубоко убежден, что у художника все должнобыть художественно, иначе это не
художник. Интереса радизагляните в собрание сочинений Дмитрия Менделеева. Даже
в
самыхспециальных работах вы увидите образцы блестящего русскогоязыка.
Труды
Марковникова, Кучерова, Бородина можно смелоотнести к вершинам изящной
словесности. Александр Энгельгардтодинаково художественно писал и
очерки для
журнала"Современник", и статьи об амидах неорганических кислот. Причемтакое
положение было не только в русской литературе. "Lettreschoisies" Ги Патена
являются
вершиной французской литературы,без них невозможно представить ни
творчество
Сирано деБержерака, ни утонченные "Письма" мадам де Совиньи. А ведьПатен
был
врачом, перед нами специальные научные труды! ЛуиПастер был избран в Академию
не
за научное содержание своихработ, а за их блестящее литературное
оформление.
Один лишьЛев Толстой позволяет ставить себе двойную планку и
гнатьзаведомую
халтуру. И наконец, чтобы больше не возвращаться к текстуальномуанализу,
скажем
несколько слов о богатстве языка. Давноизвестно, что самый богатый
словарный
запас среди русскихписателей у Александра Сергеевича Пушкина — более сорока
тысячслов. (Под словарным запасом литератора понимается список
слов,употребленных
им в письменном виде). И почему-то исследователистыдливо умалчивают о
словаре
Льва Толстого. Можно подумать,что эти данные просто засекречены. Лишь
однажды
я нашелупоминание, что активный словарь В.И. Ленина превышает таковойу Льва
Толстого. Выясняется, что не так это и трудно --превзойти Льва
Толстого.
Самый грубый анализ даетприблизительную цифру: что-то около пятнадцати
тысяч
слов, авозможно даже и меньше. Смешно сказать, но мой словарный запасв два
раза
больше, нежели у Льва Толстого. Однако, слова словами, но не менее
важно, что
этимисловами сказано. Поэтому, переходим к разбору сюжетов. Вернемся к
рассказу
"Черепаха" и рассмотрим его структуру.Нетрудно заметить, что перед нами научнопопулярное
сочинение,повествующее о том, сколь разнообразно семейство черепах,
и
чемчерепахи отличаются от прочих животных. К очерку о черепахахнасильно
прилеплена охотничья байка о том, как злобная черепаха"царапнула рот" бедной
собачке. То есть, автор умудрилсяразвалить крошечное сочинение на две
нестыкующиеся части. Еслиэто называется писательским мастерством, то что
тогдаграфомания? Для сравнения приведу научно-популярный рассказ для
детей,который мне кажется образцом подобного рода литературы. Текстапод рукой
нет,
поэтому цитирую по памяти:Виталий БИАНКИ. ЛИС И МЫШОНОК — Мышонок,
Мышонок, почему у тебя нос грязный? — Землю копал. — Зачем землю
копал? --
Норку делал. — Для чего норку делал? — От тебя, Лис, прятаться. --
Мышонок,
Мышонок, ведь я тебя подстерегу. — А у меня в норке спаленка. — Кушать
захочешь -
- вылезешь. — А у меня в норке кладовочка. — Мышонок, Мышонок, я твою
нору
разрою! — А я от тебя в отнорочек, да и был таков! Обратите внимание,
рассказ
Виталия Бианки при той женаучно-популярной нагрузке впятеро короче нежели
сочинение ЛьваТолстого. Это целостная вещь с лихо закрученной
детективнойинтригой, пятилетний читатель следит за приключениями мышонка идаже
не
замечает, что перед ним статья "О строении нор полевыхгрызунов". Так мастер
обходится
с сюжетом, органично соединяянесоединимое. Разламывающийся сюжет вообще
характерен для Льва Толстого,хотя в детских произведениях, переполненных
отчаяннойдидактикой, он особенно заметен (Вспомним, к примеру,
рассказ"Пожарные
собаки", который пришлось читать в первом классе).Встречается этот грех и
в
"сериозных" произведениях. Повесть"Хаджи Мурат" словно в наручники закована в
цветкататарника, который не удалось включить в букет. Образ колючегоцветка
действительно удачен, но то, как он подносится читателю,повергает в дрожь.
Прежде
всего нам сообщают моральпроизведения, далее следует сама история,
затем
моральповторяется второй раз, для идиотов. А ведь можно было вплестинепокорную
колючку в ткань повести и создать по-настоящемухудожественное
произведение...
только зачем это Льву Толстому?Для сельской местности сойдет и так.
Катастрофическое неумение строить сюжет приводит к тому,что мысль автора
приходится дополнительно пояснять (насовременном жаргоне это
называется
"давать объяснения угазетного киоска"). Таким образом является на свет
кошмаршкольников — последние полсотни страниц "Войны и мира" или тосамое
Послесловие к "Крейцеровой сонате", которое здесь ужецитировалось.
Подумать
только, полутора тысяч страниц нехватило графу, чтобы высказать свои мысли!
Весь
Платон мог быуместиться на этих страницах! Шекспиру, чтобы создать
громаду"Гамлета" потребовалась площадь в двадцать раз меньшая! НедаромЛев
Толстой
так ненавидел Шекспира; умненькая, поучающаябездарность всегда ненавидит
гения,
способного одной строкойсделать то, для чего бездарности не хватит "томов
премногих".
С моей стороны было бы опрометчиво, прочитав лишь десятоктомов из
бесконечного
девяностотомника, делать глобальныевыводы о толстовских сюжетах, но все же
рискну
заявить, что нив одном из своих произведений Толстой не вышел за
рамкилинейного
повествовательного сюжета, и всякая толстовская вещьесть лишь иллюстрация к
очередной авторской мысли. Особеннопечально в этом плане выглядит "Анна
Каренина". Железныешарниры сюжета выпирают из-под каждой строчки: семья
такая,семья этакая, семья разэтакая... Восемьсот восемьдесят странициллюстраций
к
единственной мыслишке, высказанной в первом жеабзаце: "Все счастливые
семьи
похожи друг на друга, каждаянесчастливая семья несчастлива по-своему". К
тому
же,процитированная максима тоже весьма сомнительна. Достаточновспомнить
разные
представления о счастье у Обломова и Штольца,как толстовская мысль
опрокинется.
Конечно, если пониматьсчастье так: "Я в розовом чепце и муж — приличный
блондин,сидим и отражаемся в никелированном чайнике", то Л.H. Толстойбудет
прав.
Но неужто кто-то поверит, будто счастье стольпримитивная штука? NB.
Отложил
работу над статьей, раскрыл Толстого ипрочитал повесть "Семейное
счастье". Та
же беспомощнаяскукопись, те же фарисейские поучения. Счастье
понимаетсяединственным возможным способом: "Я в розовом чепце..." Сюжетпрям
как
топографическая линейка. И зачем Лев Николаевич бросилвоенную карьеру? говорят,
он
был неплохим топографом. А вотобразчик стиля: "...подумала я, с
счастливым
напряжением вовсех членах..." Впрочем, бог с ним, с сюжетом. Не будем
слишком
строги кТолстому; как умеет, так и пишет, в меру таланта. Переходим
кследующему
пункту программы: образам и идеям (по-моему, влитературе одно от другого
неотделимо, и только школьныеучителя умеют изучать их пораздельности).
Уж
здесь-тояснополянский старец должен быть в своей тарелке. "Сейтеразумное,
доброе,
вечное", — по общему мнению сказано о нем.Итак, приступим. Наш образцовый
рассказ предоставляет для анализаединственный образ — рассказчика. Образ
этот
оставляет весьматягостное впечатление. Сначала лирический герой
разглядываетчерепаху, а удовлетворив любознательность, бросает ее
(Нешвыряет, а
именно с полным безразличием кидает живое существона землю, не озаботившись
мыслью, что тому может быть больно).Потом он второй раз бросает черепаху, а в
конце
повествованияповоляет зарыть ее в землю. Толстому в голову не приходит, чтораз
внутри, под скорлупой, "что-то черное и живое", то к немуследовало бы отнестись
побережней. Не знаю, может ли болотнаячерепаха выбраться из-под земли,
но
читать эти строкимучительно. По аналогии мне вспоминается эпизод из
повестиГорького "Детство". Хоронят мать, и осиротевший Алеша смотрит,как
возятся в
могильной яме случайно попавшие туда лягушки.Потом, когда могила уже
зарыта,
мальчик спрашивает у деда, чтостанет с лягушками. "Выберутся", — безразлично
отвечает
тот.Какая бездна чувств скрыта в этом небольшом отрывке, инасколько
бессмысленна сцена, описанная Толстым! В ней нетничего, кроме неосознанной
жестокости. Лев Николаевич в своих детских произведениях создал
целуюгалерею
образов, пробуждающих в читателе все самое дурное, чтоможет быть сокрыто в
душе.
По счастью, дети достаточноустойчивы к дурному влиянию, они с
редким
упорствомпеределывают знаменитую сказку "Три медведя", позволяя медведямдогнать
юную мерзавку, учинившую разгром в медвежьем доме.Далее они либо
перевоспитывают ее, заставляя починитьсломанное, либо просто поступают, как
должен поступать всякийпорядочный медведь с хулиганствующими девицами. А
содержаниесказки "Волк и мужик" столь мерзостно, что она
попростуисключена из
круга детского чтения, во всяком случае, я невидел ни одной детской
книжки, где эта
сказка была бынапечатана. А ведь в ту пору Ушинским уже была написана
"Слепаялошадь", а Погорельским "Черная курица", Даль занималсяобработкой
народных сказок, Тургенев написал "Воробья", тоесть, великому писателю было
у кого
поучиться. Особо тягостное впечатление оставляет рассказ "Косточка",словно
в
насмешку носящий подзаголовок "быль". Довольноединственной фразы: "Перед
обедом мать сочла сливы и видит,одной нет". Что же это за мелочная крохоборка,
пе
...Закладка в соц.сетях
