Статьи, заметки, очерки

Святослав Логинов Статьи, заметки, очерки Содержание:1. Графы и
графоманы,
или Почему я не люблю Льва Толстого.2. К вопросу о классификации европейских
драконов.3. Винегрет на вкус и цвет.4. Чаша цикуты.5. Какой ужас!6. Моя
Публичка.7. Марш-бросок по ягодным палестинам. 8. Бывало пекли блины.9.
Обойдемся без итогов.10. Мемурашки.11. Пышка и пончик.12.
Несколько
мыслей о предстоящей реформе русского языка.13. Похититель детей.14. Споры
о вкусе устриц.15. Русские народные сказки.16. Глубокая область
негативной
энергии. 17. Огородные рассказы. Святослав Логинов. О графах и графоманах
или
Почему я не люблю Льва Толстого Прежде чем начать рассуждение о творчестве
Льва
Толстогонеобходимо сформулировать несколько до идиотизма элементарныхистин:
а)
Дети наше будущее. б) Нельзя быть хорошим человеком, если ты
ненавидишьдетей.
в) Нельзя работать с детьми, если ты не умеешь этогоделать. г) Для
детей все
должно быть сделано как для взрослых, ногораздо лучше. Отсюда следуют
выводы:
Писать для детей надо как для взрослых, но гораздо лучше.Взрослый, наткнувшись
на
плохую книгу, пожмет плечами иотбросит поделку. Ребенок беззащитен перед
графоманом, плохаякнига может его просто-напросто покалечить. Писателя
прежде
всего следует оценивать по тем егопроизведениям, что адресованы детям.
Можно
как угодноотноситься к Гоголю, Тургеневу или Достоевскому, но они строчкине
написали для детей, и ваше мнение останется вашим личныммнением, от
которого у
этих писателей ничего не убавится и неприбавится. (Для справки: я нежно люблю
Гоголя,
весьма холодноотношусь к Тургеневу, а Достоевский, по-моему, слишком
страшен,чтобы
любить его книги, и слишком громаден, чтобы оценивать еготерминами: Нравится —
Не
нравится). Если же литератор писал для детей, у нас
появляетсяобъективный
критерий оценки. Можно разбирать произведенияДмитрия Нарксисовича МаминаСибиряка,
находить достоинства инедостатки в его романах, но достаточно
прочесть
чистейшие,прозрачнейшие "Аленушкины сказки", и все станет на свои места.Сейчас
модно поругивать Максима Горького, однако прочтите"Воробьишку" или
"Ивана
Дурака" и вы увидите настоящегописателя. Владимир Маяковский умерял ради
детей
свой бас иособо тщательно занимался "добычей радия", подбирая слова
длядетских
стихов. Там вы не найдете "Последних дней Донца", какиевстречаются в других
его
произведениях. Значит, Маяковскийпоэт, а все прочее — наносное. При желании
можно
найти ляпы инебрежности в произведениях Аксакова или Гаршина,
однако,"Аленький
цветочек" и "Лягушка путешественница" — безупречны.Если бы А.H. Толстой
ограничился тем, что написал "ПетраПервого" и "Хождение по мукам", а Шолохов
не
создал ничего,кроме "Тихого Дона", то было бы весьма трудно решить,
ктоявляется
лучшим русским писателем ХХ века. Но Шолохов написал"Нахаленка", а Толстой
—
"Приключения Буратино", "Сорочьисказки", "Рассказы и сказки для детей"... и я
попрежнему
незнаю, кому отдать первое место. Склоняюсь в пользу Толстого,
ноисключительно по количеству написанного. А как оцениватьБулгакова я не
знаю,
Булгаков не писал для детей. И последнее. Гением является тот человек,
который
пишетдля взрослых как для детей. Александр Сергеевич Пушкин несоздал ни
единой
строки, адресованной детям, однако, все егосказки, даже такая взрослая вещь
как
"Руслан и Людмила",немедленно стали детским чтением. Значит, в русской
литературеимеется по меньшей мере один несомненный гений. С этих же
позиций я
собираюсь оценивать и "творчество"сиятельного графа Толстого, Льва Николаевича.

Во
всех случаях,где можно я буду ограничиваться разбором
произведенийадресованных детям, а к прочим сочинениям аппелировать лишь
дляполучения дополнительной информации. Сразу уточню, что кроме "Рассказов
из
Азбуки" и "Русскихкниг для чтения" мною у Льва Толстого прочитаны: рассказ
"Послебала"; романы "Война и мир", "Анна Каренина", "Воскресенье";повести
"Детство. Отрочество. Юность", "Казаки", "ХаджиМурат", комедия "Плоды
просвещения". Мне могут сказать, чтоэтого мало, что следовало бы прежде
прочитать
"Холстомера" или"Семейное счастье". На это отвечу, что для того, чтобы
оценитьсвежесть осетрины вовсе не обязательно съедать всего осетрацеликом.
Для
подробного разбора я выбрал рассказ "Черепаха",помещенный в "Третью русскую
книгу для чтения". Этот рассказ яприведу здесь целиком:Лев ТОЛСТОЙ. ЧЕРЕПАХА.
(рассказ) Один раз я пошел с Мильтоном на охоту. Подле леса он началискать,
вытянул
хвост, поднял уши и стал принюхиваться. Яприготовил ружье и пошел за
ним. Я
думал, что он ищеткуропатку, фазана или зайца. Но Мильтон не пошел в лес,
а вполе.
Я шел за ним и глядел вперед. Вдруг я увидал то, что онискал. Впереди его
бежала
небольшая черепаха величиною с шапку.Голая темно-серая голова на длинной
шее
была вытянута какпестик; черепаха широко перебирала голыми лапами, а спина
еевся
была покрыта корой. Когда она увидала собаку, она спрятала ноги и голову
иопустилась на траву, так что видна была только одна скорлупа.Мильтон схватил
ее и
стал грызть, но не мог прокусить ее,потому что у черепахи на брюхе такая же
скорлупа,
как и наспине. Только спереди, сзади и сбоков есть отверстия, куда
онапропускает
голову, ноги и хвост. Я отнял черепаху у Мильтона и рассмотрел, как у
нееразрисована спина, и какая скорлупа, и как она туда прячется.Когда держишь
ее в
руках и смотришь под скорлупу, то тольковнутри как в подвале, видно что-то
черное и
живое. Я бросилчерепаху на траву и пошел дальше, но Мильтон не хотел
ееоставить,
а нес в зубах за мною. Вдруг Мильтон взвизгнул ипустил ее . Черепаха у
него во рту
выпустила лапу и царапнулаему рот. Он так рассердился на нее за это, что стал
лаять
иопять схватил ее и понес за мною. Я опять велел бросить, ноМильтон не
слушался
меня. Тогда я отнял у него черепаху ибросил. Но он не оставил ее. Он
стал
торопиться лапами подленее рыть яму. И когда вырыл яму, то лапами завалил
в
ямучерепаху и закопал землею. Черепахи живут и на земле, и в воде, как
ужи и
лягушки.Детей они выводят яйцами, и яйца кладут на земле, и
невысиживают их, а
яйца сами, как рыбья икра лопаются — ивыводятся черепахи. Черепахи
бывают
маленькие, не большеблюдечка, и большие, в три аршина длины и весом в 20
пудов.Большие черепахи живут в морях. Одна черепаха в весну кладет сотни
яиц.
Скорлупа черепахи-- это ее ребра. Только у людей и других животных ребра
бываюткаждое отдельно, а у черепахи ребра срослись в скорлупу.Главное же
то, что у
всех животных ребра бывают внутри, подмясом, а у черепахи ребра сверху, а
мясо под
ними. Вот и весь рассказ. В книге он занимает ровно сорок шестьстрок. В
этих сорока
шести строчках, словно свет в дивноограненном алмазе собраны, кажется,
все
возможные языковые исюжетные ляпы. Начнем, как водится, с мелочей, с того,
чтоназывается у литераторов блохами. Это — мелкие, досадные илегко
исправимые
ляпчики. а) Повтор слов. Читателю предоставляется самому посчитать,сколько
раз граф
употребил на сорока шести строках слово "она"или "была". Отмечу лишь
удивительную
парность повторов: в концепервого абзаца в одном предложении употреблены слова
"голая" и"голыми" (в том же предложении — дважды "она"). В
концетретьего абзаца
дважды фигурирует слово "лапами". В том жеабзаце Мильтон "пустил", потому
что
черепаха "выпустила", тамже два раза подряд слово "опять". Примеров можно
накопать
еще,но не будем занудничать. б) Тавтологии. Скрытая тавтология весьма
распространеннаяошибка неопытных и плохих литераторов. "...небольшая
черепахавеличиною с шапку" — классический пример подобного ляпа. Еслиуказаны
размеры (с шапку), то зачем говорить, что они невелики?Или граф хочет
сказать, что
для болотной черепахи вырастивеличиной с шапку, значит быть небольшой?

Но это
ужеоткровенное вранье. в) Паразитные рифмы. "Вдруг я увидал то, что он
искал." Давы
поэт, Лев Николаевич! г) Двусмысленности. "Голая темно-серая голова на
длиннойшее
была вытянута как пестик", — даже из контекста невозможнопонять, что имел в
виду
автор. Была ли голова вытянутой формы,или голова вместе с вытянутой шеей
напоминали
собой пестик? Незнаю, стоит ли предлагать читателю подобные шарады...
толькоесли
специально сочиняешь каламбур. Есть еще одна разновидность
двусмысленности,
когданесложно понять, что имел в виду автор. Однако, подобные ляпыеще более
неприятны, нежели предыдущие. Психологиячитательского восприятия
такова, что
человек сохраняет вкратковременной памяти последнее из значащих
слов,встретившихся в тексте, и соотносит его с
ближайшимместоимением, если
оно совпадает по грамматической форме.Читаем: "...спина ее вся была покрыта
корой.
Когда она увидаласобаку, она спрятала ноги..." На этом месте читатель
гулкоикает и
начинает отчаянно соображать, откуда у коры взялисьноги. Затем он
припоминает, что
в тексте еще фигурировала спинаи пытается представить спину, увидевшую собаку.
Затем, если учитателя хорошая память, припоминается "шея", "голова",
"шапка"(это все
претенденты на обладание ногами). Лишь затем в тексте,который приходится
сканировать в обратном порядке, следует"черепаха". Весь этот процесс занимает
десятые доли секунды иосознается как краткая мучительная судорога в процессе
чтения.Не знаю, должно ли чтение доставлять радость, но я твердоуверен,
что оно не
должно представлять из себя цепь мучительныхсудорог. А то, что перед нами именно
цепь, сомнений нет, насорока шести строчках один и тот же ляп повторен шесть
(!)
раз.Особенно хорошо смотрится сочетание: "...царапнула рот. Он
такрассердился..." д)
Мусорные слова. Подобно тому, как бывает чистая инеряшливая речь, бывает
также
чистый и неряшливый текст.Большое количество слов, не несущих
смысловой
нагрузкивоспринимается в тексте подобно косноязычной
речи,переполненной
словечками типа: "вот", "значит", "блин"... И то,и другое свидетельствует об
отсутствии
культуры. Какой жеобразец культуры являет Лев Николаевич Толстой? "Он
такрассердился на нее за это, что стал лаять, и опять схватил ее ипонес за
мною". В
данном предложении восемнадцать слов.Смысловую нагрузку несут слова:
"рассердился", "лаять","схватил", "понес" и, отчасти, "он". То есть, пять
слов
извосемнадцати. Все остальное — мусор. Может ли считатьсякачественным
текст, на
восемьдесят процентов состоящий измусора? Поэт призывал: "Правилу следуй
упорно:
чтобы словамбыло тесно, мыслям просторно". К мыслям мы еще вернемся,
асколь
просторно словам в сочинениях Льва Николаевича,по-видимому, ясно.
Некогда мне
довелось прочесть статью о том,насколько большое количество подтекста
вложено
Пушкиным встроку: "Зима. Крестьянин, торжествуя..." Ничего подобного я ниразу
не
встретил у Толстого. Один слой восприятия, дидактика вчистом виде. "Сиди, Петя,
долго
в шкапу за то что ты трус". Среди мусорных слов особое место занимает
словечко"вдруг". Оно резко снижает смысловую насыщенность текста, авторкак бы
предупреждает читателя: "Сейчас я буду тебя удивлять"."Валяй!" — зевает
читатель,
устраиваясь поудобнее. С этогомгновения его уже ничем не удивить, ему
все
неинтересно. УВиталия Бианки есть специальный рассказ,
посвященныйупотреблению слова "вдруг" в описаниях природы. В природе
всесовершается вдруг, и именно поэтому автор должен найти иныеслова, иначе
текст не
будет восприниматься. Как заметил сам ЛевТолстой: "Пугает, а не страшно". В
рассказе
"Черепаха" слово"вдруг" употреблено два раза, но и в других
текстах,посвященных
природе, Лев Николаевич, ничтоже сумняшеся,употребляет этот злейший из
паразитов. е) Подбор правильного слова. Здесь мы уже переходим отремесла
к
искусству. Единое фальшивое слово способно разрушитьвпечатление от целой,
прекрасно написанной страницы. "Единождысолжешь, кто тебе поверит?" И в то
же
время, точное,единственно верное слово оказывает волшебное действие,
оживляяпридуманный писателем мир. Воистину, "вначале было слово". Покрайней
мере,
для литературы это утверждение абсолютно. Я не помню случая, чтобы хоть
одна
строка Льва Толстогозаставила меня счастливо вздрогнуть и замереть от
красотыслова, а вот фальши у него более чем достаточно. Ярчайшимпримером
является употребление слова "рот" применительно ссобаке. Бог с тем, что
"царапнуть
рот" невозможно, это лишьодин из тысяч толстовских ляпов. Но ведь рассказ
написан
длядетей, в массе своей деревенских, которые весьма строгоразличают
понятия: лицо
и морда, рот и пасть. Вспомните Чехова:"...и стала ейной мордой меня в харю
тыкать".

У селедки --морда, у Ваньки — харя. Только так, и не иначе. Одно беда --слово
"пасть"
создает представление о злобном хищнике, оно тоженеприменимо к собственной
собаке.
Положение складываетсябезвыходное, нужного слова нет. В том и заключается
задачаписателя — найти слово, когда его нет. Лев Толстой эту задачудаже не
попытался
решать. Однажды, перечитывая Пришвина, я остановился на описаниииграющей
лисы.
"Пастишка разинута," — вот оно, слово! Не знаю,какой кровью далось оно
Пришвину,
возможно, выплеснулось самобезо всякого труда. "Читателя не интересует
писательский
пот",-- говорил Максим Горький. Важен реультат. Михаил Пришвин --писатель,
Лев
Толстой — халтурщик. Кстати, если подставить пришвинское слово в
толстовскийрассказец, то получится еще хуже, чем было.
Единственноеправильное
слово в куче мусора будет звучать особенно фальшиво.За примерами не надо далеко
ходить. В романе "Война и мир" ЛевНиколаевич употребляет красивое слово
"гвоздить",
употребляетнудно и настойчиво, раза четыре кряду, чтобы всякий
доспелзаметить, как
он, граф Толстой черпает в народной речи. И отэтого повторения слово гаснет,
превращаясь в нечто скверное. е) Есть еще один вид текстуальной ошибки —
откровеннаяреникса, случайно проскользнувшая в тексте. Нечто вроде фразыиз
рассказика "Гроза": "Катя взяла Машу на спину, сняла чулки,перешла речку..."
Хвала
аллаху, подобные ляпы даже у Толстоговстречаются не слишком часто, во
всяком
случае, в рассказе"Черепаха" их нет. Чтобы сохранить объективность,
следует
обратиться и квзрослым сочинениям Толстого, проверить, правда ли и там
стольвелико
количество ляпов. Снимаю с полки первый попавшийся том,открываю наугад. Первые
три
предложения вполне ординарны. А вотчетвертое — шедевр: "Она уже не плакала,
но,
облокотив своееще красивое худое лицо, уставилась глазами на догоравшую свечуи
думала о том, зачем она вышла замуж, зачем столько солдатнужно, и о том еще,
как бы
ей отплатить столяровой жене".Полный набор преступлений против русского
языка!
Теперь стоитпоглядеть, что это я процитировал... "Поликушка" — не читал
и,теперь уже
ясно, что читать не буду. Делаю вторую попытку. Палец сходу упирается
в
нечтомонструазное: "Пятое то, что в нашем обществе, где влюблениемежду
молодым
мужчиной и женщиной, имеющее в основе все-такиплотскую любовь, возведено в
высшую поэтическую цель стремленийлюдей, свидетельством чего служит все
искусство
и поэзия нашегообщества, молодые люди лучшее время своей жизни
посвящают:мужчины на выглядывание, приискивание и овладевание
наилучшимипредметами любви в форме любовной связи или брака, а женщины
идевушки — на заманиванье и вовлечение мужчин в связь илибрак".
Комментарии
излишни. Более густую смесь канцелярита спсевдонаучной терминологией трудно
себе
представить. Мне могут возразить, что данное чудовище взято не
изхудожественного текста, а из послесловия к "Крейцеровойсонате".
Однако, я
глубоко убежден, что у художника все должнобыть художественно, иначе это не
художник. Интереса радизагляните в собрание сочинений Дмитрия Менделеева. Даже
в
самыхспециальных работах вы увидите образцы блестящего русскогоязыка.
Труды
Марковникова, Кучерова, Бородина можно смелоотнести к вершинам изящной
словесности. Александр Энгельгардтодинаково художественно писал и
очерки для
журнала"Современник", и статьи об амидах неорганических кислот. Причемтакое
положение было не только в русской литературе. "Lettreschoisies" Ги Патена
являются
вершиной французской литературы,без них невозможно представить ни
творчество
Сирано деБержерака, ни утонченные "Письма" мадам де Совиньи. А ведьПатен
был
врачом, перед нами специальные научные труды! ЛуиПастер был избран в Академию
не
за научное содержание своихработ, а за их блестящее литературное
оформление.

Один лишьЛев Толстой позволяет ставить себе двойную планку и
гнатьзаведомую
халтуру. И наконец, чтобы больше не возвращаться к текстуальномуанализу,
скажем
несколько слов о богатстве языка. Давноизвестно, что самый богатый
словарный
запас среди русскихписателей у Александра Сергеевича Пушкина — более сорока
тысячслов. (Под словарным запасом литератора понимается список
слов,употребленных
им в письменном виде). И почему-то исследователистыдливо умалчивают о
словаре
Льва Толстого. Можно подумать,что эти данные просто засекречены. Лишь
однажды
я нашелупоминание, что активный словарь В.И. Ленина превышает таковойу Льва
Толстого. Выясняется, что не так это и трудно --превзойти Льва
Толстого.
Самый грубый анализ даетприблизительную цифру: что-то около пятнадцати
тысяч
слов, авозможно даже и меньше. Смешно сказать, но мой словарный запасв два
раза
больше, нежели у Льва Толстого. Однако, слова словами, но не менее
важно, что
этимисловами сказано. Поэтому, переходим к разбору сюжетов. Вернемся к
рассказу
"Черепаха" и рассмотрим его структуру.Нетрудно заметить, что перед нами научнопопулярное
сочинение,повествующее о том, сколь разнообразно семейство черепах,
и
чемчерепахи отличаются от прочих животных. К очерку о черепахахнасильно
прилеплена охотничья байка о том, как злобная черепаха"царапнула рот" бедной
собачке. То есть, автор умудрилсяразвалить крошечное сочинение на две
нестыкующиеся части. Еслиэто называется писательским мастерством, то что
тогдаграфомания? Для сравнения приведу научно-популярный рассказ для
детей,который мне кажется образцом подобного рода литературы. Текстапод рукой
нет,
поэтому цитирую по памяти:Виталий БИАНКИ. ЛИС И МЫШОНОК — Мышонок,
Мышонок, почему у тебя нос грязный? — Землю копал. — Зачем землю
копал? —
Норку делал. — Для чего норку делал? — От тебя, Лис, прятаться. —
Мышонок,
Мышонок, ведь я тебя подстерегу. — А у меня в норке спаленка. — Кушать
захочешь -
- вылезешь. — А у меня в норке кладовочка. — Мышонок, Мышонок, я твою
нору
разрою! — А я от тебя в отнорочек, да и был таков! Обратите внимание,
рассказ
Виталия Бианки при той женаучно-популярной нагрузке впятеро короче нежели
сочинение ЛьваТолстого. Это целостная вещь с лихо закрученной
детективнойинтригой, пятилетний читатель следит за приключениями мышонка идаже
не
замечает, что перед ним статья "О строении нор полевыхгрызунов". Так мастер
обходится
с сюжетом, органично соединяянесоединимое. Разламывающийся сюжет вообще
характерен для Льва Толстого,хотя в детских произведениях, переполненных
отчаяннойдидактикой, он особенно заметен (Вспомним, к примеру,
рассказ"Пожарные
собаки", который пришлось читать в первом классе).Встречается этот грех и
в
"сериозных" произведениях. Повесть"Хаджи Мурат" словно в наручники закована в

пролог-эпилоговуюраму, где автор ударяется в воспоминания при виде

цветкататарника, который не удалось включить в букет. Образ колючегоцветка
действительно удачен, но то, как он подносится читателю,повергает в дрожь.
Прежде
всего нам сообщают моральпроизведения, далее следует сама история,
затем
моральповторяется второй раз, для идиотов. А ведь можно было вплестинепокорную
колючку в ткань повести и создать по-настоящемухудожественное
произведение...
только зачем это Льву Толстому?Для сельской местности сойдет и так.
Катастрофическое неумение строить сюжет приводит к тому,что мысль автора
приходится дополнительно пояснять (насовременном жаргоне это
называется
"давать объяснения угазетного киоска"). Таким образом является на свет
кошмаршкольников — последние полсотни страниц "Войны и мира" или тосамое
Послесловие к "Крейцеровой сонате", которое здесь ужецитировалось.
Подумать
только, полутора тысяч страниц нехватило графу, чтобы высказать свои мысли!

Весь
Платон мог быуместиться на этих страницах! Шекспиру, чтобы создать
громаду"Гамлета" потребовалась площадь в двадцать раз меньшая! НедаромЛев
Толстой
так ненавидел Шекспира; умненькая, поучающаябездарность всегда ненавидит
гения,
способного одной строкойсделать то, для чего бездарности не хватит "томов
премногих".
С моей стороны было бы опрометчиво, прочитав лишь десятоктомов из
бесконечного
девяностотомника, делать глобальныевыводы о толстовских сюжетах, но все же
рискну
заявить, что нив одном из своих произведений Толстой не вышел за
рамкилинейного
повествовательного сюжета, и всякая толстовская вещьесть лишь иллюстрация к
очередной авторской мысли. Особеннопечально в этом плане выглядит "Анна
Каренина". Железныешарниры сюжета выпирают из-под каждой строчки: семья
такая,семья этакая, семья разэтакая... Восемьсот восемьдесят странициллюстраций
к
единственной мыслишке, высказанной в первом жеабзаце: "Все счастливые
семьи
похожи друг на друга, каждаянесчастливая семья несчастлива по-своему". К
тому
же,процитированная максима тоже весьма сомнительна. Достаточновспомнить
разные
представления о счастье у Обломова и Штольца,как толстовская мысль
опрокинется.
Конечно, если пониматьсчастье так: "Я в розовом чепце и муж — приличный
блондин,сидим и отражаемся в никелированном чайнике", то Л.H. Толстойбудет
прав.
Но неужто кто-то поверит, будто счастье стольпримитивная штука? NB.
Отложил
работу над статьей, раскрыл Толстого ипрочитал повесть "Семейное
счастье". Та
же беспомощнаяскукопись, те же фарисейские поучения. Счастье
понимаетсяединственным возможным способом: "Я в розовом чепце..." Сюжетпрям
как
топографическая линейка. И зачем Лев Николаевич бросилвоенную карьеру? говорят,
он
был неплохим топографом. А вотобразчик стиля: "...подумала я, с
счастливым
напряжением вовсех членах..." Впрочем, бог с ним, с сюжетом. Не будем
слишком
строги кТолстому; как умеет, так и пишет, в меру таланта. Переходим
кследующему
пункту программы: образам и идеям (по-моему, влитературе одно от другого
неотделимо, и только школьныеучителя умеют изучать их пораздельности).
Уж
здесь-тояснополянский старец должен быть в своей тарелке. "Сейтеразумное,
доброе,
вечное", — по общему мнению сказано о нем.Итак, приступим. Наш образцовый
рассказ предоставляет для анализаединственный образ — рассказчика. Образ
этот
оставляет весьматягостное впечатление. Сначала лирический герой
разглядываетчерепаху, а удовлетворив любознательность, бросает ее
(Нешвыряет, а
именно с полным безразличием кидает живое существона землю, не озаботившись
мыслью, что тому может быть больно).Потом он второй раз бросает черепаху, а в
конце
повествованияповоляет зарыть ее в землю. Толстому в голову не приходит, чтораз
внутри, под скорлупой, "что-то черное и живое", то к немуследовало бы отнестись
побережней. Не знаю, может ли болотнаячерепаха выбраться из-под земли,
но
читать эти строкимучительно. По аналогии мне вспоминается эпизод из
повестиГорького "Детство". Хоронят мать, и осиротевший Алеша смотрит,как
возятся в
могильной яме случайно попавшие туда лягушки.Потом, когда могила уже
зарыта,
мальчик спрашивает у деда, чтостанет с лягушками. "Выберутся", — безразлично
отвечает
тот.Какая бездна чувств скрыта в этом небольшом отрывке, инасколько
бессмысленна сцена, описанная Толстым! В ней нетничего, кроме неосознанной
жестокости. Лев Николаевич в своих детских произведениях создал
целуюгалерею
образов, пробуждающих в читателе все самое дурное, чтоможет быть сокрыто в
душе.

По счастью, дети достаточноустойчивы к дурному влиянию, они с
редким
упорствомпеределывают знаменитую сказку "Три медведя", позволяя медведямдогнать
юную мерзавку, учинившую разгром в медвежьем доме.Далее они либо
перевоспитывают ее, заставляя починитьсломанное, либо просто поступают, как
должен поступать всякийпорядочный медведь с хулиганствующими девицами. А
содержаниесказки "Волк и мужик" столь мерзостно, что она
попростуисключена из
круга детского чтения, во всяком случае, я невидел ни одной детской
книжки, где эта
сказка была бынапечатана. А ведь в ту пору Ушинским уже была написана
"Слепаялошадь", а Погорельским "Черная курица", Даль занималсяобработкой
народных сказок, Тургенев написал "Воробья", тоесть, великому писателю было
у кого
поучиться. Особо тягостное впечатление оставляет рассказ "Косточка",словно
в
насмешку носящий подзаголовок "быль". Довольноединственной фразы: "Перед
обедом мать сочла сливы и видит,одной нет". Что же это за мелочная крохоборка,
пересчитывающаясливы! Конечно, если это самые первые в году, еще
счетныесливы,
то можно и не считая заметить пропажу одной штуки, нонеужели у Толстого не
хватило
элементарного благоговения передматерью, чтобы не выводить ее этаким Плюшкиным
в
юбке? Ведьдостаточно было написать что-то вроде: "Мама сразу увидела, чтоодной
сливы не хватает..." — и все стало бы на свои места.Порок в лице Вани был
бы
посрамлен, а образ матери не опошлен,ведь на то она и мама, чтобы все знать и
все
видеть. Напоследок бегло глянем на персонажей
взрослыхпроизведений
классика. Дело привычное, сочинения на тему"Образ князя Андрея"
приходилось
вымучивать еще в школе. Особоеместо в этом образе занимает "небо над
Аустерлицем",
повидавкоторое князь Андрей уже не мог жить как прежде, ибо высокоенебо с
ползущими облаками постоянно было перед его взором.Однако, противу общего
мнения небо не прибавило князю ни награн человечности, а лишь каплю
презрения к
человеческойсуетливости; даже рождение сына и смерть маленькой княгини
невыбивает
его из состояния сплина. И дело не в том, что "плакатьон не мог", а просто князь
как и
прежде остался типом полностьюпогруженным в себя, просто раньше его
обуревали
мечтыдвенадцатилетнего мальчика, а ныне он погружен в созерцаниенеба и
ожидание
"простого счастья". В обоих случаях, еслиговорить об образах, видим
нечто
примитивное и прямое какофицерская шпага. Прежнему мальчику дали другую
игрушку.
А ведьрусская литература сильна динамичными образами. Мне кажется дело
заключается в том, что Лев Толстой вовсене является писателем реалистом. Он
пишет не
людей, а типажи,не судьбы, а схемы. Выбрать наиболее типичное, освободить
отмешающего, с презрением отнестись к правде, если она несогласуется с
идеей,
насколько мне известно, это признакромантизма. Я не против романтиков, но
полагаю,
что автору надобыть последовательным. Герои Виктора Гюго до конца верны себе,и
Д'Артаньян Александра Дюма всегда остается Д'Артаньяном, зачто и любИм
многими
поколениями читателей. А Лев Толстой,написав сильфидоподобную и абсолютно
нежизненную НаташуРостову, в конце романа вспоминает, что в реальной
жизнидевочки взрослеют и становятся матерями и хозяйками. И вот онначинает
ломать
романтический образ, упихивая его в прокрустовсюжет, и успешно
справляется с
задачей, создавромантико-реалистического уродца. Наташе Ростовой
подобныеиздевательства безразличны, она никогда не была живой,
аромантически
настроенные читательницы чувствуют себя так,словно это их насилует автор.
Почитайте школьные сочинения наэту тему — обнаружите много любопытного.
Известно, что Николеньку Ростова Лев Николаевич писал сосвоего отца. Но опять
же,
Толстой вовсе не старался создатьреальный характер. Когда подлинный
Николенька
начал входить ввозраст, мать привела ему наложницу — крепостную
девушку,чтобы
мальчик, не дай бог, не занялся онанизмом, а нормальноудовлетворял свои
половые
потребности. А теперь попытайтесьприложить этот фактик к розовоголубому

образу НиколаяРостова... Я вовсе не пытаюсь осуждать Толстого с
точки
зрениянатурализма, Лев Толстой не обязан был описывать первуювнебрачную
ночь
юного барчука и несчастной девчонки, кинутойему в постель. Но ведь реальный
Николенька не был ни мерзавцем,ни пресыщенным развратником! Он был обычным
человеком своеговремени. Согласовать несогласующееся, свести противоположностив
единый живой образ — вот где задача литературы! Однако,великого прозаика
проза
жизни не интересует. "Детство. Отрочество. Юность" стоят в толстовском
наследииособняком. В свое время Гарин-Михайловский после лестныхотзывов
критики о своей повести "Детство Темы" заметил, чтовсякий грамотный человек
может
написать одну хорошую книгу --книгу о собственном детстве. Для этого надо
всеголишь
бытьчестным. Итак, что же нам сообщает честный Лев
Николаевич?Известно, что
Толстой утверждал, будто помнит себя с годовалоговозраста и, вероятно, более
позднее
детство он должен помнитьне просо событийно, но донести мысли, чувства,
переживаниямаленького ребенка. Однако, стоит открыть
автобиографичесуютрилогию
и мы увидем нечто засушенное до уровня гербария.Благовоспитанный ребенок,
даже
наедине с собой неосмеливающийся быть просто ребенком.
Добропорядочное
весельена балу, неестественно-взрослое понимание происходящего(особенно

глава

"Папа"). Даже сцена с Карлом Ивановичем кажетсянеестественной, в ней нет души,
а
просто взрослый писательвознамерился показать, как быстро меняется настоение
маленькогоребенка. Ощущение таково, что автор ничего не помнит
изсобственного
детства, а просто перечитался Руссо. Не возьмусьсудить, врал ли граф,
основываясь на
требованиях дидактики илион действительно с самого рождения был маленьким
старичком, нов любом случае вывод получается неутешительный: ни лжец,
нистаричокморалист
не способен сказать читателю хоть что-тоценное. Недаром Даниил
Хармс,
человек удивительно чуткий ковсякой фальши, именно о Льве Толстом написал
свое
язвительное:"Лев Толстой очень любил детей..." Официальные критики любят
прилагать ко Льву Толстомуопределение: "гуманист". Однако, каков же
реальный
гуманизмпервого толстовца? Вторая русская книга для чтения открывается
еще
однойбылью: "Девочка и грибы". В этом рассказе маленькая девочкапопала под
поезд,
но осталась жива, поскольку поезд проехал надней. Некогда четырехлетний автор
этих
строк оказался достаточноумен, чтобы посоветоваться с родителями, прежде чем
повторитьстоль заманчивый эксперимент. Однако, не всем так повезло какмне,
кое у
кого поезд оказывался проворней родителей. И когдапервые малолетние читатели
погибли на рельсах, Лев Толстой небросился вслед за ними под колеса, не
покончил с
собой инымспособом, он даже не запретил перепечатывать рассказ, обрекаяна
гибель все
новых и новых детей. " Мне отмщенье и аз воздам",-- годится для эпиграфа, но
применять
его к себе Толстой нежелал. Возможно, список толстовских жертв пополняется
до
сегодня. Как тут не вспомнить Достоевского и его фразу о единойслезе
ребенка.
Могут возразить, что не следует смешивать личностьписателя и его книги.
Тот же
Достоевский вдрызг проигрывался вкарты и жил на содержании у жены.
Некрасов и
Тургеневустраивали многолюдные выездные охоты с десятками загонщиков.Пушкин
также... Все это верно. И все-таки случай с Толстым выпадает изряда вон.
Пепел
Януша Корчака стучит в мое сердце. Думаю, что мною достаточно сказано о
различных сторонаххудожественного творчества сиятельного графа, хотя доводы
ипримеры можно было бы наворачивать еще и еще. Несмоненно, моевыступление
вызовет негативные отклики. Одно лишь объявленноенамерение написать
критический
отзыв о творчестве Л.H. Толстогоуже породило замечания о "слоне и Моське",
"собаке и
караване".Пусть, я к этому готов. Я жду критики, но заранее предупреждаю,что
отзывы
типа: "Все равно Толстой — великий писатель" или "Амне нравится" — никому и
ничего не
доказывают. Борис НатановичСтругацкий, чьим учеником я имею честь себя считать,
говорил:"Как бы плохо вы ни написали вашу повесть, у вас обязательнонайдутся
читатели, тысячи читателей, которые сочтут еешедевром... Как бы
хорошо вы ни
написали свою повесть,обязательно найдутся читатели, и это будут тысячи
читателей,которые сочтут ее чистым барахлом". Переиздайте
сегоднястихотворения
графа Хвостова под каким-либо псевдонимом, чтобыодиозное имя не пугало
людей, и
найдутся тысячи читателей изсамых интеллигентных кругов, которые будут искренне
восхищаться"неизвестным поэтом конца XVIII века: Коль чужд тебе талант и
скуден
дар природный Расстанься с музою, твой будет труд бесплодный. От
стихотворного
отстань ты ремесла, Ползущих на Парнас не умножай числа! Жаль, что
другой граф
не читал этих строк. Куда интереснее было бы такое мнение защищающее
ЛьваТолстого: "Да, фраза, выдранная из текста "Поликушки", длинна,переполнена
мусорными словами и грешит повторами. Да, сочетание"свое лицо" является
тавтологией.

Да, облокотить лицо нельзя,поскольку у лиц не бывет локтей, а если улечься
подбородком (нелицом!) на локоть, то получится немыслимая собачья поза.
Всеэто
верно, но и путанность фразы и все ляпы, и особенно собачьяпоза являются
лучшей
характеристикой Акулины, именно так,путанно и неосознанно она думает".
Это был
бы действительнодовод, если бы при этом фразы описывающие барыню
оказалисьвзбалмошны и экзальтированы, приказчик описывался бы
словамикраткими,
но изворотливыми, и так далее. Однако, этого нет, всеперсонажи, от барыни, до
старика
Дутлова описаны одним нуднымстилем, пригодным лишь для Акулины. (Эх, пришлосьтаки
прочесть"Поликушку"!) И еще одно мнение нельзя сбросить со счетов.
Что бы
нипредставляли собой творения Льва Толстого, к настоящему временинад ними
образовался столь мощный пласт культурных наслоений,что у многих в высшей
степени
честных и умных людей невольновозникнет ощущение, что посягнуть на Толстого,
значит посягнутьна самое культуру. Слишком долго Лев Толстой
незаслуженносчитался классиком русской литературы, оттеснив в
сторонуистиных
титанов: Гоголя, Чехова и Достоевского. Как это моглопроизойти? Думается,
ответ
заключается в следующем: Девятнадцатый век был временем писателейроманистов.Великая
английская литература в этот период
представленатворчеством
Диккенса и Теккерея, великая французская литературамогла гордиться именами
Бальзака,
Виктора Гюгю и АлександраДюма. А великая русская литература не могла
похвастаться
ничем.Не было у русских ни единого романа, перевалившего за тысячустаниц. И
вдруг
у не слишком известного литератора графаТолстого объявляется четырехтомная
громадина, в полтора разапревышающая самый толстый роман Диккенса или Дюма.
Каковы бы нибыли ее достоинства, "Война и мир" была обречена
навосторженный
прием, исключительно из патриотических чувств: мы,мол, не хуже гнилого запада. А
тот
факт, что толстовский опуспрямо-таки просится для школьного разбора,
особенно
радовалнаших доморощенных критиков. Чахоточные властители дум
началашестидесятых уже сошли в могилу, и господин Страхов
могбеспрепятственно
заложить основы "понимания" толстовскогоромана. В самом деле, подлинный
анализ
произведения трудное инеблагодарное дело, куда проще обозвать Достоевского
"больнымталантом", а Лескова и попросту графоманом, небрежно
ибездоказательно
пихнуть Лейкина с его выкормышем АнтошейЧехонте (легковесны, мол!), а
затем
приняться за сладостныйобраз князя Андрея. Ведь это так просто, критику
думать
ненадо, резонерствующий автор все уже объяснил, достаточно лишьизвлечь нужные
цитаты из столистового монблана. Имеется и второй, еще более важный
фактор. Со
временпозорной Крымской кампании прошло восемь лет, а это как раз тотсрок,
когда у
побитой нации невиданно возрастает воинствующийпатриотизм (подросло новое
поколение, которое горько жалеет,что "опоздало на войну", и полагает, что
уж оното...).
Оченьхочется реванша, и напоминание, что после Аустерлица франзуцывсетаки
были "отгвожжены", сладостно греет душу. Так или иначе, несчастье произошло,
Толстой стал считатьсяобразцом русской литературы ("Когда б вы знали из
какогосора..."). Но значит ли это, что ложных идолов следуетоставлять в
покое и
благодушно наблюдать их торжество? Если быгосподствующее мнение всегда было
правильным, мы до сих поржили бы на плоской Земле. Кто-то должен первым крикнуть
правду.И пускай меня после этого называют глупым мальчиком, пусть,если
угодно,
сравнивают с Моськой и той лягушкой, что волапревзошла — все равно, истина
дороже.
ЛЮДИ! КОРОЛЬ-ТО ГОЛЫЙ! Last-modified: Tue, 05-Aug-97 11:37:17 GMT Святослав
ЛОГИHОВК ВОПРОСУ О КЛАССИФИКАЦИИ ЕВРОПЕЙСКИХ ДРАКОHОВДраконы
давно и прочно обосновались в европейской мифологии. Об этихстранных существах
знали ещ" древние греки, а в Средние века драконыбыли столь обычным явлением,
что
их, по-видимому даже удавалосьприручать и использовать в качестве домашнего
животного. Во всякомслучае, если слоны Ганибалла произвели неизгладимое
впечатление
наримских легионеров, то крестоносцы подобным вещам уже не удивлялись,поскольку
в
их собственном войске имелись верховые драконы. И лишь впоследствии, когда
драконы
были практически истреблены, слово "драгун"первоначально означавшее "наездник на
драконе" стало относиться кобычным кавалеристам.К сожалению, античность и
Средние
века оставили лишь несколько легендо таинственных чудовищах. Hатуралисты
древности
обошли своим вниманиемредкого зверя и, лишь начиная с эпохи Возрождения мы
получаем одраконах сколько-нибудь ясное представление.Исследователь, всерь"з
занявшийся драконологией, прежде всегосталкивается с проблемой классификации
драконов. Дракон европейскийрешительно отличается от восточно-азиатского.

Китайские
и японскиедраконы это либо духи дождя — безобидные существа,
напоминающиелягушек,
живущие в какой-нибудь луже и терпящие издевательства отвсякого проходимца; либо
нечто виртуальное, наподобие белого дракона,которого невозможно даже
представить.Дракон европейский всегда реален, крайне опасен и отличается
дурнымнравом. По прочим параметрам европейские драконы представляют
самыйобширный спектр свойств, что вынуждает вводить
дополнительнуюклассификацию.Дракон западноевропейский — тот, что испытывает
неодолимую тягу кзолоту и прекрасным девушкам. В отличие от своего
восточноевропейскогоколлеги, он не умеет дышать огн"м и... не летает. То есть,
конечно,известно, что он откуда-то ПРИЛЕТЕЛ, порой у него даже есть
крылья,однако,
он ими практически не пользуется, а битва с драконом ВСЕГДАпроисходит на земле.
Более того, если верить Барбаре Хембли, то убитьдракона можно лишь бросившись на
него сверху. Отметим, что странноеявление летающе-нелетающего дракона никем и
никогда не исследовалось.Вторая странность, отличающая западноевропейского
дракона:
они не едяти не размножаются. То есть, никто и никогда не видел
новорожденногодраконыша, и никто не застал дракона за едой. Вс" свободное
отпохищения принцесс время дракон проводит охраняя или преумножая своисокровища,
а
девиц похищает или вымогает для каких-то ритуальныхцелей, ибо они с редкостным
постоянством остаются живы-здоровы.Отметим также, что западноевропейский дракон
не
слишком велик, он неможет закрыть собой полнеба, его явление опасно, но не
апокалиптично.Георгий Победоносец (типичный образчик рыцаря) прободил дракона,
сидяверхом на коне, ударом опущенного копья, то есть зверь был не болееполутора
метров в холке. Возможно, святому попался не слишком крупныйэкземпляр, но вряд
ли
даже самый огромный западноевропейский драконпревышал в холке два с половиной
метра.Дракон восточноевропейский куда основательней и менее фантастиченнежели
его
западный собрат. Это вполне конкретная зверюга, летающая,плюющаяся огн"м и
весьма
прожорливая. Если франкский рыцарь саматакует дракона, лежащего на земле, то
славянский богатырь вынужденотбивать наскоки змеи поганой, которая находится в
воздухе. ПолОн,который змея поганая захватывает в русских землях, нужен
ейисключительно в пищевых целях. В том, что человечина заготавливается вживом
виде
нет ничего удивительного, аналогично поступают некоторыевиды ос, парализующие,
но
не убивающие пойманных гусениц.Что касается многоголовости, часто встречающейся
в
славянскихлегендах, то ещ" пан Станислав Лем доказал, что многоголовый
драконреально
существовать не может по причинам скорее психологического,нежели
физиологического
характера. Откуда же тогда взялись бесконечныеупоминания о тр"х- семи- и
такдалееголовых драконах? Объясненийподобному феномену существует несколько.Вопервых,
очевидцы, описывающие внешний вид змеи поганой, могутпринять за голову
какой-либо другой орган, головой не являющийся. Вчастности, известно, что у змеи
имеются такие конечности, как хобот("А уж я тебя, Добрыню, в хобота возьму...").
Если
на конце этого"хобота" наличествует хотя бы незначительное разрастание, его
ужелегко
принять за голову. Любопытно отметить, что хоботА присутствуют узмеи во
множественном числе, так что это явно не разросшаяся верхняягуба, как у слонов,
а нечто
вроде подвижных щупалец. Из наземныхживотных такими обладает, скажем, медведка
или некоторые виды пауков.Другое возможное объяснение феномену многоголовости
заключается в том,что наблюдатель видит не одного, а несколько драконов. Как
известно,дракон восточноевропейский прекрасно размножается. Приезжий
богатырьвозле
логова змеи первым делом топчет малых зме"нышей и лишь затемначинает битву с
драконом. (В том, что новорожденные дракончики ещ" неумеют летать, нет ничего
удивительного.) Довольно большое количествоживых существ (те же пауки или клопводомерка)
не бросают подрастающеепоколение на произвол судьбы, а носят его на
собственной спине. Еслина спине у восточноевропейского дракона будет сидеть штук
шесть егодет"нышей, то стоящий на земле наблюдатель увидит нечто с
семьюголовами.
Думаю, что у него не найд"тся ни времени, ни желаниярассматривать картину более
подробно. Драконоборец, конечно, мог быопределить, что его противник не один,
но, повидимому,
змея поганая,нагруженная детьми, не склонна ввязываться в сомнительные
битвы, аведь именно ей принадлежит инициатива сражения.Заманчиво было бы
основать
классификацию драконов, по цвету исвойствам крови. Кровь дракона
восточноевропейского всегда ч"рная. Онанеядовита (герой иногда трое суток стоит
по
горло в змеиной крови), атакже не смешивается с водой (Мать-сыра-земля не
впитывает
кровь, ита, в конце концов утекает в трещину, пробитую копь"м).

Кровьзападноевропейского дракона в лучшем случае причиняет ожоги, а чащевызывает
скорую и мучительную смерть. Согласно одним источникам, этакровь зел"ная, другие
авторы утверждают, что она ж"лто-оранжевая.Следует особо отметить, что драконья
кровь никогда не бывает голубой.Таким образом можно сразу отбросить
предположение,
что драконынаходятся в генетическом родстве с головоногими.Итак, у нас набралось
достаточно много фактов, чтобы самим начатьвыдвигать гипотезы. Я предлагаю
вниманию просвещ"ннейшей публикиследующее положение, которое собираюсь
доказать: Все предложенныеклассификации европейских драконов глубоко ложны,
посколькуевропейский дракон представляет собой один вид и,
следовательно,дальнейшей
видовой классификации не подлежит. Различия междудраконами, которые мы находим в
литературе, фактически являются лишьполовыми признаками. Hетрудно заметить, что
в
этой системе драконзападноевропейский является самцом, а восточноевропейский —
самкой.Данное предположение объясняет все странности драконов и
обладаетпредсказательной силой, что в естественно-научных дисциплинахявляется
критерием правильности выдвинутой гипотезы.Сразу становится понятным отсутствие
дет"нышей у западного дракона иналичие их у восточного. Легко объяснима и
разница в
пищевой базе.Самка, которой надо вЫносить и вырастить большое количество
детей,обязана питаться высококалорийной белковой пищей в то время как
самец,исполнивший свою функцию, может быть травоядным (подобно самцу комара)или
вовсе лиш"н органов питания (некоторые пауки, пад"нки и т.д.).Любопытно
отметить, что
самка комара обладает хоботком, вернее, семью(!) хоботками, которых полностью
лиш"н
е" супруг.Таким образом, перед нами вырисовывается следующая картина: Где-то
вобласти Карпатских гор происходит весеннее роение драконов.Оплодотвор"нные
самки
улетают на восток и там, в районе Дикого Поляустраивают гнездовья и выводят
дет"нышей, выкармливая их кочевниками илюдьми, захваченными в русских городах.
Кстати, похищение княжескойдочери, которое часто встречается в былинах,
представляет
собойклассический ответ самки, у которой погибли дет"ныши.Обессиленные любовью
самцы откоч"вывают на запад (оставаться возлеподруг опасно, могут и сожрать),
где
становятся л"гкой добычейрыцарей. Также как трутни или самцы муравья
западноевропейскиедраконы после брачного пол"та не теряют крыльев, но уже не
используютих по назначению. Именно так и объясняется нелетание казалось
быкрылатых
драконов.То, что драконьи самки много крупнее самцов также ничуть неудивительно,
у
большинства насекомых мы наблюдаем ту же картину.Вполне разумно было бы
предположить, что драконов-самцов гораздобольше нежели самок. Такое
предположение
находится в согласии и сосновными биологическими теориями, и с мифами разных
народов. В такомслучае, значительное количество западноевропейских драконов не
могутудовлетворить свой половой инстинкт. У многих живых существ при
этомменяется
половая ориентация. Сексуально неудовлетвор"нный драконначинает воровать или
вымогать женщин. Различия в анатомии людей идраконов столь велики, что пленницы
оказываются для похитителясовершенно бесполезными, однако неумолимый инстинкт
диктует сво",приближая тем самым гибель несчастного животного.Hемалым
препятствием на пути побеноносного шествия новой теорииоказывается неизученный
вопрос о драконьей крови. В самом деле, убиологически совместимых существ кровь
должна быть одинакова. Однако,это возражение легко снимается, если мы
предположим,
что жидкость,изливающаяся из раны не обязательно является кровью. В конце
концов,даже у Иисуса Христа из раны "изыди кровь и ВОДА". Если предположить,что
самцы драконов были травоядны, то "зел"ная кровь" вполне можетоказаться
полупереваренным содержимым желудка, отрыгнутым в минутуопасности. Именно так
поступают некоторые виды кузнечиков,опл"вывающие себя собственным желудочным
соком. Конечно, чуть вышебыло сказано, что не сохранилось ни одного упоминания о
том, что едятзападноевропейские драконы, но если вдуматься, то ни
малейшегопротиворечия здесь нет. Пасущийся дракон! — что может быть
нелепее?Какой
нормальный рыцарь станет рассказывать о таком, даже если оннаблюдал эту картину
собственными глазами? В крайнем случае, онсовр"т, описывая ужасного хищника.
Много
ли славы в том, чтобызавалить даже очень большую корову? Ведь библейский
гиппопотампотерял вс" сво" обаяние в ту минуту, как европейцы увидели
егопасущимся
(Кстати, описание гиппопотама в Библиии гораздо большенапоминает дракона, нежели
бегемота).Ядовитая ж"лто-оранжевая кровь может быть как реальной кровью, так
ииной
физиологической жидкостью. В конце концов, ж"лто-оранжевая (иядовитая!) кровь
имеется у вполне обычных божьих коровок.Отдельного разговора заслуживает
ядовитость
драконьей крови, ибо онапроливает свет на многие странности в поведении драконасамца.Из
литературных источников известно, что не только кровь драконаядовита,
но
смертельно опасно и его дыхание (помним, что увосточноевропейского дракона
дыхание
огненное). Подобный феномен можетнаблюдаться только если яд в крови дракона
неорганическогопроисхождения. Возможна ещ" синильная кислота, но она пахнет
горькимминдал"м, а этот запах слишком хорошо известен европейцам, чтобы он"м не
упомянули летописцы. Да и зловонным запах горького миндаляназвать трудно, а все
авторы без исключения сходятся на том, чтодыхание чудовища зловонно. Таким
образом
ядовитым началом в кровизападноевропейского дракона могут быть лишь соединения
серы --сероводород и меркаптаны, либо мышьяка — арсин и его производные.Здесь
мы
сталкиваемся с новым затруднением: в растительной пищечрезвычайно мало серы и
практически вовсе нет мышьяка. Следовательно,дракон, испытывающий нужду в этих
минералах начн"т их искать.Основными геологическими породами, содержащими серу
являются пирит ихалькопирит, мышьяк встречается почти исключительно в
видеаурипигмента. Отличительной особенностью всех тр"х минералов являетсяяркож"лтый
металлический блеск. Аурипигмент в переводе на русскийязык, означает —
золотая краска. Пирит и халькопирит русскиерудознатцы называли лягушачьим
золотом.

Hеудивительно, что огромныйподслеповатый зверь, рыскающий по ущельям и пропастям
в поискахвкусных камушков, нередко ошибался. Вернувшись в логово и
попробовавнаходку на вкус, он убеждался, что вместо вожделенного халькопиритаему
попался кусок золота. Брошенные слитки и самородки постепенноустилали дно
пещеры,
порождая множество слухов и побуждая алчныхчеловечишек к охоте на одинокого
зверя.Таким образом, мы объяснили все, прежде необъяснимые странности вповедении
западноевропейского дракона. Теперь перейд"м к драконувосточноевропейскому,
которому народная мудрость правильно далаженское имя: змея поганая.Если
всмотреться
в свойства змеепоганской крови, то легко заметитьудивительный факт: она
необычайно
похожа на нефть. Она ч"рная,густая, неядовита и не смешивается с водой. Однако,
нефть
явно неможет быть кровью, то есть, переносчиком кислорода. Скорее всего, усамки
дракона такая же ж"лто-оранжевая кровь, что и у самца, просто вовремя битвы е"
невозможно заметить под толстым слоем нефти. К тому же,следует учесть, что кровь
быстро впитывается во влажную землю.Вероятно, кровь драконьей самки менее
ядовита,
чем у самца, посколькузмее поганой некогда рыскать в поисках минерального сырья,
тем
более,что огненное дыхание оказывается достаточно хорошей защитой.Hетрудно
догадаться, зачем организму дракона нужна нефть, и гдедраконы пополняли е"
запасы. С
древнейших врем"н в районе Апшеронаисточники нефти выходили на поверхность.
Hефть скапливалась в лужах иозерцах, и драконихи из задонских степей слетались
туда на
нефтепой.Осторожно втягивали ч"рную жидкость, сыто отдувались, стараясь
нерыгнуть
пламенем, не поджечь ненароком драгоценный источник. Затемрасправляли крылья,
делали над побережьем Каспия прощальный круг ибрали курс на север. В раздувшемся
зобу утробно урчала огнедышащаяжелеза, ровным пламенем сгорала в ней нефть,
горячий
воздух наполнялпустоты огромного драконьего тела, позволяя ему держаться в
воздухе.Возможно, эта картина слишком поэтична, но будь иначе, драконы простоне
могли бы летать. А так они сутками парили в воздухе наподобиепервых
монгольфьеров.
Защитная функция огнедышащей железы оказывалась,таким образом, вторичной, хотя
е"
значение от этого ничуть неуменьшалось. В нужную минуту гладкая мускулатура
нефтяного резервуаравыбрасывала сквозь форсунку горла воздушно-капельную
смесь,огнедышащая железа срабатывала вместо запальника и змея превращалась
вживой
огнем"т. Струя пламени, вероятно, достигала сотни метров иэффект от не" был
потрясающий.Впрочем, всякий специалист по вооружению авторитетно скажет, что
самапо себе горящая нефть не столь уж и опасна. Е" действие будет кудастрашней,
если
добавить загуститель, обратив нефть в разновидностьнапалма. К сожалению, в наших
краях не раст"т ни гевея, ни кок-сагыз-- из всех каучуконосов можно отыскать
лишь
одуванчик, а это слишкомничтожное растение, чтобы его принимать в расч"т.
Однако, и
здесьпронырливая эволюция нашла выход.Старинные хроники донесли нам рассказы об
ужасном оружии византийцев-- греческом огне. По всем свойствам это варварское
оружие
напоминалонапалм. Принято считать, что секрет греческого огня утерян. Это нетак,
просто секрет оказался слишком чудовищен, чтобы громко говорить он"м. В качестве
загустителя в греческом огне использовалсячеловеческий жир. Эта субстанция не
да"т
нефти растекаться тонкимслоем по воде, она очень сильно горит и безусловно
прилипает
кчеловеческой коже, в результате чего становится невозможно сбитьпламя.Этот же,
с
позволения сказать, "загуститель" использовали длягенерации огня драконы. Вот
почему
змея поганая не удовлетворяласьстадами сайгаков и джейранов, а с редкостным
упорством продолжалалетать на русские города, предпочитая, кстати, худосочным
чернавкамжирномясую Забаву Путятичну.Кстати, основной причиной практически
полного исчезновения драконовстала вовсе не деятельность рыцарей, отстреливавших
отработанныймассив самцов, а техническая революция, в результате которой
околодвух
веков назад исчезли открытые нефтяные месторождения. Драконы быливынуждены
грабить керосиновые лавки, а это, прямо скажем, неспособствует увеличению
популяции.Hекоторым неискуш"нным в биологии читателям может
показатьсясомнительной "схема работы огнедышащей железы". Слишком уж
онанапоминает машину: термостойкая камера с постоянно горящимзапальником,
форсунки, газо-капельная смесь... Однако, биолог сл"гкостью докажет, что в
природе
встречаются куда более изощр"нныесистемы. Взять, хотя бы, жука-бомбардира. В его
теле
также имеетсяреакционная камера и целых ДВЕ железы. Одна вырабатывает
гидрохинон,другая раствор перекиси водорода. Активные жидкости смешиваются
вреакционной камере, немедленно начинается экзотермическая реакция,температура
смеси поднимается до ста десяти градусов, и вскипевшаявода выбрасывает смесь из
тела
жука за мгновение до неизбежноговзрыва. Казалось бы, над"жность такой системы
близка
к нулю, однако,ещ" не было случая, чтобы жук дал осечку или погиб от
преждевременнойвспышки. Огнедышащая железа дракона по сравнению с этой
системойкажется детской игрушкой.Таким образом, нами раскрыты все тайны жизни
драконов, а также тайнаих гибели. Однако, возможности настоящей теории не
ограничиваютсяобъяснением известных фактов. Гипотеза становится теорией только
еслиона обладает предстказательной силой.Вспомним, что тема работы
сформулирована
следующим образом: "К вопросуо классификации европейских драконов". Мы, же
покуда
сумели доказать,что европейские драконы относятся к одному виду и ни слова не
сказалио том, к какому отряду, семейству и классу может относиться этот вид.В
первую
минуту вопрос кажется несущественным, а ответ на негоочевидным. С древних врем"н
драконы считались рептилиями. Оста"тсявспомнить, что китообразные с тех же самых
врем"н считались рыбами, иочевидность ответа рассеется дымом.Итак, к какому же
классу живых существо следует отнести драконов?В качестве примеров, доказывающих
принципиальную правильность нашихумозаключений были упомянуты осы, медведка,
пауки, водомерка, комары,пч"лы, муравьи, кузнечики, божья коровка, жукбомбардир...

Что жеполучается? Дракон — насекомое? Правда, ещ" был упомянут ИисусХристос...
Автор дал"к от мысли считать Христа насекомым, а вот опринадлежности драконов к
классу членистоногих поговорить следует.Hачн"м от противного. Достаточно взять
лупу
и взглянуть на любоешестиногое существо, и мы увидим дракона. Вот только
размерыподкачали. Хотя, если вдуматься, что мешает насекомым вырасти доразмеров
хорошего динозавра? В первую очередь — дыхание и неудобнаягидравлическая
мускулатура. Воздуха, который самот"ком проходит черезтрахеи достаточно, чтобы
снабдить кислородом стрекозу, но неЗмея-Горыныча. Единственный способ обойти это
препятствие — созданиемощного компенсаторного механизма, который резко усилит
приток воздухасквозь внешние дыхальца. В печке такой поддув осуществляется с
помощьюпламени. Вот в ч"м секрет огненных драконов! Огнедышащая железаоказалась
на редкость многофункциональной. Использование пламени вкачестве не только
оружия,
но и движителя — побочная функцияизобретательной природы. Основной смысл
огненного дыхания — в дыхании.Маломощные самцы, лиш"нные нефтяной подпитки,
вынуждены былиобходиться более сложным компенсаторный механизмом. Hеобходимую
тягу втрахеях создавало каталитическое окисление меркаптана и арсина
досернистого газа
и мышьяковистого ангидрида. Эти вещества ещ" болееусиливали зловоние вокруг
драконьего логова. Вряд ли человек могсколько-нибудь долго дышать в подобной
атмосфере, но без этойатмосферы не мог бы дышать дракон.Hу а гидравлическая
мышца
была и оста"тся слабым метом любого дракона.Всякий драконоборец знает:
достаточно
пробить несокрушимую броню(хитин?), и движения дракона замедлятся, станут
беспорядочными, ипобеда над ним будет лишь вопросом времени.Hесложно предвидеть,
что данная статья вызовет негодование в кругахлюдей дал"ких от естественных
наук.--
Дракон! — воскликнет филолог, — это же вселенский символ, эточудовище! А что
есть
насекомое? Сплошная нечувствительность,эфемерида... на булавку — и в
коллекцию!..Я не
стану спорить с этими людьми, лишь напомню, что в сказкахВерховины, то есть, тех
кра"в, где роятся драконы, герой драконоборецПокатигорошек просит кузнеца
сковать
ему оружие... из булавки.Выводы, если угодно, делайте сами.И, наконец,
последнее. Уже
много лет как не появляется свежихсообщений о драконах. Hикто не собирает
кладов, не
ворует анемичныхфранцуженок и разжиревших россиянок. Hеужели драконы вымерли,
став ещ"одной могилой на безжалостном пути прогресса? Очень не хочется в
этоверить. И
я надеюсь, что где-то среди непроходимых Карпатских кручвс"-таки сохранились
титаны
из мира насекомых. Самцы-драконы уже немигрируют на запад, а покорно погибают,
дабы послужить пищей своимдетям, и самки не откоч"вывают в давно распаханные
степи.
Человеческаяалчность выбрала с поверхности руду, загубила дарующие жизнь
нефтяныеисточники. Где уж тут летать по поднебесью, не задохнуться бы, неумереть
от
бескормицы. Если ещ" не поздно...По счастью, через территорию Западной Украины
проходит несколькокрупных нефтепроводов. И я с тихой радостью слышу, как время
отвремени российская пресса начинает кричать о том, что на территорииУкраины
нефть
бесследно исчезает. Безответственные журналистыобвиняют в краже братский
украинский народ. А я, слушая эти бредни,представляю, как прокрадываются к
трубопроводу последние уцелевшиедраконы, дрожащей лапой отворачивают кран,
припадают иссохшими губамик дарящей жизнь струе...Значит, ещ" есть надежда. И я
призываю пока не случилосьнепоправимого, устроить вдоль трасс крупнейших
нефтепроводовспециальные поилки для драконов. Расходы на их содержание и
потерюнефтепродуктов можно списать по статье "Природоохранные мероприятия".И
тогда вновь над просторами нашей родины закружат прекрасные огненныесущества, и
русский пейзанин, оторвавшись от сохи и взглянув в небо,промолвит:-- Что-то
драконы
разлетались. Hикак к дождю.___________________________© Святослав Логинов,

1997

Святослав Логинов. ВИНЕГРЕТ НА ВКУС И НА ЦВЕТ Автор не берётся судить, что
есть альфа и омега русской кухни, но уверен, что бета, конечно же, — свёкла.
Винегрет —
исконно русское блюдо с исконно французским названием. Vinaigre по французски —
винный уксус, vinaigrette — соус из уксуса, соли и прованского масла. Именно от
этого
слова произошло название популярного блюда, хотя как раз уксуса в винегрет
обычно не
добавляют. Впрочем, сколько в России хозяек, столько и винегретов — найдётся на
любой
вкус. Семейное предание рассказывает, будто мой дед, которого причудливая судьба
занесла из родной Австрии в Россию, впервые увидав, как его молодая жена готовит
это
яство, заявил: — У нас таким свиней кормят. — Ты сначала попробуй, — отрезала
юная
бабушка. Через четверть часа дед признал: — Я был свиньёй, когда говорил такое.

Дай ещё
добавки. Добавка первая: ЧТО КЛАСТЬ Без чего винегрета не бывает, так это без
свёклы.
Попробуйте сделать всё то же самое, но без красного корнеплода, и у вас
получится
ординарный овощной салат. Посему справедливо будет начать рассказ со свёклы.
Свёклу
для винегрета, как правило, берут варёную. Как правило, потому что вполне
возможны
винегреты с мелко натёртой сырой свеколкой, а частенько хозяйки используют
свёклу
маринованную (вот-вот!.. а сам говорил, будто уксус не нужен!). Итак, можно: —
Отварить
нечищенную свёклу, не добавляя в воду ничего. Отвар слить, а свёклу чистить,
когда
остынет. Это для любителей сладкого винегрета, ибо так в свёклине остаётся
больше
исконного свекольного сахара. — Отварить очищенную свёклу, добавив соль и
немного
уксуса. Это для любителей более острых и ярко окрашенных винегретов. — Попросту
замариновать изрезанный крупными ломтями буряк по любому из традиционных
рецептов. Получится ещё острее. — Взять сырую свёклу. Это для немногих
любителей.
Самое забавное, что свёклу, являющуюся основой любого винегрета, не следует
класть
туда большими кусками. У всякого кулинара в этом деле свой приём. Одни режут
свёклу
тончайшей соломкой, другие измельчают кубичками, третьи (я в том числе) трут на
крупной тёрке. Почему-то кусок отварной свёклы, попавший на зуб в столовском
деликатесе, ни у кого не вызывает восторга. А сырую свёклу трут на самой мелкой
тёрочке и используют в куда меньшем количестве, нежели варёную или маринованную.
Иначе будет трудно жевать — в сыром виде хорошая свёкла поддаётся далеко не
всяким
зубам. Да и вкус у неё чересчур специфический. Кроме свёклы в винегрет кладут,
кажется,
всякое произрастание российского огорода. И, в то же время, без любого из этих
ингредиентов можно обойтись. Отварная картошка смягчает слишком резкий овощной
вкус, придаёт винегрету некое благородство. Лучше всего отбирать для готовки
мелкие
клубеньки и варить в мундире. Аромат у такой картошки выше всех похвал, он
отчётливо
заметен в самом остром блюде. Чаще всего картошку режут кубиками, хотя, как мне
кажется, кусочки неправильной формы гораздо приятнее. Лук. Ну куда винегрет без
лука?
Режешь — плачешь, съевши — пляшешь. Луковицу режем тонкими колечками, их
рассекаем надвое, а затем ещё несколько раз поперёк первого разреза. Слишком
мельчить
не стоит, а то лук заветрится и запах его изменится не в лучшую сторону. Но и
ломтями
кромсать тоже не надо, всё-таки лук - достаточно едкий овощ. Мера должна быть во
всём.
Один-два неудачных опыта, и каждый отыщет эту меру для себя. Полезно бывает
добавить и зелёного лучка. Но тогда репчатого кладите поменьше, всё-таки у нас
не
луковый салат. Морковка. К этому овощу в винегретоведении существует два
подхода.
Одни варят морковь вместе со свёклой и обрабатывают её затем так же, как свёклу.
У
отварной моркови специфический вкус, который не всем нравится, а свёкла
маскирует
его. Другие столь же достойные люди варят морковь вместе с картофелем, но режут
значительно мельче. Винегрету небольшая добавка морковочки придаёт особое
очарование. Кроме того, существуют любители варёной морковки, которые кладут её
в
винегрет преизрядно. Почему-то особенно часто эти любители встречались в
отечественном общепите. Огурец. Кажется, что может быть проще? Берём солёные
огурцы, режем ломтиками примерно такими же, что и картошку — и вся недолга. Оно
конечно... А вы пробовали винегрет со свежим огурцом? Попробуйте непременно!
Только
резать свежий огурец надо чуть мельче, чем солёный. А едали со свежим и солёным
вместе? А с маринованым? Ничего не скажешь, тут есть где почудить. Квашеная
капуста в
винегрете вполне заменяет солёный огурец, но при этом удивительным образом
меняет
вкусовую палитру. Я знаю несколько человек, которые, раз попробовав этот рецепт,
уже
не мыслят винегрета без кислой капусты. Добавлю, однако, что квашеная капуста
заменяет, но не отменяет огурца. Класть можно и то, и другое одновременно.

Совсем иное
дело — свежая капуста. Это штука самодостаточная и ревнивая, она не признаёт ни
огурцов, ни капусты квашеной. Блюдо при этом получается пресноватым и просит
более
острых заправок. Зато винегрет со свежей капустой среди зимы принесёт в вашу
столовую
аромат лета. Почему так получается — не знаю и не очень интересуюсь знать.
Рассматриваю этот факт как данность и радуюсь ему. Свежие помидоры в винегрет не
кладут, они слишком быстро отволгают и начинают киснуть. А вот недозрелый
солёный
помидор подходит вполне. В те времена, когда огурцы были дефицитом, столовские
винегреты спасались только солёными помидорами. Многие с тех пор считают их вкус
пошловатым. Однако, время лечит любую рану. Думаю, солёный помидор ещё вернёт
себе доброе имя. Небесполезно бывает покрошить в винегрет сладкого болгарского
перца.
Получается очень любопытное сочетание. Можно ли класть в винегрет пахучие травы:
укроп, петрушку, сельдерей или, скажем, эстрагон? Можно. А зелёный горошек?
Можно!
Особенно в праздничное блюдо. В пятидесятые годы ни одно семейное застолье не
обходилось без винегрета, студня и пирогов. Пироги и студень в добрых семьях
удержали
свои позиции, а вот винегрет почти вытеснен с праздничного стола селёдкой под
шубой.
Хотя, если вдуматься, что представляет собой шуба, под которой ютится селёдка?
Да это
же он, родимый, винегрет, только не перемешанный, а уложенный ровными слоями.
Короче, что бы ни оказалось у вас в ящике с овощами, всему найдётся место в
миске. Не
чужд винегрет ни редьке с редиской, ни варёной брюкве, ни новомодному
топинамбуру.
Попадёт под горячую руку горстка клюквы или брусники — и она пойдёт на пользу
вкусному месиву, а хорошо сваренная фасоль дополнит вкус картошки или заменит
его.
Главное — соблюсти пропорцию. В последнем опыт как никогда является критерием
истины. Когда-то мои мама и бабушка, доводя почти готовый винегрет по вкусу,
обходили с ложкой всех присутствующих, предлагая попробовать и сказать: чего не
хватает. Сегодня так поступаю я, для меня это непреложный ритуал, нечто, без
чего
винегрет не может обрести истинного совершенства. Модную селёдку под шубой так
не
попробовать. Добавка вторая: КАК ПЕРЕМЕШИВАТЬ Странный вопрос, правда?
Месиво оно и есть месиво. Ан, не тут-то было. В винегретостроении существуют две
враждующие, непримиримые школы. Одна требует: нарезать все продукты кроме
свёклы,
заправить их постным маслом. Отдельно измельчить свёклу и тоже заправить маслом.
И
лишь затем смешивать свёклу с остальными продуктами. Кушанье при этом получается
разноцветным. Морковь остаётся жёлтой, (представители этой школы варят морковь
вместе с картошкой), огурцы зеленоватыми, репчатый лук и свежая капуста —
белыми.
Только картошка слегка закрашивается и становится розовой. Некоего общего вкуса
при
этом также не создаётся. Каждый ингредиент играет как бы сам по себе. Получается
замечательная разноголосица. Одним словом — винегрет, смесь всячины, как пишет
Владимир Иванович Даль. Второе направление выдвигает прямо противоположные
требования. Всё режется вместе, тщательно перемешивается; можно ещё добавить для
пущей сдобности свекольного отвара и лишь затем пускать в ход масло. Винегрет
получается тёмно-красным, почти однородным. Отдельные компоненты в нём так
просто
и не разглядишь. И вкус такого винегрета своеобычный, а никак не складывающийся
путём простого суммирования. Какой способ предпочесть? — Сколько едоков,
столько и
ответов. На вкус и на цвет товарищей нет; к винегрету сия сентенция относится
сугубо.
Добавка третья: ЧЕМ ЗАПРАВЛЯТЬ Винегрет заправляют растительным маслом.
Желательно — подсолнечным. Нерафинированным. Хотя могут быть и варианты.
Вообще,
винегрет принимает довольно много масла, но ежели перестараться, то вкус сразу
гаснет,
а кое у кого из едоков могут начаться неприятности с печенью. Поэтому лучше лишь
слегка сдобрить винегрет маслом, предоставив возможность каждому из сидящих за
столом добавлять столько масла, сколько он пожелает. Блюдо станет гораздо
пикантнее,
если, прежде чем браться за масло, подкислить его огуречным или капустным
рассолом.

Но в крайнем случае сойдёт и соус "винегрет". Отдельные любители добавляют также
соус "провансаль" (горчица, растёртая с сахаром и растительным маслом). Однако,
вернёмся к заправкам. А не заправить ли готовый винегрет сметаной или майонезом
на
манер салата "оливье"? Скажу прямо — это профанация идеи. Но как замечательно
порой
побыть профаном! Если ваше произведение съели с аппетитом, то любой грех перед
музой кулинарии прощён. Кстати, "провансаль" и "майонез" — также французские
слова.
Так, может быть, предмет исследования относится вовсе не к русской, а к
французской
кухне? Впрочем, французы, которых мне доводилось потчевать винегретом,
удивлялись
этому незамысловатому кушанью так же искренне, как и мой австрийский дедушка. Не
знает западная Европа винегрета, и мне их глубоко жаль. Кажется, винегрет готов.
Можно
есть? — А посолить, как всегда, забыли! Добавка четвёртая: С ЧЕМ ЕСТЬ Винегрет,
прежде всего, блюдо вегетарианское, и в этом плане хорош сам по себе. Тёмнокрасный
винегрет можно использовать в качестве одного из компонентов сложного гарнира,
сочетая практически с любым блюдом. Ясно, что винегрет разноцветный для этого не
годится, он изначально — сложный гарнир. Но наиболее часто винегрет подаётся к
рыбе.
Это давняя традиция, и даже дубовый отечественный общепит понимал это. В прежние
времена во всякой столовке можно было обрести шматок селёдки с невыбраными
костями
и полторы ложки накромсаных овощей, среди которых ярко выделялись ломти свёклы.
Называлось сие изделие "винегрет с селёдкой" и стоило, кажется, двенадцать
копеек.
Обратите внимание: не "сельдь с винегретом" а "винегрет с сельдью". Примат
винегрета
над кусочком пересоленой рыбы немедля становится очевидным. Однако, не будем о
печальном, а вспомним лучше, как это же самое блюдо готовили мамы и бабушки.
Селёдочка, хорошо очищенная и любовно вымоченная в молоке. Порой её делали под
соусом "провансаль", в простоте душевной называя его "горчичным" соусом. Те
люди, что
позажиточней, могли потратить для вымачивания полстакана красного вина — и
получалось такое, что и присниться не могло производителям исландских пресервов.
Всё
это подавалось с винегретом, любым из тех, что упомянуты или не упомянуты здесь.
Ах,
эти старые застолья, когда вокруг столов, раздвинутых посреди необъятной кухни,
собирались все жители огромной коммунальной квартиры: дяди Феди, тёти Маруси,
бабушки Саши... Разве можно было тогда обойтись без винегрета? А в будний день
шла
жареная рыба. Не хек, не минтай и не простипома; в ту пору эволюция ещё не
породила
этих съедобных чудищ. Ели жареную треску или пикшу, — они были впятеро дешевле
говядины, которую далеко не все могли себе позволить. Жарили салаку —
"салакушку",
как говаривала тётя Маруся. По весне весь город питался до хруста прожареной
корюшкой. И всё это было прекрасным дополнением к винегрету. Повторю: не гарнир
к
рыбе, а напротив — рыба к тарелке винегрета. Нынешним гурманам трудно
представить,
что маринованные миноги некогда тоже ели с винегретом, а вовсе не смаковали
всухую,
деля одну рыбёшку на троих. А ведь как было вкусно! — чуть-чуть не написал:
"непременно попробуйте"! Увы, сейчас миноги в двадцать раз дороже импортного
ананаса. Военно-промышленный комплекс и вкусная рыбка в невских водах — вещи
несовместные. Конечно, случалось есть винегрет с котлетами, варёной курицей,
тефтелями. Съедобно, но не более того. Лишь винегрет с жареной рыбой — это
любовь до
гроба. Впрочем, люди бывалые утверждают, что в настоящей любви всегда найдётся
место для кого-то третьего. Скажите, а вы случайно не пробовали вместо хлеба
подавать к
винегрету блины? Святослав Логинов. ЧАША ЦИКУТЫ Тема статьи настолько
необычна, что требует небольшого вступления: Каpтофель — solanum tuberosum,
cодеpжит
алкалоид cоланин. Двеcти гpамм каpтофельных cемян вызовyт отpавление, котоpое
вполне может закончитьcя cмеpтью. Однако каpтофель едят, пpичём в огpомных
количеcтвах. Чёpный пеpец — piper nigrum, cодеpжит алколоид пипеpин. Двеcти
гpамм
молотого пеpца, cъеденные за pаз, отпpавят на тот cвет cколь yгодно могyчего
человека.

Однако пеpец едят, пpичём едят cамyю ядовитyю его чаcть. Вех ядовитый — cicuta
virosa,
cодеpжит алколоид цикyтокcин. Уcловно cмеpтельной дозой (LD50) cчитаютcя двеcти
гpамм cвежих коpней цикyты. Цикyтy не едят, её боятcя, cчитая yжаcно ядовитой.
Почемy? — ведь цикyта ничyть не более ядовита, нежели каpтофель. Неyжто дело
только в
легенде о Cокpате, якобы отpавленном цикyтой? Ранней веcной, едва cходит cнег и
cолнце
начинает пpигpевать по наcтоящемy, на мокpых низовых болотах, вдоль канав и
бочажин
и вообще, поpой на вcякой мокpивине появляютcя яpко-зелёные кyдpяшки цикyты. В
это
вpемя она оcобенно ядовита, именно pанней веcной двеcти гpаммов зловещего коpня
cпоcобны yбить человека. И, к cожалению, именно в это вpемя цикyта оcобенно
пpивлекает взгляд. На cеpом фоне похyхлой тpавы яpко-зелёные кyпины видны
издали,
так что pyка cама тянетcя к ним. А еcли потянyть за cтебель, из влажной
болотиcтой
почвы yдивительно легко выдёpгиваетcя белый коpень, напоминающий коpявyю
pазветвлённyю моpковкy. Талой воды кpyгом cколько yгодно, помыть коpешок не
cоcтавит тpyда, поcле чего любопытный пацан (а жеpтвами цикyты обычно
оказываютcя
дети) тянет находкy в pот. Здеcь и пpоявляетcя коваpный хаpактеp цикyты. Бyдь
она
едкой, cловно волчье лыко, или хотя бы пpоcто непpиятной на вкyc, она не
пpедcтавляла
бы ни малейшей опаcноcти. Ведь двеcти гpамм - это очень много: тpи или четыpе
кpyпных
коpня, котоpые, pазyмеетcя, нельзя пpоглотить нечаянно. Однако коpень напоминает
по
вкycy cамyю лyчшyю каpотель. Он cладок, аpоматен, хpycтящ... И иcкать коpни
пpоще
пpоcтого — кycтики цикyты видны за cто шагов. Надо ли говоpить, что поиcходит
потом?
Cимптомы отpавления пpоявляютcя, когда cпаcать pебёнка yже поздно. Коpовы тоже
тpавятcя нежной зеленью, именно поэтомy по веcне cкот никогда не выгоняют на
влажные паcтбища. Как видим, не любить коваpнyю тpавy еcть за что. Почти
неядовитая
цикyта yноcит жизней больше, чем вcе оcтальные тpавы вмеcте взятые. К cеpедине
лета
cквеpный хаpактеp цикyты неcколько выпpавляетcя. Количеcтво цикyтокcина в коpне
и
зелени неyклонно yменьшаетcя. К томy же коpень cтановитcя жилиcтым, а зелень
жёcткой. Зато на концах cтеблей pаcпycкаютcя большие белые зонтики. Запах кpyгом
cтоит неcказанный! Цикyта замечательный медоноc, недаpом в болотиcтых кpаях к
cеpедине июля паcеки откочёвывают ближе к pазливам и болотам, где цикyта
обpазyет
поpой наcтоящие заросли. Почитай половину цветочного мёда, произведённого на
СевероЗападе
России пчёлы собирают на цикуте. Когда цветение подходит к концу, заросли
цикуты выкашивают на сено. Остатки нестойкого цикутоксина окончательно
разлагаются
при сушке, и коровы прекрасно съедают некогда столь опасную траву. Как видим,
есть от
цикуты и польза. Если коса пощадит болотную дудку, то в зонтиках созревают
мелкие
ребристые семена. С виду они слегка похожи на тмин, только не вытянутые, а почти
круглые. Яда в сухих семенах не обнаружено вовсе, как нет его и в сухом сене.
Зато есть
крахмал, слизистые вещества, горечи, иначе называемые аппетитными веществами,
жирные и эфирные масла. Если раскусить семечко цикуты — почувствуешь
удивительно
нежный и богатый аромат — эфирное масло цикуты на 90% состоит из
гамматерпинена.
Подобным богатством не может похвастаться даже цедра японского апельсина. По
вкусу
семена цикуты отдалённо напоминают киимон или же зиру, хотя полных аналогов,
конечно же, нет. Собирать цикуту следует в середине сентября, когда она вполне
созреет,
но ещё не начинает осыпаться. Область применения цикуты в кулинарии огромна. Её
можно класть в любые маринады, в овощные консервы, в кетчуп, глинтвейн, плов.
Очень
хорошо перед выпечкой посыпать семенем цикуты печенье, или добавить его в мак,
когда
соберёшься делать булочки или рулет с маком. Семя цикуты равно хорошо смотрится
в
сладких и мясных блюдах, его аромат сочетается с ванилином и гвоздикой. По осени
я
специально хожу на речные бочажины за цикутой, запасая на зиму поллитровую банку
семян, но до следующего урожая её не хватало никогда. Отличить цикуту от других
зонтичных растений довольно просто. В наших краях из зонтичных растут тмин,
купырь
лесной, дягиль лекарственный и горичник болотный. К сентябрю тмин и купырь
(антрискус) уже созрели, осыпались и засохли. Да и не растут они там, где понастоящему

мокро. Горичник болотный невысок (редко превышает полметра), стебли у него
тонкие,
жилистые, красноватого цвета. Да и название говорит само за себя — попробуйте
на зуб,
не ошибётесь. По-настоящему цикуту можно спутать только с дягилем, тем самым, из
трубок которого так хорошо плеваться бузиной. Однако разница есть. Дудки дягиля
прямые и слегка ребристые, у цикуты чуть изогнутые, гладкие, очень нежные.
Корень у
дягиля на срезе белый, неприятно пахнет "дудкой". У цикуты корень изнутри как бы
выложен жёлтым бархатом и, как уже говорилось, пахнет морковкой. Зонтик у дягиля
плоский как тарелка, у цикуты — выпуклый, полукруглый. Но главное, конечно,
семена.
Семена дягиля напоминают семя укропа, только крупнее, а у цикуты — чуть
вытянутые
шарики с рёбрышками как у тмина. Ну а если раскусить это семечко, то сразу
исчезнут
все сомнения. Созревшие семена цикуты легко осыпаются, оставаясь в ладони у
сборщика. Дома их следует рассыпать на газете, досушить несколько дней, отдуть
попавшие мусоринки и пересыпать в плотно закрывающуюся банку. Надо следить,
чтобы
семена были хорошо высушены, иначе они могут заплесневеть. Но если всё сделать
как
следует, то зимой вас ждёт множество вкусных радостей. Не бойтесь стряхнуть груз
предубеждений, не пожалеете! А Сократа отравили вовсе и не цикутой, а чемерицей.
Святослав Логинов. КАКОЙ УЖАС! Как ни прискорбно об этом говорить, но
следует
признать, что отечественное литературоведение безусловно и полностью обошло
своим
вниманием феномен литературы ужасов. Сама литература существует, имея в арсенале
произведения, которые смело можно назвать гениальными, но литературоведение, и
официозное, и андеграунд, и даже самопальная критика не предпринимают абсолютно
ничего, чтобы хоть как-то теоретически осмыслить данное явление. Поэтому мне
придётся взвалить на свои плечи нелёгкий труд первопроходца. Не мудрствуя
лукаво,
сразу перечислю некоторые основные моменты, которые характеризуют литературу
ужасов и, хотя не являются общепринятыми нормами хорора, тем не менее совершенно
необходимы для создания по-настоящему страшного произведения. Прежде всего,
читатель должен ассоциировать себя с героем произведения. Каких бы страхов ни
наворочал автор, читатель не будет испуган, если не представляет себя на месте
героя.
При этом герой может ничуть не напоминать читателя и даже вовсе не быть
человеком.
Достаточно вспомнить шефнеровское: В том зале средь дымящихся ветвей, Среди
горящих листиков осенних Метался одинокий муравей И от огня искал себе
спасенья. И
вот уже продирает жутью при виде случайной и бессмысленной гибели - кого? —
муравья!
Второй, ещё более важный фактор: обыденность происходящего. Ужасы, происходящие
в
экзотической обстановке, являются как бы частью этой обстановки и уже не пугают.
Довольно тяжело ассоциировать себя с отважным путешественником, продирающимся
через амазонскую сельву. И когда встречная анаконда начинает этим героем
питаться,
читатель воспринимает это всего лишь как очередное приключение, а вовсе не как
событие страшное, вызывающее дрожь. Иное дело, если эта же самая анаконда
появляется
в вашей квартире, грубо нарушая мирное течение жизни. Замечательно пользовался
приёмом вторжения жути в обыденное Николай Васильевич Гоголь. Вспомним, как
начинается повесть "Страшная месть". Казаки плывут по Днепру, а на берегу, на
кладбище, встают из гробов покойники, рвут неимоверно отросшими ногтями грудь,
стонут: "Душно мне! душно!" А казаки, почитай, что и не обращают внимания на
происходящее. Каждый занимается своим делом - одни плывут, другие стонут. И вот
в
этой обыденности и заключён самый ужас, душа читателя наполняется леденящим
предчувствием событий столь ужасных, что по сравнению с ними встающие из гробов
покойники оказываются событием ординарным, ничем не выдающимся. Собственно
говоря, требование обыденности, неосознанно понимаемое авторами, превращает
большинство романов, написанных в стиле "хорор", в скучноватые бытовые романы,
сдобренные небольшим количеством "ужасных" событий. Происходит это оттого, что
читателя невозможно слишком долго держать в напряжении и, значит, автору
требуются
ни к чему не обязывающие отступления. По большому счёту, идеальным произведением
в
стиле "хорор" оказывается короткий рассказ. Краткая преамбула, очерчивающая
привычный бытовой фон и знакомых людей в этом интерьере, затем туда вторгается
нечто, напускает читателю холода в штаны, после чего рассказ благополучно
заканчивается. Однако или из-за неумения кратко познакомить читателя с героем,
по
отношению к которому требуется чувство сопереживания, либо просто из
меркантильных
соображений, абсолютное большинство авторов такого рода литературы растягивают
свои
рассказы до нескольких сот страниц. Следующим почти необходимым условием
оказывается "виновность" героя. Это вовсе не означает, что герой получает по
заслугам,
однако, первотолчком к началу событий обязательно должны служить какие-то
действия
главного персонажа. У того же Гоголя в повести "Вий" Хома Брут, сначала слишком
удачно припомнивший молитву, а затем сумевший подобрать полено, своим ударом
положил начало цепи событий, приведших к его собственной гибели. Общая мораль
всех
подобных произведений: "А нечего было искать приключений на собственную голову".

Покатался на ведьме - и хватит, а до смерти-то зачем загонять? Отчасти подобный
подход
оправдан, ибо смертельная опасность, вызванная собственным неосторожным
поступком,
пугает куда сильнее, нежели изначально заданная фатальная обречённость. Вдвойне
обидно умирать из-за единого неаккуратного движения, инстинкт самосохранения
бушует
в данном случае сугубо, и читателю становится особенно неуютно от такого рода
текста.
Даже в тех случаях, когда фатальный исход задан изначально, читателю кажется,
что
пострадавший всё же вызвал беду каким-то неосторожным поступком. Достаточно
вспомнить первые страницы "Мастера и Маргариты" и уже не избавиться от ощущения,
что не заговори Берлиоз со странным незнакомцем, то не было бы и трагических
событий
третьей главы. Впрочем, начало "Мастера и Маргариты" лишь внешне кажется
написанным в жанре "хорор", на самом деле Булгаков вовсе не ставил своей целью
напугать читателя и потому со спокойной совестью мог исповедовать религиозный
фатализм. "Виновность" персонажа приводит разом к двум следствиям: а)
неотвратимость
приближения того страшного, что было вызвано исходным поступком; б) моральная
обречённость персонажа. То есть, герой книги, не будучи осуждён провидением и,
как бы
имея шансы на спасение, тем не менее обречён в силу сложившегося положения
вещей.
Казалось бы, разница едва заметна, однако именно здесь пролегает тонкая грань,
отделяющая полную безнадёжность от неистовой надежды приговорённого к казни на
помилование в самую последнюю секунду на краю эшафота. Человека в состоянии
полной безнадёжности уже ничем не напугаешь. Весьма непростые отношения у
литературы ужасов со временем. С одной стороны, ужас всегда внезапен, но с
другой -
ничто так не способствует усилению страха, как долгое выматывающее ожидание. Обе
эти
тенденции в полной мере представлены в литературе ужасов. Вспомним, какие
эволюции
совершает страх в уже упоминавшейся повести Н.В. Гоголя "Вий". Сначала следует
довольно долгий зачин, живописующий вполне реалистические нравы бурсаков
(обыденность обстановки и появление знакомого персонажа, идентификация с которым
для читателя не составляет ни малейшего труда). Затем — долгое нагнетание ещё
неосознанного ужаса, когда Хому вынуждают читать возле гроба панночки, с которой
явно не всё чисто. И, наконец, когда мера терпения перейдена, следует одна
короткая
фраза: "Она приподняла голову..." Страх, как говорится, долго запрягает, да
быстро ездит.
Немедленно после этого накал ужаса снижается. Читатель просто физически
неспособен
долго находиться в напряжении и после первого сладостного испуга следует
ремиссия,
бояться более нет мочи. Герой мечется, панночка летает по воздуху, а читатель не
то
чтобы позёвывает, а просто читает с интересом как всякую иную книгу. Затем
вновь
начинается нагнетание боязни. Обречённость главного героя иллюстрируется его
отчаянными попытками бежать куда глаза глядят. Бесполезное занятие! — уж мы-то
знаем
- никуда он не денется... С самого начала Николай Васильевич предупредил, что
читать
Хоме у гроба три ночи. А это значит, что страху некуда торопиться, лишь на
третью ночь
возьмётся он за дело как следует. И вновь начинается неторопливое нагнетание
страха,
завершающегося словами: "Приведите Вия! ступайте за Вием!". Собственно это и
есть
конец повести, а пара заключительных страниц - всего лишь оправдания перед
строгим
читателем: который может быть недоволен столь несерьёзной темой. Вспомним, что
неистовый Виссарион таки обругал Гоголя за "неудачу в фантастическом".
Отсутствие
концовки также весьма характерно для хорора. Формально концовка может быть любой
-
герой может погибнуть, как Хома Брут, или спастись подобно герою повести А.К.
Толстого "Семья вурдалаков" - всё это уже не имеет никакого отношения к задаче
повествования - напугать читателя. Кстати, обратите внимание: и "Вий", и
"Страшная
месть", и даже "Искуситель" господина Загоскина - небольшие повести, поскольку,
повторяю, самый метод литературы ужасов не выдерживает сколько-нибудь
длительного
повествования. Отметим также, что с точки зрения страха все эти произведения
являются
не вполне совершенными: по два леденящих момента в повестях Гоголя, единственное
страшное место у А.К. Толстого (та сцена, где старый вурдалак, поддев колом,
швыряет
своего внука вслед убегающему герою). Страшные повести других русских писателей
прошлого века вообще не выдерживают критики с рассматриваемой точки зрения. Это
равно касается повестей Загоскина "Искуситель" и "Концерт бесов", Одоевского
"Орлахская крестьянка", Погорельского "Лафертовская маковница". В этих
произведениях
грубо нарушены сформулированные выше принципы создания хорора и, посему,
несмотря на все старания авторов, повести их остаются не более чем просто
любопытными. Разумеется, узко очерченный жанр требует для решения своих задач
специфических литературных методов. Вялое течение времени не выдерживает
авторской
экспрессии, литература ужасов, простите за парадокс, немедленно гибнет, как
только
неосторожный автор начинает наворачивать один ужас на другой. Подлинный страх
всегда один. Стоит Гоголю (я специально апеллирую к имени величайшего из
российских
писателей) поддаться искушению и написать нечто вычурное, и страх исчезает. Там,
где
по-настоящему страшно, Гоголь предельно краток: "Она приподняла голову..." Тем
более
недопустимо употребление "сильных" слов, таких как: "вдруг", "страшный",
ужасный".

Подобные изражения предупреждают читателя, что его собираются пугать, а
поскольку
реальной опасности в чтении книжки нет, то все дальнейшие авторские потуги
пропадают
втуне. Читатель должен сам произнести в душе своей: "Страшно-то как!" Опытные
рассказчики страшилок прекрасно знают это и рассказывают свои истории скучным
тоном
и с отсутствующим видом, оставляя слушателя наедине с потусторонним. В крайнем
случае, запретное слово может относиться к чему-то совершенно второстепенному и,
прозвучав в контексте, отражённым светом подействовать на психику читателя.
Впрочем,
это уже специфика писательской кухни - не будем выдавать секреты. Как
непревзойдённый образец литературы ужасов не могу не привести известнейшую
народную сказку "Медведь на липовой ноге". В данном вопросе я совершенно
серьёзен,
сказка действительно представляет собой эталон литературы такого рода.
Неспешный,
типичный для бытовой сказки зачин, знакомые персонажи, с которыми несложно
идентифицироваться. Фактор виновности - если бы старик не тронул медведя, то и
медведь бы не тронул старика. Привычный антураж: дед и баба сидят дома,
занимаются
домашними делами. И - медленное, неспешное приближение страха: Скырлы, скырлы,
На
липовой ноге, На берёзовой клюке... И обречённость - дверь оказывается
незакрыта, а
медведь идёт, зная: куда и зачем. Фатальная обречённость подчёркивается
сверхзнанием -
мало ли что может скрипеть в ночи, — однако старуха безошибочно говорит:
"Медведь
идёт". А двери закрывать уже поздно и поздно прятаться под лавки - от возмездия
не
спрячешься: вольно было топором махать. Замечательно, что старуха также
задействована
в планах медведя, она тоже виновата: Одна баба не спит, На моей коже сидит,
Мою
шерсть прядёт, Моё мясо варит... Варят мясо живого — ныне живущего! —
существа; и эта
дополнительная, буднично названная жуть окончательно парализует слушателя.
Особенно
тягучими и вязкими оказываются последние секунды. Медведь уже в сенях и именно в
это
время: подчёркивая неумолимость фатума, рефреном звучит: "Скырлы, скырлы..." И
ничто не происходит "вдруг", и ни разу не сказано слово "страшный". Зато
страшно, по
настоящему страшно малолетнему слушателю, хочется забиться под одеяло и замереть
от
сладкого ужаса. Особо отмечу общий для всего хорора необязательный конец сказки.
В
одних записях медведь съедает обидчиков, в других рассказчик своею волей спасает
героев, заставляя медведя провалиться в подпол. Последняя концовка особо
показывает,
что герои были обречены, и автору пришлось прибегнуть к помощи deus ex machina.
В
русской литературе я не знаю более блестящего образца хорора. Приходится
признать, что
даже Гоголь проигрывает народному гению. В современной литературе хорор
располагается непосредственно рядом с фантастикой (по большей части ненаучной) и
довольно сильно покрывается её полем. Ничего страшного в этом нет, надо лишь
помнить
о специфике направления. Кроме того, приходится признать, что не только
литературоведение обошло своим вниманием монструозное дитя детских страшилок, но
и
писатели также не баловали вниманием популярный жанр. Единственное известное мне
произведение полностью отвечающее требованиям жанра - небольшой рассказ А.
Саломатова "Кузнечик". Прошу отметить - опять-таки рассказ. Возможно, причины
упадка хорора кроются не в его особенностях, а в общем тяжком положении рассказа
в
современном книгоиздании. В любом случае, жаль, что это произошло. Так хочется
страшненького... Святослав Логинов. МОЯ ПУБЛИЧКА Эти заметки не
претендуют
на полноту и даже на достоверность. Просто я уже почти тридцать лет ношу высокое
звание читателя Публичной библиотеки, и за это время случилось многое, о чём
стоит
рассказать. Официальные историографы Публички, скорее всего, предадут записки
анафеме, но думаю, что мой взгляд тоже имеет право на существование, поскольку
это
взгляд "снизу". Нарушитель В 1967 году шестнадцатилетним юнцом я стал постоянным
читателем "Залов для научной работы". Тогда, как и теперь, в эти залы записывали
только
дипломированных специалистов, и всё же повторяю: я был постоянным читателем этих
залов. Как раз в это время навеки закрылись школьные залы на Фонтанке, и меня
как
старшеклассника записали в общие. Там я и нашёл лазейку, позволившую проникнуть
в
святая святых. Залы для взрослых никак не были рассчитаны на то, что кому-то
потребуются детские журналы. Достаточно было заказать "Костёр" или "Искорку"
десятилетней давности, и тебе приходил вызов в "Русский журнальный фонд".

Случайно
попав туда первый раз, я, разумеется, отправился бродить по этажам и в "Зале
техники"
обнаружил открытый фонд. С этой минуты участь моя была решена: я понял, что
должен
быть здесь. Если бы библиотечные заявки хранились тридцать лет, то въедливый
исследователь мог бы обратить внимание на требования некоего безумца, видимо,
свихнувшегося на почве пионерской работы и с маниакальным упорством
штудировавшего подшивки пионерских журналов. Этим безумцем был я. Каюсь, ни разу
я
не взял заказанных журналов, я сразу бежал в подсобный фонд "Зала техники".
Сейчас
там уже нет открытого доступа, нельзя самозабвенно рыться в книгах. Возможно,
это и
правильно, больше стало порядка. Но интересно, сколько читателей потеряла
библиотека
во имя этого порядка? Смоленский литератор Тибо-Бриньоль Однажды, ещё в
застойные
годы, писатель Станислав Родионов посетовал, что у нас очень трудно сочинять
детективы. С одной стороны, автор должен показать потенциальному преступнику,
какая
мощная система действует против него, причём показать правдиво и убедительно,
чтобы
криминальный элемент уверился в неотвратимости возмездия. С другой стороны,
писать
правду о методах сыска — нельзя, иначе непременно объявится умелец, который
придумает, как обмануть машину возмездия. Таким образом, весь советский детектив
представлял собой одну огромную "дезу". Увы, подобную "дезу" буду порой сочинять
и я.
Однажды мне попалась ссылка на любопытную книжку, изданную в конце прошлого века
в Смоленске. Её автор носил не слишком характерное для Смоленщины имя: ТибоБриньоль,
но более всего поразило меня название книжицы: "Социализм как
настоящая
причина вырождения крестьянской лошади и как косвенная причина несвоевременных
дождей в середине лета". В натуре книга оказалась тощенькой брошюркой на рыхлой
серой бумаге. Автор с уныло-серьёзным видом вещал, что идеи социализма
развращают
крестьян и разрушают патриархальную семью. Ослабленные разделами семьи уже не
могут как следует выкармливать лошадей, что и приводит к вырождению крестьянской
лошади. В свою очередь хилая лошадь не способна вспахивать землю на должную
глубину, в результате нарушается испарение влаги и, как видим, дожди в середине
лета
изливаются не так, как хотелось бы Тибо-Бриньолю. Книжку я прочитал за двадцать
минут и в тот же день сдал. Но вот беда — на полку она не вернулась. Нашёлся
некто,
позарившийся на анекдотическое название и укравший книгу. К сожалению, это не
единственный такой случай. Иной раз думаешь — может и не стоит заказывать
случайно
обнаруженного книжного монстра? Целее будет. И уж во всяком случае, я не хотел
бы
давать наводки потенциальным ворам. Так что прошу меня простить, но время от
времени
я буду писать безликое "автор" или "одна книга" и вообще всячески запутывать
библиографические ссылки, как это делал некогда профессор богословия протоиерей
Е.Будрин. Два библиографа Шли неспешные застойные годы. Я в это время заведовал
канализацией одного из Ленинградских заводов, а сам безо всякой надежды на
публикацию писал историческую повесть о великом гуманисте XVI века Мигеле
Сервете.
Поскольку импортными языками я владею, мягко говоря, "никак", то в первую
очередь
искал материалы на русском языке. Поэтому, обнаружив сочинение профессора
Казанской духовной академии Е.Будрина "Михаил Сервет и его время" (Казань,
1878), я
немедленно её заказал и тщательно проштудировал. Книга оставляла странное
впечатление. Казалось будто автор, забросив богословские лекции, дни и ночи
проводил в
архивах Гагенау, Вьенна и Лиона. Уверенный тон и многие подробности поражали
читателя. Неизбежно возникал вопрос: "Откуда взял эти сведения Е.Будрин?"
Немногие
книги, на которые ссылался автор ответа не давали. Оставалась последняя
крошечная
зацепка. Почти в самом конце монографии автор, как бы между прочим, обронил
фразу:
"Артиньи в своих мемуарах пишет..." — далее следовало нечто столь
незначительное, что
всякий читатель проскочил бы это место, не останавливаясь. Но я-то искал
библиографическую ссылку! А здесь она была крайне странной. Сноска гласила:
"Артиньи. Memoires." И всё. Ну, прямо-таки, совсем ничего. Кто такой Артиньи?

Современник, оставивший воспоминания о Мигеле Серевете? Или историк, автор
популярных статей-мемуаров, что были в моде с середины семнадцатого столетия? На
каком языке написана книга? Где издана? Когда? Можно было подумать, что
протоиерей
нарочно мутит воду, давая самую важную ссылку так, чтобы источник было не найти.
Вроде бы и сослался профессор на предшественника и, в случае нужды, может
аппелировать к ссылке, но, в то же время, ссылки как бы и нет. С книгой в руках
отправился я к библиографу генерального каталога. Безо всякой надежды на успех
спросил, можно ли определить, кого имел в виду господин Будрин. И тут я увидел,
как
работает профессионал. Мгновенно на листке появилось штук шесть вариантов
написания
латиницей фамилии Артиньи. Поколебавшись чуть-чуть, библиограф добавил к ним
всевозможные дворянские частицы. Затем, вспомнив обо мне, попросил зайти через
полчаса. Когда я вновь появился в помещении каталога, меня ожидала карточка, на
которой значилось: D'Artigni abbe. "Nouveaux memoires litteraires, critiques et
scientifiques",
Paris, 1745. Автор оказался не Артиньи, а Д'Артиньи, и книга носила другое
название, а
вовсе не то, что привёл вороватый протоиерей, но ничто ему не помогло,
первоисточник
был найден. Надо ли говорить, что добрая треть книги православного протоиерея на
поверку оказалась вольным пересказом сочинения католического аббата? Но это ещё
не
конец, ведь в истории фигурирует два библиографа. Книга Д'Артиньи представляла
собой
изящный томик in-octavo, переплетённый в сафьян и сверкающий золотым обрезом.
Экслибрис утверждал, что некогда книга принадлежала Императорской Эрмитажной
иностранной библиотеке. Короче, великолепие было полное. Но когда я,
вооружившись
словарём, попытался читать обретённое сокровище, великолепие сразу потускнело.
То
есть, золотой обрез сиял по-прежнему, хотя оказалось, что его нет. Переплётчик,
одевавший книгу в сафьян, допустил брак, забыв обрезать страницы. И за двести
сорок
лет (дело было в 1985 году) ни единая живая душа не попыталась прочитать
нарядный
том. В таких случаях невольно начинаешь думать о тщете мирского. Может быть, я
неправ, но мне кажется, что любая книга хочет, чтобы её читали. А иначе, зачем
было
тратить бумагу? Так или иначе, но книгу надо было прочесть, и я вновь отправился
к
библиографу, на этот раз дежурному по залу техники. Немного смущённо я изложил
просьбу: — Нужен нож для бумаг. — Зачем? Я показал неразрезанную книгу. Трудно
сказать, какой реакции я ожидал, но уж никак не той, что последовала. —
Разорвите, —
равнодушно посоветовала библиотечная дама. — Как? — Пальцем. — Но ведь... —
я не
находил слов, — вы взгляните, какая книга! Ей двести сорок лет! — Я не могу
дать нож, —
дама была непреклонна. — Он денег стоит, я за него отвечаю. Всё-таки, под залог
читательского билета я получил пластмассовый ножик со штампованной надписью:
"Цена
12 коп." и смог разрезать страницы. Причём разрезал я не весь том, а только ту
часть, где
был напечатан труд, посвящённый Мигелю Сервету. Теперь, когда ещё через два
столетия
книгу возьмёт следующий читатель, он увидит, что не он первый раскрыл этот
томик, но
полностью книга так и не была прочитана. А я с тех пор чётко различаю
Библиографа и
библиографа. К счастью, в Публичной библиотеке первые встречаются гораздо чаще.
Редкая книга Есть в Публичке и такие отделы, куда так просто не войдёт даже
дипломированный читатель. Это "Спецхран", Отдел рукописей и Отдел редкой книги.
Туда пускают только после оформления спецдопуска, так же, как это происходит в
архивах. Отдел рукописей, собственно говоря, и есть архив. Никаких документов на
допуск я никогда не оформлял, да и отношение от моей канализационной службы вряд
ли
было бы принято во внимание. И всё же кое-куда я попасть сумел. Такие уж
патриархальные были времена. Из прижизненных изданий моего любимого Сервета в
Публичке оказалось три книги: медицинский трактат "Универсальное действие
сиропов" и
два богословских труда: "О сущности троицы" и "Диалоги о троице". С первой
книгой всё
было ясно — она хранилась в "Россике", я заказал её, получил, тусклыми глазами
поглядел
на неудобочитаемую готическую латынь, потратив день, перевёл первую фразу,
гласящую, что не только изучающие медицину, но и всякий разумный человек должен
иметь верное представление о действии лекарств. После этого мне ничего не
оставалось,
как сдать книгу, поскольку тратить на перевод остатки жизни я не мог. А вот с
двумя
другими книгами появилось затруднение. Е.Будрин сообщил мне, что объём первой
книги
сто шестьдесят восемь листов, а второй — шесть. Если речь идёт об авторских
листах, то
трактат "О сущности троицы" разрастается до размеров немыслимых для одного тома.

К
тому же не очень понятно, когда девятнадцатилетний Сервет успел сочинить
подобного
левиафана. Если же имеются в виду двойные страницы (В XYI веке пагинация
большинства книг шла через страницу), то в этом случае "Диалоги о троице"
оказываются
даже не брошюрой, а листовкой или прокламацией, и продолжатель дела Томаса
Мюнцера из кабинетного учёного превращался в уличного агитатора. Так о ком же я
пишу
повесть? В таком случае подлинники смотреть просто необходимо. Дрожащей рукой я
нажал кнопку звонка Отдела редкой книги и, когда дверь отворилась, спросил у
строгой
тёти, какие бумаги надо предоставить для хотя бы пятиминутного лицезрения
сочинений
Сервета. Узнав о моих затруднениях, хранительница отдела провела меня внутрь,
усадила
за свой стол, и через минуту я держал в руках одетый в желтоватую кожу томик,
где под
одной обложкой были переплетены оба сочинения. В первом оказалось сто шестьдесят
восемь двойных страниц, а во втором шесть авторских листов. Тогда я ещё не знал,
что
Будрин не держал в руках ни единого сочинения Сервета, а просто неверно перевёл
соответствующие места из Д'Артиньи. Я пролистал книгу, которой не мог прочитать,
как
умел срисовал виньетки на первой и последних страницах, переписал эти страницы в
тетрадку, стараясь сохранить особенности старинного шрифта, в котором S не
отличается
от F, а вместо предлога et ставится красивый значок &. Знаменитой фразы: "Чтящий
троицу, на деле чтит четверицу, поскольку, поклоняясь самой троице поклоняется
ещё и
каждой ипостаси по отдельности", — я не нашёл. Собственно на этом и кончаются
мои
воспоминания об отделе редкой книги, если не считать краткой экскурсии, к
которой я
однажды примазался, чтобы послушать, что говорят об отделе официальные
эксурсоводы.
Здесь же я хочу рассказать об удивительном ощущении, которое испытываешь, когда
держишь в руках книгу, изданную четыреста с лишком лет назад. Ломкая кожа, чуть
пожелтевшие листы тряпичной бумаги, на какой нынче печатают разве что денежные
знаки. Если взглянуть на просвет, то можно видеть следы сита, на котором бумага
отжималась. Шрифт, копирующий рукописные буквы. И, если вглядеться и представить
кожу эластичной, бумагу свежей и буквы, пахнущими типографской краской, то можно
увидеть людей прошлого не премудрыми энциклопедийными старцами, а живыми,
мятущимися человеками. Подлинник вообще обладает удивительной силой воздействия,
какой лишены даже самые лучшие перепечатки. История с богословскими сочинениями
Сервета имела неожиданное продолжение, правда, не связанное с Публичной
библиотекой. Избалованный бесконечно богатыми фондами Публички, я решил, что мне
доступна едва ли не любая книга, но очень скоро обнаружил, что это не так. Я
вознамерился подержать в руках "Географию" Птолемея, изданную в Лионе братьями
Трезхель. Редактором этой книги и автором примечаний был Мигель Сервет. Именно
там
он обратил свою критику не просто против отцов церкви, деятелей
Константинопольского
и Анкирского соборов, но и против самой библии. В литературе удалось найти лишь
одну
цитату из этой книги — описание Палестины: "Знай, однако, благосклонный
читатель, что
ложь или хвастовство были причиной описаний столь прекрасной земли, опыт же
купцов
и заграничных путешественников говорит о земле бесплодной, лишённой всяческой
приятности. Поэтому обещание земли обетованной есть не более чем хвастливое
туземное
пророчество". В сочинении Д'Артиньи нашлось упоминание, что "в прошлом году эта
книга была куплена на королевском аукционе в Париже за сорок тысяч золотых
ливров".
А в ту пору основным покупателем королевского аукциона был русский посланник,
пополнявший фонды Эрмитажной библиотеки. Посему, потерпев неудачу в Публичке, я
отправился в Эрмитаж. Эрмитажная библиотека также существует на правах архива,
однако милиционер у входа позволил мне позвонить по внутреннему телефону и
поговорить с библиографом. Всё-таки, все настоящие библиографы превыше всего
ценят
возможность помочь читателю. Меня провели мимо стража в святая святых — научный
каталог. Там выяснилось, что искомой книги нет и в Эрмитаже, зато есть рукопись
двух
первых книг Мигеля Сервета. Можно представить, что чувствовал я в ту минуту!

Библиограф тоже чрезвычайно заинтересовался и принёс книгу. Конечно, это не была
исходная рукопись, но вещь не менее интересная. Неведомый анабаптист в далёком
шестнадцатом веке скрупулёзно скопировал трёхсотстраничную книгу, добавив от
себя
лишь краткую приписку в конце: "Переписано мною лета 1531 страница в страницу,
строка в строку, буква в букву". Даже форму литер и виньетки в начале и конце
книги
переписчик воспроизвёл с завидным искусством. Для сравнения я вытащил свои
писульки
и мне стало стыдно. Спецхран Уже несколько лет в одном из коридоров Публички
можно видеть скромную выставку "Возвращено из спецхрана", но что это за спецхран
и
где он находится, никто толком не знает. Нетрудно догадаться, что этот отдел
будет
существовать и впредь, во всяком случае до тех пор, покуда имеется в России
литература
под строгим грифом "ДСП". Ясно, что попасть в Спецхран ещё сложнее, нежели в
Отдел
редкой книги, туда на смущённой улыбке не пролезешь. Однако, прихотливый случай
однажды занёс меня и в эти засекреченные помещения. Судьбина постоянного
читателя
такова, что тебя в конце концов начинают узнавать и считать своим. Оно и верно,
старый
читатель порой лучше нового работника. Со мной часто здороваются в коридорах, а
если
бы мне вздумалось в столовой стать в короткую очередь сотрудников, то полагаю,
меня
приняли бы за своего и никто не стал бы возражать. Так и случилось, что однажды,
когда
я спускался из кабинета библиотековедения, ко мне подлетела смутно знакомая дама
и
воскликнула: — Как удачно, что я вас встретила! Помогите пожалуйста перетащить
шкаф,
а то у нас в отделе мужчин совсем нет. Она ещё долго объясняла, куда и зачем
надо
перетащить этот шкаф, но я просто кивнул и отправился следом за обрадованной
женщиной. Шкаф мы тащили втроём — я и двое молодых людей в синих халатах.
Волокли
неудобную громаду по узким извилистым коридорчикам, между нависающими
стеллажами куда-то в неведомые глубины библиотеки. Местность становилась всё
более
дикой, проходы всё более узкими и, наконец, шкаф надёжно заклинило между
дубовыми
стеллажами, помнившими, вероятно, Крылова и Гнедича. Помучившись минут пять, мы
решили передохнУть, а потом двигать шкаф обратно. Так у меня появилась
возможность
оглядеться. Странное было книгохранилище, доложу вам. Вместо привычных книг на
полках громоздились картонные коробки, перетянутые бечёвкой и опечатанные.
Надписи,
большей частию цифровые, внушали трепет и почтение. Понять было нельзя
ничегошеньки. — Что это? — спросил я, кивнув на стеллажи. — Спецхран, —
ответили мне.
— Вы разве не знаете? — Нет, — честно признался я. — Я вообще-то человек
посторонний,
читатель... Но и после этого никто меня не выдворил из секретного помещения, и
мы ещё
пятнадцать минут, надрываясь, пёрли шкаф к его прежнему месту жительства. А я с
тех
пор горжусь, что бывал я в этом спецхране, ничего там нет интересного. Отдел
рукописей
А вот в Отделе рукописей я не был. То есть в сам отдел заходил, а в хранилища —
ни-ни!
Но всё же и с этим отделом у меня связано любопытное воспоминание. Я поднимал
литературу по своему любимому шестнадцатому веку и, как обычно, заказал в
Россике
(это один из иностранных фондов) издания научных книг того времени. Очередная
книга
была выдана мне в общий читальный зал, хотя фронтиспис работы Паоло Веронезе
запросто мог привлечь внимание какого-нибудь высокоучёного ворюги. Однако, речь
сейчас не об этом. Разглядывая том: обложка из деревянных досок, обшитых кожей и
снабжённых множеством медных накладок, — я обратил внимание, что лист бумаги,
наклеенный изнутри на эту грандиозную обложку, отслоился, а под ним что-то есть.
Как
можно осторожнее я заглянул в просвет и увидел ещё один лист, наклеенный
непосредственно на дерево. Так во время ремонта, чтобы обои лучше держались,
стену
сначала оклеивают старыми газетами. Но здесь-то была не газета, а обрывок
древней
рукописи! Неудобочитаемые готические знаки, исполненные не переписчиком, а
художником. Буквицы в начале абзацев написаны киноварью и кобальтом. Короче,
красота неописуемая. И возраст... по меньшей мере пятьсот лет. Это же настоящее
открытие! С томом подмышкой я ринулся в Отдел рукописей. Библиограф отдела
внимательно осмотрел мою находку, переписал данные о книге на карточку и со
вздохом
произнёс: — Отнесите книгу на место. Если бы здесь было хотя бы десятка два
листов, я
постарался бы найти сотрудника, чтобы сделать описание, а одна страничка...

Должно
быть, вид у меня был самый идиотский, потому что библиотекарь вдруг начал
объясняться: — Видите, тут деревянная доска и потому подклеен только один
листок, а
если переплёт кожаный, то внутрь вкладывали картонку или просто пачку бумаги. Но
бумага была дорогой, поэтому туда пихали старые корректуры, черновики, обрывки
рукописей... Во время реставрации мы всё это находим; каждый год десятки
находок.
Иногда очень интересные вещи попадаются, и нет никакой возможности обработать их
как следует. Где уж тут заниматься одним листочком. Огорошенный я побрёл обратно
в
зал. Вот тебе и сделал открытие! То есть, открытие, конечно, есть, да не про
нашу честь.
Слишком мы бедны и потому вынуждены разбрасываться сокровищами. Таинственная
зюзьга Бывает так: выписываешь требование на книгу и наврёшь шифр, или
библиотекарь
что-нибудь перепутает, и получаешь вместо заказанной монографии "О водороде в
органических соединениях", весьма занимательное, но абсолютно тебе ненужное
сочинение "Рациональное разведение пчёл в Саратовской губернии". Обычно такие
сюрпризы раздражают, но иногда... Благодаря подобной случайности легла на мой
стол
книжечка "Стахановцы рыбной промышленности". Издание тридцатых годов, серая
мягкая обложка — всё как полагается. Мог ли я сдать эту книгу, не пролистав
хотя бы
бегло? Однако беглого просмотра не получилось, моё внимание привлёк отрывок, в
котором некий обвальщик рассказывал, как ему удаётся выполнять план на 250%.
Цитирую по памяти: "Всё дело в правильной организации труда. Перед началом
работы я
наливаю рыбницу до половины тузлуком, осторожно опускаю туда зюзьгу и лишь затем
начинаю заполнение". Фраза поразила меня обилием терминов и полной
невозможностью
понять, каким же образом достигается столь значительный эффект. Совершенно
случайно
я знал, что обвальщик потрошит и разделывает свежую рыбу. Что такое рыбница —
ясно
из контекста, тузлук — это крепкий раствор соли. Значит, секрет заключается в
зюзьге.
Бросил все дела, пошёл в Центральную Справочную библиотеку (есть такая служба в
Публичке). Просмотрел кучу толковых словарей — нет зюзьги. У Даля нашлась
"зюзька" —
поросёнок, в других словарях и этого нет. Академические словари — молчание;
специализированные издания пищевой промышленности — пустота; сборники
нормативных документов рыбной промышленности — ни слова. Нет на свете никакой
зюзьги, и никто не сможет выполнить план по обвалке рыбы на 250%. Жгучая тайна
зюзьги несколько лет не давала мне покоя. Я рылся в справочниках, совался в
толстые
труды, опрашивал друзей и знакомых и, наконец, получил ответ. Однажды среди ночи
меня разбудил телефонный звонок. — Я нашла её! — радостно кричал голос одной
моей
приятельницы. — Кого? — сно сна я ничего не мог понять. — Зюзьгу! У меня брат
двоюродный на сейнере работает, он из Мурманска приехал, и я у него спросила,
что
такое зюзьга. А он говорит, что никакой зЮзьги нет, а есть зюзгА. Так я узнал,
что зюзьгА
(с ударением на последнем слоге) - это большой сачок, которым вычерпывают из
трала
пойманную рыбу. Умелец-обвальщик приспособил этот инструмент, чтобы разом
вынимать из рыбницы всю разделанную рыбу, а не шарить руками в тузлуке,
вылавливая
рыбины по одной. Секрет оказался прост. И всё-таки мне почему-то жаль, что нет
больше
загадки таинственной зюзьги. Каталоги Каталоги Публичной библиотеки - это особая
песня. Речь идёт не о тех ящичках и кубах, что стоят в каждом зале и носят
гордое звание
подсобных каталогов. Речь идёт о немалых помещениях, сплошь заставленных
каталожными кубами, где хранятся сотни тысяч и миллионы карточек. Я знаю в
Публичке
три огромнейших каталога, без которых был бы невозможен никакой
библиографический
поиск. Первый из них — Читательский каталог, расположенный в круглом зале и
продолжающийся в коридоре, ведущем к участку ксерокопирования и залу Основного
русского фонда. Каталог этот весьма неполон, содержит данные о книгах с 1930
года, и
беспорядок в нём царит ужасающий. Иные карточки поветшали до того, что трудно
разобрать, что на них написано, некоторые не держатся на штыре и готовы вылететь
и
потеряться. Невнимательные читатели то и дело пихают вынутый ящик в первое
попавшееся гнездо, создавая кучу работы сотрудникам и массу неудобств себе
самим.

Каюсь, один раз я, именно в читательском каталоге, совершил грубейшее нарушение
правил, за которое вполне мог лишиться читательского билета. В 1990 году в
издательсве
"Молодая гвардия" вышла первая моя книжка. Разумеется, я не утерпел и при первой
же
возможности полез смотреть библиографическую карточку. Там я обнаружил ужасающую
вещь — оказывается в издательстве перепутали моё отчество, обозвав меня
Николаевичем,
и карточка с полной невозмутимостью повторила ошибку. Я понимал, что совершаю
преступление, но не колеблясь выхватил авторучку и переправил Николаевича на
Владимировича. Вообще-то, по правилам следовало сделать приписку: "На издании
ошибочно "Николаевич". И самое главное, заниматься этим должно было
ответственное за
каталог лицо, а никак не я. Однако, сделанного не воротишь, буду надеяться, что
за
давностью лет меня простят. Неудивительно, что в двух других каталогах читателям
так
просто рыться не разрешают. Тематический каталог занимает как бы промежуточное
положение. Ты сообщаешь библиографу тему своей работы, и получаешь ящички, в
которым уже сам ищешь нужные тебе работы. Порядка в тематическом каталоге куда
больше, нежели в читательском, хотя тоже не обходится без эксцессов. Вот
история,
рассказанная библиографом этого каталога. Пришли как-то к ней два ничем не
примечательных гражданина, написали заявку, получили ящики с карточками. Всё шло
как обычно, и библиограф, не ожидая дурного, пошла обслуживать следующего
читателя.
Однако, вернувшись черз пару минут, она обнаружила, что парочка азартно выдирает
из
ящиков карточки и раскладывает их на две кучки, приговаривая: "Это тебе, это
тоже тебе,
а это, пожалуй, мне..." Когда несчастная женщина попыталась остановить разбой,
она
встретила решительный отпор: — Прекратите хулиганить! — заявили ей. — Вы
мешаете
работать. Вы что, не видите, мы составляем библиографию! Поскольку женщина не
унималась, возмущённые читатели пригрозили вызвать милицию, и ещё долго не могли
понять, почему им не позволили закончить работу. Но самый главный в библиотеке -
-
Генеральный каталог. Здесь имеется карточка на каждую из десятков миллионов
книг,
хранящихся в Публичной библиотеке. Порядок тут почти идеальный и дисциплина
строжайшая. Если хоть одна карточка пропадёт или окажется не на своём месте, то
эту
книгу уже никто и никогда не отыщет, она может десятилетиями невидимо стоять на
полке, о ней просто никто не узнает. Генеральный каталог — это святая святых
библиотеки, и я горжусь, что пару раз библиографы доверяли мне самому
проглядывать
карточки в полутёмных коридорах Генерального каталога. Главное И всё-таки
главное в
библиотеке — читатель. Без него не нужны будут ни каталоги, ни библиографы с
библиотекарями, ни даже книги. А читатель в залах для научной работы особый —
цвет
интеллигенции, люди сплошь с высшим образованием. И как же я был поражён, убит и
попросту охромякнут, когда, впервые забежав в места общего пользования,
обнаружил
там все виды наскальной живописи, что украшают самый загаженный привокзальный
сортир. Увы, давно замечено, что образование и культура — разные вещи. В ту
пору я ещё
не знал, что среди счастливцев, допущенных в лучшую из библиотек, полно
случайных
людей, порой встречаются книжные воры и даже сумасшедшие. Библиотечные психи
представляют собой особую породу людей. У них тоже есть дипломы, вот только
образование не пошло им на пользу. Родственники больного обычно легко отпускают
опекуемого в библиотеку, не подозревая, что обилие книг порой сводит с ума
надёжнее
чего бы то ни было. Очередной безумец появляется в тихих залах, привлекая
потаённые
взгляды, месяц или два упорно штудирует самые неожиданные книги, а потом
бесследно
исчезает. Дольше всех продержался среди читателей некий гражданин с
пластмассовым
барометром на лацкане пиджака. Считал ли он жизненно необходимым постоянно знать
погоду, или принимал игрушечный прибор за орден неведомой державы, я не знаю.
При
виде сумасшедших я, как и большинство читателей, стараюсь отвести взгляд в
сторону.

Лишь однажды мне пришлось вплотную видеть библиотечного безумца. В тот день я
сидел в зале картографии и мирно рассматривал гидрологическую карту Каспийского
моря. Неожиданно дверь со стуком распахнулась, и в проёме объявился высокий
мужчина
в сером пиджачке, брюках галифе и кавалерийских сапогах. Стальные глаза под
бобриком
a la Керенский глядели поверх голов. — Мне нужна Святая Елена! — ни к кому
особо не
обращаясь, произнёс вошедший. — Что? — испугано пискнула библиотекарь. — Мне
нужна
Святая Елена! — Вам план острова или где он раположен? — Мне нужна Святая
Елена!
Поняв, что других слов она не дождётся, библиотекарь принесла здоровенный атлас
мира,
распахнула его на карте Атлантического океана и указала странному читателю
крошечную точку острова Святой Елены. Незнакомец надолго погрузился в
созерцание,
потом раздумчиво изрёк: — Вот, значит, куда его... Так ему надо было отсюда в
Танзанию!
— жёлтый от табака ноготь пропахал просторы Атлантики, — поднимать негров, и
вперёд!!! — рука пришельца взметнулась знакомомым, тысячекратно отлитым в
бронзе
жестом. Я поспешно отвёл глаза. Всё же абсолютное большинство посетителей
библиотеки — настоящие читатели. Одни из них появляются, чтобы сделать какую-то
определённую работу, или просто навести справку, а потом на многие годы, а то и
навсегда забывают о существовании Публички. Другие прочно обжились в старинных
залах, ходят сюда как на работу. Да собственно, так оно и есть. В библиотеке не
принято
подходить друг к другу, знакомиться, но всё же этих людей я узнаю, и если мы
встречаемся за пределами родных стен, то здороваемся, как давно знакомые люди.
Надо
ли писать на книгах? Казалось бы — странный вопрос. Разумеется, на книгах
нельзя
писать ни в коем случае. Однако, вот вам две истории, связанные с надписями на
книгах.
В 1543 году произошли два величайших события в истории науки: в Кракове вышла
книга
Николая Коперника "De Revolutionibus Orbitum Coelestium" — заложившая основы
современной космологии, а в Базеле сочинение Андрея Везалия "De Humani Corporis
Fabrica" — совершившая переворот в анатомии. Пройти мимо такого совпадения я не
мог.
Живо представилось, как мой герой получает со Страсбургской ярмарки обе книги в
одном ящике. Но вот беда, книги при перевозке сортировались по величине. Так мог
ли
везальевский том формата in folio попасть в один ящик с трудом Коперника? К тому
времени я прочитал несколько популярных книжек о великом поляке и обнаружил, что
в
них царит страшная разноголосица. Кто-то утверждал, что книга "Об обращении
небесных сфер" представляет собой худосочную брошюрку, другие утверждали, что
это
фолиант. По счастью, нашлось упоминание, что в моей любимой Публичке хранится аж
два экземпляра первого издания коперниковского труда, причём один из них
принадлежал
некогда Тихо Браге, который в 1601 году завещал его Иоганну Кеплеру. От Кеплера
книга
перешла к одному из его учеников, причём все трое ученых оставили на ней свои
автографы. Разумеется, я помчался в Публичку и заказал коперниковское
первоиздание.
Не стоило и надеяться, что мне выдадут книгу с автографами, но ведь существует и
второй экземпляр, который я рассчитывал получить. Каково же было моё изумление,
когда в Россике мне выдали ту самую книгу, что некогда была в руках Кеплера и
Тихо
Браге. Прежде всего разрешился вопрос с размерами книги. Это действительно был
фолиант, толщиной более двухсот страниц, хотя если перепечатать книгу в
соответствии с
нынешними ГОСТами, то получится книжица размером с тоненькую школьную тетрадку.
Шрифт в книге был, какой ныне можно встретить разве что в газетном заголовке.
Всякая
главка начиналась с новой страницы. Но главное — поля. Таких широких полей я не
видал
никогда — отступ с любой стороны был не меньше пяти сантиметров. И всё это
свободное
пространство было исписано. Каюсь, прочитав об автографах, я представил
лаконичные
надписи на титульном листе, нечто вроде: "Сия география моя". И, конечно,
подписи
великих. Здесь же три почерка спорили с книгой и друг с другом. Небывало широкие
поля
оказались исписаны нацело, каждая цифра в многочисленных таблицах — исправлена,
восстановлена, затем переправлена по второму и третьему разу. Зачёркивания,
исправления, восклицательные и вопросительные знаки! Единственное слово, которое
я
прочёл: error — ошибка. На любой странице оно встречалось по меньшей мере
десяток раз.

Сто лет книга, именно этот экземпляр, был на самом острие науки, и казалось
посеревшие
пепельные строки жгутся, словно под пеплом ещё тлеет былой огонь. Сдавая книгу,
я
попросил показать мне второй, хранящийся в библиотеке экземпляр. Здесь меня
встретили
девственные, нечитанные страницы, на титульном листе — экслибрис какого-то
герцога, в
чьей библиотеке сохранялся том, печать Публичной библиотеки и штампик, гласящий,
что в 1937 году органы внутренних дел проверили данную книгу и антисоветчины в
ней
не сыскали. И всё. Mutum librum. Ни следа той жизни, что кипит на страницах
первой
книги. Так надо ли писАть на книгах? Однако, история ещё не кончена. Теперь
рассказ
пойдёт о другой книжке, которая уже много лет лежит у меня дома. Это избранные
произведения Саллюстия, изданные в Лейпциге в 1840 году на латинском языке.
Некогда
книга принадлежала Филологическому факультету Петербургского университета,
студенты изучали по ней латинский язык. И сейчас над строчками можно видеть
сделанный мелким почерком перевод. В 1850 году книга была украдена. Последним её
читателем числится студент ХХ курса Шульгин. Он несколько раз размашисто
расписался
поперёк титульного листа, а на последней странице оставил краткое матерное
слово,
выполненное в технике неоткрытого покуда пуантилизма. Фамилия Шульгин не слишком
распространённая, так что мне удалось провести небольшой поиск. Студент ХХ курса
оказался отцом известного писателя. Однако даже этот факт не прибавил моего к
нему
уважения. Так надо ли писАть на книгах? Письмо из прошлого Почему-то из всех
отделов
Публички долее всего мне не удавалось попасть в Полиграфию (так называется один
из
двух иностранных фондов). Наконец случай занёс меня и туда. В ту пору я собирал
материал об одном никогда не переводившимся французском авторе. В библиотеке
нашлось собрание его сочинений, выпущенное в самом конце шестнадцатого века ещё
при жизни писателя. Я заказал книги и привычно стал ждать вызова в Россику.
Вместо
этого пришёл вызов в Полиграфию, о существовании которой я не то чтобы не знал,
а
просто забыл. С вызовом в руках я поднялся по лестнице, что возле Генерального
каталога, и позвонил в дверь, на которой не было вовсе никакой надписи. Прождав
некоторое время, я уверился, что звонок не работает и толкнул дверь. Обычно
книгохранилища бывают заперты, но тут дверь, заскрипев, приоткрылась и я
оказался
внутри. В жизни мне не приходилось видеть ничего более мистического. Ряды
стелажей
вздымались под самый потолок, куда-то на высоту пяти метров. Узенькие проходы
напоминали улочки готических городов. Потемнелые от бессчётных лет тома
громоздились всюду, места на полках им не хватало, и они лежали даже на полу.
Бессильные лампы не могли развеять полумрак, что ещё больше нагнетало мрачную
атмосферу. Короче, не хватало лишь скелета, прикованного к стеллажу, и звука
мерно
падающих капель. Я попытался позвать кого-нибудь живого, но мой неуверенный писк
заглох среди пыльных страниц. Решившись, я двинулся вглубь книжного лабиринта,
словно щит держа перед собой бумажку с вызовом. Через полминуты я услышал
шаркающие шаги и предо мной предстала "старушка дряхлая, полуживая", в синем
сатиновом халате, валенках с обрезанными голенищами и сером вязаном платке на
голове.
Я ни секунды не сомневался, что вижу перед собой уборщицу, хотя швабры в руках у
старушки не было. Тем не менее, я вздел белый флажок вызова и начал объяснять
причину своего появления. — Идём, — коротко приказал призрак уборщицы и повёл
меня
вглубь книгохранилища. Немного спустя стеллажи расступились, освобождая место
круглому столу, вероятно, тому, за которым сиживал король Артур со своими
приятелями.
Сквозь крошечное окошко нелепо виднелся кусочек оживлённого Невского проспекта.
Старушка достала из шкафа заказанное мной собрание сочинений, выдала словарь и
ушаркала во тьму. Часа полтора я занимался привычным делом: листал страницы,
стараясь проникнуться духом времени, переводил те строки, что поддавались моему
дилетантскому знанию французского языка, переписал в тетрадку несколько выбраных
наугад абзацев. А потом... Открыв очередной томик, я обнаружил письмо. Лист
бумаги,
сложенный солдатским треугольником, был запечатан зелёной печатью (сургуч, или
окаменевший от времени воск?). На печати — вставший на дыбы дракон и
неразборчивая,
оплывшая надпись. Печать переломлена ровно поперёк дракона, так что лист можно
развернуть. Мелкий летящий почерк со множеством завитушек и росчерков; я не
сумел
прочесть там ни единого слова. Тонкая бумага без водяных знаков, но с
отчётливыми
следами мелкого сита. Значит — семнадцатый век. Здесь уже не могла помочь даже
очень
интеллигентная уборщица. Решительно встав, я отправился на поиски библиографа.

Спустя несколько минут меня вынесло на ещё одну полянку меж стеллажами. Здесь
помещался письменный стол с чугунной настольной лампой, какие были в моде лет
сорок
назад. На столе возлежал сверхъестественной величины том, не фолиант даже, а
нечто
большее и толщиной сантиметров двадцать. В глаза бросился средневековый
латинский
шрифт. Перед книжным левиафаном сидела давешняя старушка и с увлечением читала
древний текст. Не работала с ним, не переводила, а просто читала для
собственного
удовольствия, как мы читаем в метро занимательный детектив. С тех пор я знаю,
как
обманчива бывает внешность; я принял за уборщицу старейшего и опытнейшего
сотрудника библиотеки Фанни Давыдовну Бартновскую. Мне тогда удалось разговорить
строгую хранительницу фонда, и я услышал немало библиотечных историй и легенд.
Особо запомнилась фраза: "Всё-таки есть в жизни справедливость... ведь за всю
войну ни
одна бомба на библиотеку не упала. Зажигалки не в счёт, для того мы на чердаке и
дежурили, чтобы их тушить". Когда я показал письмо, Фанни Давыдовна тоже первым
делом посмотрела на просвет бумагу, потом долго разглядывала текст, и наконец со
вздохом сказала: — Это первая треть семнадцатого века. Написано на
старопольском, но я
очень плохо знаю старопольский и ничего не могу прочесть. Где вы его нашли? Я
объяснил. — Положите обратно, — сказала женщина, возращая треугольник. — Оно
лежало
там триста лет, пусть лежит ещё триста. Так я и сделал. Уложил письмо на прежнее
место,
так чтобы печать пришлась на выемку, образовавшуюся среди страниц. Книгу я сдал
и
теперь только я и Фанни Давыдовна знаем, где лежит непрочитанное письмо.
Возможно
через триста лет его найдут, ведь в хорошей библиотеке ничто не пропадает
бесследно. А
если вдуматься, то и вся библиотека это одно огромное письмо, которое начали
писать
наши предки. И хотя это письмо не закончено и посейчас, оно находит своего
адресата
каждый день. Святослав Логинов. МАРШ-БРОСОК ПО ЯГОДНЫМ ПАЛЕСТИНАМ
Июнь. Жарко. В такую погоду надо быть на речке или в берёзовой роще, где вдоль
тропинки зацветает валериана и кипрей. А что в это время делать на болоте?
Прошлогодняя клюква, которую ещё две недели назад можно было есть, сморщилась и
засохла, а до новых ягод ещё ой как нескоро! И всё же — пойдём. Поглядим, как
нежнейшим розовым цветом сияют на кочках цветы клюквы нового урожая, и заодно
присмотрим, где её побил утренник, а где залила слишком высокая вода. Потом,
когда
образуется зелёная завязь, клюкву так просто на мху не разглядишь, а сейчас
можно
заранее приглядеть заветную палестинку, чтобы в сентябре идти не в белый свет
как в
копеечку, а прямиком туда, где ягод больше всего. Жара на мху особая, влажная и
духмяная, как в бане, если поддавать медовым квасом. "Жар донимает, пот
выступает",
пахнет разом всеми цветами и травами, сколько их есть на свете, и гудит над
головой
облако обезумевших от радости слепней. Не приведи господь выйти на мох раздетым
—
сожрут! И без того слепни облепляют потную рубаху, стараются прокусить плотную
фланель. Как-то, выбрав удачный миг, я одним ударом прихлопнул сорок два слепня.
Что
там храбрый портняжка, я один стою шестерых портняжных дел храбрецов! Уже ради
такого подвига стоило тащиться на болото. И вот в этой тропической оранжерее
наливаются соком и грядущей сладостью всевозможные ягоды. Через недельку, когда
они
начнут созревать, у нас не получится пройтись по этим местам просто так,
бескорыстно, в
лес и на болото придётся ходить как на работу, а сейчас можно пробежаться по
всем
ягодным местам сразу. У самой опушки в березняке начинаются земляничные места.
Брать лесную землянику — великая тягота, даже стакан насобирать не так просто,
не
говоря уже о корзинке. Зато земляничное варенье — самое ароматное из всех
возможных, а
лёгкая горчинка придаёт ему пикантность и неизъяснимую прелесть. Землянику берём
в
берестяное лукошко или в пластмассовое детское ведёрко, несём домой аккуратно,
держа
набирку на весу, чтобы не растрясти нежнейшие ягоды. И варенье варим,
священнодействуя. Сначала — сироп, а потом осторожно опускаем в него ягоды и не
перемешиваем, а легонько встряхиваем медный таз, чтобы пена собиралась
посередине.

Что до меня, то я считаю, что эта пена и есть самое вкусное. Если всё справить
как
следует, то целые земляничины будут плавать в густом сиропе. Такое варенье не
кладут в
пироги и не едят ложками. Его во время торжественных чаепитий раскладывают по
фарфоровым розеточкам и вкушают серебряными кофейными ложечками, захлёбывая не
слишком крепким и обязательно несладким чаем. Только тогда можно оценить всё
богатство вкуса земляничного варенья. Впрочем, до варенья дело доходит не каждый
год,
а вот если просто так не поесть земляники, то считай, что лето пропало.
Землянику
садовую принято есть со сливками, а вот лесную землянику — "позёмку", как
называют её
поляки, куда вкуснее есть с парным молоком. Хотя молоко со льда — тоже неплохо.
Но
это обязательно должно быть натуральное молоко от знакомой коровы. Как именно
есть?
Рецептов тьма. Дайте пятилетнему ребёнку стакан молока и блюдечко с земляникой -
- и
он вас научит. Единственное требование: ни крупинки сахара, иначе погубите весь
аромат. А если вдруг покажется, что земляника кислая, то это означает, что вы
просто уже
наелись. А ещё замечательно есть землянику прямо в лесу, под кустом, по одной
ягодке
или горстками. Так что через неделю эти места уже не пройдёшь насквозь, не
пустят
созревшие ягоды, а пока: взглянул — и мимо! Чуть дальше, в густом березняке,
куда
обычно ходим за подберёзовиками, встречается ещё одна ягода, всеми забытая,
причём
забытая незаслуженно. Речь идёт о костянике. За костяникой ягодники не ходят
никогда.
Да и как её собирать, если этот родственник морошки почти и не встречается в
наших
лесах? Созревает костяника в конце июля и пламенеет среди травы до середины
октября.
Видно рубиновые капельки издали, но уж слишком нечасто они попадаются. Иной раз
наклонится неленивый грибник, кинет в рот случайную ягоду, сморщится от кислого
вкуса, сплюнет на землю косточку да и дальше пойдёт. Что с неё взять —
костяника,
ничего особенного. Чтобы оценить костянику по достоинству, надо эти достоинства
знать.
Но даже знающий человек в лес за костяникой не пойдёт. Он пойдёт за грибами, а с
собой
возьмёт полиэтиленовый мешочек или пол-литровую банку. Всё равно больше чем поллитра
костяники набрать не удастся. Дома знаток пропустит собранную по ягодке
добычу
через соковыжималку и полученные полстакана сока разотрёт со стаканом сахара. В
этом
деле главное — не мешкать, чуть зазеваешься и вся масса застынет, превратившись
в
прозрачное, рубиново-алое желе. Поэтому сахарный песок берём помельче, растираем
поэнергичнее и быстро перекладываем застывающее желе в банку. Однако это ещё не
всё.
У свежеприготовленного костяничного желе вкус слегка травянистый и аромата почти
никакого. Желе ещё должно созреть. Знаток спрячет заветную баночку на самую
дальнюю
полку и достанет её ближе к Новому году. И вот тогда... Но тут я замолкаю.
Рассказать о
вкусе устриц можно лишь тому, кто эти устрицы ел. Не поленитесь, попробуйте
повторить рецепт. А потом попробуйте описать свои ощущения. В смешанном лесу
среди
зарослей сныти и крапивы скрываются малинники и ежевичники. С виду места эти
невзрачны, но вот недели через три, когда украсят их рубины и аметисты созревших
ягод -
- не будет места желаннее. Ягоды эти почти такие же нежные, как земляника, но
обходятся с ними куда проще. Варенье варится типа джема, а у него требования к
сохранности ягод ниже. Всякому это варенье памятно по давним детским простудам.
В
детстве я даже любил простужаться и готов был терпеть горчичники, лишь бы потом
дали
чаю с малиновым вареньем. И совершенно меня не интересовало, помяты ягоды в этом
варенье или нет. Зато если удалось донести ягоды не помяв, то можно закатать на
зиму
компот. Земляника в компоте сереет, в ней ярко проявляется прежде незаметная
кислота и
гибнет аромат, убитый сахарным песком. Совсем иное дело — лесная малина, это
царица
компотов! Лучшие ягоды укладываем в баночку, досыпаем чуток сахара, заливаем
доверху кипятком, стерилизуем минут пять — не больше, и закатываем. Норму
сахара
каждый определяет для себя сам. Если окажется, что сахара мало, его всегда можно
добавить, а ежели пересластишь, то можно долить воды, и компота станет больше.

Главная трудность — донести ягоды из леса, не помяв и не съевши их по дороге.
Ежевика
и порой встречающаяся белая малина в приготовлении во всём подобны малине
красной.
Конечно, у них нет ни такого броского цвета, ни яркого аромата, но зато вкус у
них свой,
незаёмный, почему и берём в середине июля корзинку и топаем сквозь паутину и
заросли
крапивы сначала за красной малиной, потом за белой, а под конец, уже в августе -
- за
ежевикой. Влажные и сухие сосняки облюбовала черника — самая пользительная
ягода,
мечта диетолога. Больше других любят эту ягоду диабетики: говорят, черника
нормализует сахар, особенно если среди синих ягод попадутся кустики глянцевочёрной,
"настоящей" черники. Хотя, знакомый ботаник как -то сказал, что синяя черника от
чёрной отличается только внешним видом. Так-то оно так, но всё равно приятно
найти
особый кустик. Знакомый ботаник, кроме того, сообщил, что черника представляет
собой
кустарничек. Но тут я ему не верю. Не поленитесь улечься в лесу на землю и
внимательно
рассмотреть растущую чернику. Какой же это кустарник или тем паче кустарничек!
Это
дерево! У него корявый, покрытый корой ствол и ветви, отходящие от ствола высоко
над
землёй — всё как у настоящего дерева. И неважно, что росту в этом дереве
сантиметров
двадцать. Ёлка, вон, двадцать метров высотой, а шишки еловые вы грызть станете?
Прежде чем мы дождёмся ягод, растёт черничное дерево несколько лет, а потом
плодоносит несколько десятилетий — всё как у любого нормального дерева. И
потому
особенно больно видеть неумных ягодников, выламывающих десятки черничных
стволов,
чтобы обобрать ягоды, не сгибаясь. Люди возмущаются браконьерами, которые ради
мешка орехов губят столетние кедры, а сами просто так, походя, выдирают
черничник,
растущий так же медленно, как и хороший кедрач. Впрочем, мы с вами так, конечно,
не
поступаем, а если и поступали когда-то, то впредь не будем. Поэтому вернёмся к
ягодам.
Из собранной черники варят варенье. Совершенно так же, как из малины. И не
верьте
рецептам, советующим добавить в варенье лимонного сока. Все лесные и болотные
ягоды
содержат кислоты ровно столько, сколько нужно. Иногда хотелось бы, чтобы кислоты
было поменьше... но добавлять лимонный сок в чернику? Лишнее это. Из собранной
черники готовят компот. Совершенно так же, как из малины. А иногда делают компот
ассорти — из черники и малины вместе, благо что созревают они практически
одновременно. Кроме того, чернику вживую перетирают с сахаром. Совершенно так
же,
как и малину. Витамины при этом лучше сохраняются, вкус остаётся естественный.
Ну да
об этом все знают, зачем повторяться. Кроме того, чернику сушат. Нет, малину,
конечно,
сушат тоже, но редко, а вот чернику сушат во множестве. Из сушёной черники
варится
замечательный кисель, который рекомендуется больным, чтобы стать здоровыми, и
здоровым, чтобы стать ещё здоровее. Черничный кисель останавливает понос лучше
бактисубтила, утишает гастритные и язвенные боли лучше альмагеля и, вообще, для
желудка нет ничего лучше черничного киселя. Но главное — это вкусно! Чернику
для
киселя сушат на самом жарком июльском солнце. Рассыпают слоем в одну ягоду и
оставляют. Не беда, что отовсюду слетятся осы, чтобы хлебнуть целебного сока;
осам
тоже хочется поправить подорванное здоровье, а черники хватит на всех. Когда
ягода
провялится и станет сморщенной, её можно досушить в приоткрытой духовке. Главное
—
не перестараться, ягоды должны быть чуть-чуть липкими от фруктового сахара. Если
пересушишь — черника станет слишком сухой и невкусной, словно аптечная. Хранят
сушёную чернику в полотняном мешочке, а то в герметичной банке она почти
наверняка
заплесневеет. Зимой сушёную чернику можно добавлять в плов, можно использовать в
выпечке вместо или вместе с изюмом, но главное, всё-таки, кисель. Когда у вас
заболит
живот... или нет, не так. Не дожидаясь, когда у вас заболит живот, возьмите
полстакана
сушёной черники, всыпьте в большую кастрюлю кипящей воды, добавьте по вкусу
сахар,
поварите минут пять, чтобы ягоды разварились как следует, а отвар приобрёл
красивый
черничный цвет, а затем, не процеживая и не сливая морс с ягод, заварите его
разведённым картофельным крахмалом. Не снимая с огня помешивайте, пока не
появятся
первые пузырьки, и лишь тогда, не дав закипеть, выключите газ. Сколько класть
крахмала
— дело привычки и сноровки. Одни любят жиденький кисель, другие — погуще. Что
касается меня, то я предпочитаю, чтобы в киселе ложка стояла. И есть такой
кисель надо
ложкой из глубокой суповой тарелки. А ещё хорошо пустить сверху молока, чтобы
были
молочные реки, кисельные берега. Конечно, так можно есть и клюквенный кисель, и
молочный, и овсяный... но черничный — вкуснее. Впрочем, что мы всё о чернике,
да о
чернике. Она созреет ещё не скоро — к началу июля. В наших широтах черника
созревает
третьей, это ягода номер три. А номер два ещё впереди. Всё ближе болото —
"мох", как
говорят на Псковщине. Деревья скукожились, берёза растёт не выше плеча,
столетние
сосны — полтора метра. Под ногами пружинит кочкарник, в эту дивную пору весь
как есть
покрытый сплошным бело-розовым ковром цветущей брусники. Тяжелые шмели
неторопливо и неуклонно обследуют каждый цветок, в воздухе стоит гул, пахнет
мёдом и
брусничным вареньем — аромат этот забивает даже запах разогретой смолы и
багульника.

Пройдём осторожно, по тропке, чтобы не топтать зря цветы, из которых вскоре
произойдёт лучшее варенье для пирога и лучшая — куда там всякой вобле! —
закуска к
пиву. Брусника - ягода поздняя, созревает в конце августа и в малолюдных
местах
держится до октября, пока её не ударит морозом. Впрочем, и мороженную бруснику
можно есть с не меньшим успехом. Хотя, конечно, брусника не та ягода, которую
можно
есть так просто: и кисловата она, и горьковата. Виновница такого вкуса —
бензойная
кислота, лучший из всех известных консервантов. Обычно консервантов стараются
избегать, но тут бензойная кислота природная, безо всякой там синтетики. Поэтому
хранится собранная брусника почти без переработки до новой ягоды. То есть какаято
переработка всё-таки нужна. Прежде всего, собранную бруснику мочат. Мочёная
брусника и есть та самая наилучшая закуска к пиву, — кто пробовал, тот знает. В
мочку
идёт самая зрелая ягода, собранная в середине сентября. Принесённую с кочкарника
бруснику катают (бруснику и клюкву не перебирают, а именно катают), засыпают в
большие ёмкости (у меня прекрасно идут стеклянные пятилитровые баллоны из-под
болгарских огурчиков) и заливают холодной заливкой. Прикрывают крышкой и
оставляют
стоять. Для приготовления заливки берётся на три литра кипячёной воды стакан
сахара и
щепотка молотой корицы. Залитая брусника должна постоять хотя бы месячишко,
затем
банку открывают, после чего очень трудно удержаться, чтобы не выпить всю воду
разом.
Конечно, три литра это не так много, но на одного человека всё же многовато.
"Боюсь,
брусничная вода мне не наделала вреда" — Александр Сергеевич Пушкин был как
всегда
прав. Конечно, саму мочёную бруснику тоже рано или поздно съедят, тем более, что
идёт
она не только к пиву, но и в пироги, и как сложный гарнир к мясу, да и так с
сахарком
улетает ходом, но всё-таки лучше приготовить ещё заливки и оставить ягоду ещё на
месячишко, а затем повторить эту операцию в третий раз... Кстати, если вы печёте
торт,
который будут есть дети, и потому не хотите использовать для пропитки бисквита
коньяк,
то попробуйте заменить его брусничной водой. Ручаюсь, подмены не заметят ни
дети, ни
взрослые. Во - вторых, бруснику парят. Засыпают ягоду в горшок и ставят в печь.
Если
нет печи, то в крайнем случае сойдёт и духовка, только там нужны какие-то особые
температурные режимы и постоянный догляд. А тут — поставил и на следующий день
вынул. Вид после этого у брусники неважнецкий, ягода посерела, слиплась и стало
её в
четыре раза меньше. Зато в таком виде будет она лежать прямо в вёдрах целый год.
Едят
пареную бруснику так же, как и мочёную. Товарный вид у неё, правда, похуже, но
зато
вкус получше, ведь она ничего не отдала в брусничную воду. И если вы вздумаете
приготовить гуся с яблоками или утку с квашенной капустой или бигус по-польски,
то
всюду пареная брусника будет желанной гостьей. Кроме того, в любую минуту из
пареной
брусники можно сварить варенье. Брусничное варенье, как уже говорилось — лучшее
для
пирогов, бывает трёх видов. Это просто брусничное варенье, брусника с яблоками и
яблоки с брусникой. Все три сорта варятся одинаково и различаются лишь
соотношением
ягод и яблок. Яблоки лучше всего брать антоновские. Брусника и антоновка
специально
придуманы друг для друга, это вам любой гусь подтвердит. Недаром же они
созревают
единовременно, да и гусь именно в эту пору входит в тело. На брусничных
кочкарниках
уже и клюква попадается, но это ещё не ягода, а так — баловство. Настоящая
клюква
дальше, но прежде чем мы доберёмся до неё, надо будет пройти мимо ещё одной
ягоды.
Когда под ногами захлюпает как следует, начинаются владения морошки. Это и есть
ягода
номер два, та, что поспевает прежде черники. Частью она ещё доцветает, но
большинство
морошин уже завязало ягоду и стоит, высоко держа на травянистом стебельке плотно
сжатый зелёный кулачок. Совсем немного времени пройдёт, только-только натрудить
спину на землянике, как кулачки раскроются и на каждой ладошке очутится огромная
ягода, сначала красная и твёрдая: а потом жёлтая, мягкая и удивительно сладкая.

В
урожайный год морошки бывает столько, что не обобрать. "Народу на улице, что
морошки на мху" — писал когда-то Борис Шергин. Нынешнему горожанину понятнее,
если сказать: "Морошки на мху, что людей на Невском проспекте". Человек, идущий
за
морошкой, экипируется особо. За спиной у него мешок, на груди набирка, а на
поясе —
дополнительно эмалированный бидон. Морошины ещё не раскрывшиеся оставляются
дозревать, красные ягодины обрываются вместе с плодоложем и кидаются в набирку.
Морошка, вообще, спорая ягода, собирать её легко и быстро. Когда набирка
наполняется
до половины, ягоды можно пересыпать в мешок. Красная морошка замечательна своей
твёрдостью и в мешке с ней ничего не случится. А жёлтые, истекающие соком
медовые
ягодины отправляются в рот. Идёшь по мху и только успеваешь расплёвывать на
семена
окатистые косточки морошки. И кажется, ничего в мире нет слаще и ароматнее. А
потом
вдруг с одной ягодки нестерпимая кислятина сводит скулы, и понимаешь — всё,
больше в
рот не попадёт ни одной морошины. А перезрелая морошка продолжает встречаться и,
как
назло, это самые крупные, самые красивые ягоды. Вот тогда и вспоминаешь, зачем
нужен
бидон. Ягоды туда попадают только самые мягкие, которые уже надо не срывать, а
осторожно снимать с плодоложа двумя пальцами. Дома первым делом следует заняться
бидоном. Несмотря на все предосторожности, ягоды в нём смялись и пустили сок. Да
и
как иначе, если перезрелая морошина давится под собственной тяжестью. Зато иной
раз
до полубидона набирается жёлтого, тягучего, пронзительно-кислого сока. Не могу
понять,
почему у самой сладкой ягоды такой невыносимо кислый сок? Должно быть, это одна
из
великих тайн мироздания. Сок сливаем, мятые ягоды немедля пропускаем через
соковыжималку, получая дополнительную порцию сока, а затем смешиваем всё это с
сахаром в пропорции один к двум. Как и в случае с костяникой, главное — успеть
разлить
готовое желе по ёмкостям прежде чем оно необратимо застынет. Морошка необычайно
богата пектином, при должной сноровке из золотистого желе можно столовым ножом
вырезать фигурные украшения на праздничный торт. Затем приходит очередь красных
ягод. Они идут на варенье и компот. Вечером или на следующий день с утра садимся
перебирать морошку. Налитые ягодины легко вышелушиваются из плена пожелтевших
лепестков, в тазике растёт куча перебранной ягоды, на столе — куча отходов.
Рука сама
тянется, чтобы смахнуть лишний мусор в ведро, но стойте, сдержите вредный порыв!
Лучше отнесите пустые плодоложа на чердак, рассыпьте по газете и высушите. То,
что
получается при этом, в деревнях называют медвежьими ушками, хотя настоящие
медвежьи ушки, конечно, совсем другое растение. Но не будем придираться к
названиям,
оценим лучше достоинства "морошьих ушек". Люди, которые травяные чаи
предпочитают
импортным принцессам, несомненно порадуются тёмно-жёлтому ароматному настою,
который получается, если заварить медвежьи ушки как обычный чай. Чем-то он
напоминает чай с морошковым вареньем, а в чём-то и наособицу стоит. Короче —
попробуйте и сделайте выводы сами, тем более, что ничего особенного в заготовке
этого
растения нет. Достаточно не выкинуть отходы от сбора морошки, а уж высохнут они
сами.
Но главная ценность медвежьих ушек в их лекарственном действии. Если, не дай
бог, у
вас прихватило печень, заварите плодоложа морошки и пейте вместо чая. Как бы
сильно
ни болел у вас бок, облегчение почувствуете уже через несколько минут. Компот и
варенье из морошки делаются точно так же, как и из малины, что поначалу кажется
странным, ведь ягоды морошки лишь внешне напоминают малину, а на самом деле они
твёрже кочерыжки. И, тем не менее, в процессе приготовления они мгновенно
размякают,
а тонкий аромат морошкового компота вознаградит вас за все мучения, что
доставили на
болоте слепни, комары и шпанские мухи. Некоторым людям морошковое варенье не
нравится — мол косточек много. А что косточки?.. В черёмухе, вон, косточек ещё
больше,
да и рот она вяжет, а какие пироги получаются! Хотя, с моей скромной точки
зрения
морошковое варенье, ехидно прозванное "жуй-да-плюй", лучше всего идёт с чаем, уж
очень оно хорошо подходит под ритуал неторопливого чаепития по-русски: с блюдца,
в
прикуску, а вернее — в приедку. Морошка растёт уже на настоящем болоте, даже на
чистый мох частенько выползает, избегая лишь самых топких мест. Впрочем, цветы
морошки весьма чувствительны к утренним заморозкам и поэтому, если весной были
заметные утренники, то на чистом мху морошку лучше не искать, только зря
потопчете
отцветающую клюкву, облюбовавшую те же самые места. Опытный читатель, конечно,
уже понял, что дальше пойдёт рассказ о клюкве. "Ягод нет кислее клюквы", —
писал
Самуил Яковлевич Маршак. Утверждение, конечно, спорное, но кое в чём
справедливое.

Прежде всего, клюква это ягода. Когда псковские старухи идут в лес, от них можно
услышать: "Пошла по малину", "Пошла за брусникой", "Иду за черницей". И только
за
клюквой никто не ходит, ходят за "ягодой". Это безличное наименование
показывает,
насколько клюква важнее и уважаемее всех прочих лесных ягод. Хотя, конечно,
собственные имена у неё есть. Клюква, клюкова, журавлика. Особенно — журавлика,
когда в сентябре ранним утром за полчаса до рассвета идёшь на мох, то клики
журавлей
слышны за много километров, словно хрусталь кипит в серебряной кастрюльке. Если
есть
что в мире настоящее и одновременно по неземному сказочное, так это прощальный
крик
журавлей в заиндевелом осеннем воздухе. К тому времени, после первых серьёзных
заморозков, сентенция Маршака о невероятной кислоте клюквы оказывается не вполне
верной. Схваченная морозом клюква становится мягкой и обогащается сахарами. Так
ведёт себя не только клюква, но и многие другие ягоды, которые в недозрелом виде
горчат: брусника, калина, рябина. Почему это происходит — вопрос особый,
относится к
ведению биохимии и сейчас я его разбирать не стану. Скажу лишь, что в годы
колхозного
изобилия, когда у деревенских женщин не было возможности купить сахара, по
деревням
чай, а вернее — зверобой, пили вприкуску с давленой мороженной клюквой. "Что-то
сладенького захотелось, пойду клюковки достану" , — как я удивился, впервые
услышав
эти слова! А теперь понимаю — так оно и есть, сладкая ягода клюква. Клюква
среди
всех ягод самая поздняя. До такой степени поздняя, что оказывается самой ранней.
Как
сказал один малыш в книге Чуковского: "Я завтра так рано встану, что ещё поздно
будет".
О подснежной клюкве все слышали, хотя далеко не все её пробовали. Весенняя
клюква —
продукт нежный и хранится плохо. Впрочем, до весны ещё далеко, и попробовать
мороженной клюковки удастся не скоро. В прежние времена власти официально
объявляли срок, начиная с которого можно брать клюкву. Причины для запрета были
уважительные: среди всех ягод клюкву более всех собирают на продажу, и всякий
сборщик стремится обогнать конкурентов и первым пройтись по необобранным местам.
В
результате, едва клюква начинает белеть, на мох выползают торговые хищники. А
ведь
недозрелая клюква, хотя и покраснеет потом, но не будет иметь ни должного вкуса,
ни
хорошей витаминности. Да и хранится она скверно, в отличие от зрелой
сентябрьской
клюквы, которую легко сохранять до следующего урожая. И всё-таки в середине
августа
соберёмся, сходим на мох и по окраинкам, чтобы не стоптать основные места,
набраконьерствуем ведёрко недозрелой едва начинающей подрумяниваться клюквы.
Потом купим у лиц кавказской национальности грецких орехов и сварим клюквенное
варенье с грецкими орехами. Орехи почистить и поломать на кусочки чуть поменьше
клюквин. Затем приготовить сироп, всыпать туда орехи, а следом — перебранную
клюкву.
Варить, помешивая и снимая пену, до тех пор, пока нитка сиропа не начнёт
тянуться.
Тогда уже — разливать по банкам и пить чай, сначала с пенками, а потом и с
самим
вареньем. Другого способа варить клюквенное варенье я не знаю. Если попытаться
сварить варенье из зрелой клюквы, то ягодины лопнут, сморщатся, и мы получим
варенье
со шкурками. А шкурка у клюквы жёсткая и, прямо скажем, не слишком вкусная. Ну а
зрелая клюква практически не требует переработки. Насколько мне известно,
единственное, что из неё готовится — желе. Сока в клюкве много, он красивого
цвета и
богат пектином, хотя и уступает немного морошке и костянике. Если развести желе
тёплой водой, то мы получим готовый морс. Впрочем, дети против такого поступка
возражают решительно, уж слишком вкусная вещь это самое желе. Всю остальную
клюкву закладывают на хранение. Хранить самую позднюю ягоду всего проще.
Достаточно высыпать перекатанную клюкву в корзинку, поставить на балкон и ждать,
когда она замёрзнет. Замороженная клюква перекатывается шариками и громко
стучит,
если её высыпать на стол. Случается, что среди зимы настанет вдруг сильная
оттепель, и
клюква оттает. Тогда способ хранения приходится менять. Клюкву пересыпаем в
вёдра,
заливаем небольшим количеством воды — только-только ягоды покрыть — и ставим в
прохладное место. Такая клюква тоже может долежать до лета, но, конечно,
витаминов и
прочих полезностей в ней будет поменьше. И сок её уже не будет желироваться.

Кстати,
подснежная клюква, самая вкусная, самая желанная, на самом деле довольно бедна
витаминами. Но зато это единственные живые витамины в наших краях в начале
апреля.
Из сохранённой клюквы в гриппозную зимнюю пору варят морс. Проще всего —
пропустить оттаявшие ягоды через соковыжималку, развести сок кипячёной водичкой
и
добавить по вкусу сахар. Есть и другие способы готовить морс, но у этого одно
неоспоримое преимущество: аскорбинка, которая при кипячении легко разлагается,
здесь
остаётся в целости. Пьют клюквенный морс не только гриппозные больные, но и все
без
разбора. От клюквы не бывает аллергии, поэтому слабенький морсик можно давать
детям
с первых недель жизни. И сосёт его новорожденная малышня куда активнее, чем
привычный чаёк. Во-вторых, из клюквы варят кисель. Это, так сказать, классика.
Готовится морс (на этот раз клюквенный сок и сахар добавляются в кипящую воду) и
заваривается крахмалом, как то описано для черничного киселя. Главное, помнить,
что
горячий морс кажется кислее и слаще, чем холодный, да и крахмал тоже немного
гасит
вкус, поэтому морс следует слегка пересластить и перекислить. Конечно, совсем
недавно
я авторитетно заявлял, что самый вкусный кисель — черничный. Но откуда бы мы
узнали,
о его превосходстве, если бы до этого не хлебали настоящий, клюквенный кисель? К
тому
же, есть немало достойнейших людей, которые считают, что черничный киселёк,
разумеется, совсем неплох, но с клюквенным не сравнится. Кстати, как клюкву
называют
просто "ягодой", так и клюквенный кисель это кисель просто, безо всяких
прилагательных. А ещё из клюквы готовят конфеты. Ту самую знаменитую и когда-то
остродефицитную клюкву в сахаре. Всыпьте в широкую кастрюльку полкило просеянной
сахарной пудры, добавьте чайную ложечку крахмала, а потом понемножку бросайте
туда
только что перемытую влажную клюкву и несильно встряхивайте кастрюлю. Когда
ягоды
покроются слоем пудры их надо выложить для просушки на доску, а в кастрюлю
бросить
новую порцию. Что такое клюква в сахарной пудре, знают, вероятно, все, так что
не будем
тратить слова, чтобы хвалить общеизвестное. Саму по себе клюкву жевать —
кисловато,
здесь Маршак прав. Но в качестве малой добавки кислая ягода используется
практически
в любом блюде. Клюквенным соком удобно подкрашивать крем, клюкву добавляют в
квашенную и маринованную капусту, особенно в капусту "провансаль". (Никогда не
мог
понять, откуда в Провансе клюква?!) Алыми ягодами замечательно украшаются
праздничные блюда, начиная с селёдки под шубой и кончая деньрожденным тортом. А
если наутро после дня рождения вы обнаружите, что слегка перебрали за здоровье
именинника, то не мучайте почки, не пейте рассол, а съешьте пригоршню клюквы.
Конечно, будет кисло, но тут уже сами виноваты. Раз уж речь зашла о выпивке, то
и здесь
клюква оказалась не из последних. Сама по себе клюква не бродит, не позволяет
бензойная кислота, что сохраняет пареную и мочёную бруснику. Но зато ликёр из
клюквы
получается знаменитый! Помните, финский клюквенный ликёр? Так вот, не надо
покупать
его у убогих чухонцев, на родных болотинах клюква растёт не хуже. Полтора
килограмма
вполне зрелой размягшей клюквы раздавите толкушкой и залейте одним литром
медицинского спирта. Пусть это дело постоит хотя бы месяц, чтобы спирт не только
забрал в себя сок, но и экстрагировал все вкусности и полезности из мелких
клюквенных
семечек и жёсткой кожицы. Когда сочтёте, что процесс закончен, отфильтруйте алый
раствор, для чего вполне подойдёт сложенная вдвое марля. Затем приготовьте сироп
из
килограмма сахара и одного стакана воды. Когда сироп остынет, но ещё не начнёт
кристаллизоваться, влейте его в спирт. Хорошенько перемешайте и напоследок
добавьте
пол чайной ложки химически чистого глицерина. Глицерин уменьшит плотность паров
спирта, и даже самые непьющие дамы не заметят убойной крепости вашего напитка.
Обычно клюквенный ликёр получается слегка мутноватый, всё-таки марля, даже
сложенная вдвое, не самый лучший фильтр, поэтому готовому ликёру надо дать
отстояться и осторожно слить с осадка, опустившегося на дно. И, главное, если не
хотите
на следующий день лечиться кислой клюквой, то помните — ликёры не пьют, их
лижут!

Ликёра, приготовленного по приведённой раскладке, должно вам хватить года на
три.
Такая она, развесистая клюква, умеющая угодить всем, от младенца до престарелого
любителя посидеть за рюмочкой. Однако, мы уже добрались до самого сердца
северного
болота, под ногами колышется зыбун, и дальше идти некуда, разве что к лесу,
который
синеет на том краю мха. Там снова встретятся те же ягоды, только в обратном
порядке,
пока, пройдя через земляничные места, мы не выберемся в соседнюю деревню. Неужто
—
всё, и мы действительно прошли мимо всех вольно растущих ягод? Разумеется, это
не так,
есть ягода, которую я беру больше, чем брусники и черники, вместе взятых. Растёт
она
почти всюду и брать её можно с середины июля и до поздней осени. Речь идёт о
голубике.
Ягоду эту по деревням не больно жалуют, считая годной только на брагу. Называют
порой
пьяникой, хотя пьяника или же шиша, это совсем другая ягода, хотя и съедобная,
но до
предела невкусная. Называют и вовсе уродскими словами: "гоноболь" и
"гонобобель".
Упорно ходят слухи, что если переесть на болоте гонобобеля, то он задурит голову
и ты
уже не выйдешь к дому, а непременно утопнешь в какой-нибудь няше. Всё это ложь и
предрассудки — отличная ягода, голубика. А если во время сбора и заболит
голова, так
оттого только, что рядом с голубичными купами всегда встречается багульник, от
которого в жаркий день действительно идёт сильный дурманящий запах. Растёт
голубика
вперемешку с черникой, особенно если черничник влажный, растёт вместе с морошкой
на
мокрых местах, поросших карликовой берёзой и сосной. Бывает, что и на открытый
мох
выползает. Замечательным свойством голубики является то, что она произрастает
купами.
Идёшь по лесу и не видишь ни единого голубичного кустика. И вдруг — словно
клумба
попадает навстречу, да ещё какая! — круг метров двадцать в диаметре сплошь
заросший
корявыми кустами, поднимающимися иной раз выше колена. Впрочем, это ещё не
значит,
что мы нашли ягоду. Бывает, что купа в этом году отдыхает и, хотя кустов и
листьев
полно, но ягодка ягодке за версту кланяется. Голубика ягода компанейская и
приносит
урожай или отдыхает не отдельными кустиками, а целыми купами. Поэтому её
особенно
важно присмотреть заранее. Голубика начинает созревать одновременно с морошкой и
уже тогда я её понемногу беру, не для заготовок, а так поесть. Бросить в
кастрюлю
компота, что варится на сегодняшний день, или приготовить вареники. Широко
бытует
мнение, будто лучшие вареники это те, что с вишнями. Не знаю, не знаю... Может
быть в
далёких южных краях, где вишня вырастает сладкой, это и так, но когда я пытался
приготовить вареники с псковской вишней, получалась такая кислятина: И не
умерить
кислоты песком, И рафинада не унять куском... Нет уж, остаюсь в убеждении, что
лучшие
вареники, это вареники с голубикой. Возьмите два стакана муки, высыпьте на
доску,
добавьте чайную ложку соли, вбейте в середину мучного холмика одно яйцо, а
затем,
добавляя понемногу воду, замесите крутое пресное тесто. Раскатайте это тесто
колбаской
и разрежьте на кусочки, каждый размером с небольшой грецкий орех. Затем
вооружитесь
скалкой. Как известно, булыжник — оружие пролетариата, а скалка — оружие
домохозяйки. Этим оружием раскатайте нарезанные кусочки, покуда тонко не станет.
На
краешек каждого кружка положите немного (чуть больше чайной ложки) ягод и
прикройте их, загнув свободную часть теста. Затем в одно движение ребром чайного
блюдечка обрежьте лишек теста. При этом вареник залепится сам собой, и форма у
него
будет аккуратненькая. Так вы избавитесь от необходимости защипывать каждый
вареник.

Обрезки потом соедините вместе и раскатайте заново. Таким образом, защипывать
придётся только один — последний вареник. Этот уродец так и называется
"Последний
вареник" и достаётся он тому, кто вареники лепил. Хотя обычно лепят вареники
всей
семьёй, и даже малые дети, вооружившись блюдцами, кромсают тесто, приучаясь к
высокому искусству кулинарии. Затем начинается праздник живота. В огромную
кастрюлю с кипящей водой бросьте первую порцию изготовленных вареников и, едва
они
всплывут, вытаскивайте их шумовкой прямо на тарелки. Вареники густо посыпают
сахаром (в ягоды сахар добавлять нельзя, иначе вареники разлепятся при варке!),
поверх
сахара (порядок именно таков, а то и вкус не тот будет!) щедро льют густую
сметану...
Дальше я умолкаю. Дальнейшее может понять лишь тот, кто отправлял сладкий и
залитый
сметаной вареник в рот целиком. Вздумавший деликатно откусывать по кусочку
впустую
разбрызгает ягодный сок и потеряет весь смак. Первая порция улетает
стремительно, но к
этому времени в крутом кипятке уже всплывают новые вареники, и мы вновь тянемся
за
сметаной и сахаром. Когда уничтожается третья порция, жена робко спрашивает: —
Может быть, хватит? — Нет! Стоило ли канитель разводить, если не поесть вволю.
После
четвёртой: — Хватит. Я думала, тут на три дня, а вы что, всё за раз огородить
вздумали? —
Ещё! Если не сейчас, то когда же поесть? А завтра мы новых налепим, ягод полно.
После
пятой: — Хватит! Я пять штук еле осилила, а вы уже по два десятка сожрали,
глютоны!
Лопнете! К этому времени уже нет сил отстаивать свои права. В животе тепло и
приятно
и, вообще, клонит в сладкий обломовский сон. Эх, хоть бы раз в жизни вволю
поесть
вареников... Сбылась мечта идиота. Как-то, оставшись без присмотра, мы с младшим
сыном слепили четыреста штук пребольших вареников. Доски с подготовленными к
варке
изделиями лежали всюду: на столах, на холодильнике, на кроватях. Не буду
расстраивать
читателя: слишком хорошо — тоже нехорошо. Доедали мы эти вареники на третий
день.
Впрочем, через недельку снова собрались и пошли к знакомой недообобранной
купинке.
Конечно, вареники с черникой — тоже замечательно, хотя у черники нет того
аромата. В
малине, ежевике и морошке — на зубах похрустывают косточки, что не всем
нравится. И
лишь вареник с голубикой идеален. Пекут с голубикой и пироги. Сразу признаюсь,
сам я
пирогов печь не умею, единственный мой опыт на этом поприще закончился сплошными
огорчениями, хотя я из принципа съел ту подошву, что у меня получилась. Поэтому
этот
рецепт записан с чужих слов. Надо же хоть что-то сказать о пирогах. А этот пирог
готовится у нас дома часто и съедается быстро. Нужно взять стакан тёплого
молока,
развести в нём полпачки дрожжей, вбить туда одно яйцо или желтки от двух яиц,
добавить десертную ложку сахара и пол чайной ложечки соли. Три стакана муки
высыпать горкой на доску и прямо на муку потереть на крупной шинковке пачку
холодного маргарина. Смешать маргарин с мукой, затем понемногу добавить
жидкость.
Слегка замесить тесто. Тут главное — не перестараться, кусочки маргарина должны
остаться целыми. Ком теста завернуть в полиэтиленовый мешочек и положить на
несколько часов в холодильник (только не в морозилку, а в нижнее отделение).
Когда
тесто созреет, выложить ком на смазанный маслом противень и слепить из теста
большой
круг с загнутыми краями, этакую пародию на сковороду. Донышко "сковороды" слегка
припудрить крахмалом, иначе пирог получится сырым. Cверху ровным слоем рассыпаем
свежие ягоды, а поверх ягод — сахарный песок. Всё это ставится в духовку на не
слишком
сильный огонь. Хозяйки лучше меня знают, как определить, что пирог готов. Кто
определяет на глаз, кто спичкой протыкает. Но в данном случае, это ещё не конец.
Когда
пирог пропечётся, выньте его, поверх горячей ягоды залейте яичными белками,
взбитыми
с небольшим количеством сахара и верните в духовку ещё на две минуты. К тому
времени
домашние, привлечённые неземным запахом, уже толпятся вокруг, щёлкая зубами и
ложками. Не мучайте их, режьте пирог на части и начинайте раздачу кусков. Точно
так же
печётся пирог со свежей черникой, чёрной смородиной или любой подходящей ягодой.

Пироги надо есть. Это всё, что я могу сказать о пирогах. К началу августа
голубику
начинают брать для заготовок. Собирать голубику, вообще, сплошное удовольствие.
Приходишь на ягодное место с ведёрной корзиной (голубика ягода нежная, и носить
её
надо в корзинах) и небольшой широкой набиркой. Корзину оставляешь в сторонке, а
набирку ставишь под куст и осторожно, чтобы не потревожить соседние кусты,
обираешь
ягоды, которые сами падают в набирку. Голубику не рвут, её доят. По хорошей
ягоде
пятнадцать литров голубики собирается за час. Больше брать и не следует, иначе
не
сможешь переработать. Единственная реальная причина, по которой можно не любить
голубику, это то, что её трудно перебирать. При дойке в набирку попадает масса
листиков, сосновых иголок, веточек, мелкого лесного сора. А голубика легко
мнётся и
катать её нельзя. Именно возможностями переборки и ограничиваемся при сборе
ягод.
Кроме того, каждая вторая ягодка попадает в набирку вместе с тонким стебельком,
на
котором она висела. Если обдирать каждый такой стебелёк, переборка голубики
превратится в сущую пытку. По счастью, делать этого вовсе не обязательно.
Стебелёк
тонок, нежен и совершенно незаметен ни в компоте, ни в варенье. У брусники
шкурка
куда грубее, чем стебельки голубики. Варенье из голубики варится совершенно так
же,
как и из черники. На вкус оно гораздо нежнее и аромат у него своеобычный, на
чернику
ничуть не похожий. А ведь именно ради этой инакости мы и варим различные
варенья.
Сегодня хочется смороды, а завтра и крыжовника. Для компота отбираем самые
лучшие
ягоды — крупные и покрытые сизым налётом. Сизый налёт на ягодах голубики и
черники
это тончайший слой фруктового воска, предохраняющий ягоды от порчи. Если налёт
стёрся, значит ягода помялась и уже начинает закисать. В компоте фруктовый воск
расплавляется и частично всплывает на поверхность, образуя защитную плёнку. К
сожалению, эту плёнку порой принимают за плесень, отчаянно пытаются её снять,
иногда
переваривают компот, а то и просто выбрасывают. Не бойтесь — тонкая белая
плёночка на
поверхности черничного и голубичного компота доказывает, что продукт приготовлен
из
самых свежих, неистёртых ягод. В отличие от черники, голубику не сушат и очень
редко
перетирают с сахаром. Дело в том, что голубика, единственная из всех болотных
ягод,
чрезвычайно легко начинает бродить, что мешает как сушке, так и хранению
перетёртой
ягоды. Зато эта особенность благоприятствует виноделию. В деревнях за голубикой
ходят
мужики. Набранную ягоду, не перебирая, вываливают в пятидесятилитровые молочные
бидоны, бухают сверху дрожжей, а когда загубленная ягода кончит ходить,
перегоняют на
самогонку. За неимением опыта ничего не могу сказать о качестве этого продукта.
Люди
пьют — и некоторые живы до сих пор. Что касается людей понимающих, то они
поступают иначе. Ягоду после самой приблизительной переборки (ну чем может
помешать берёзовый листок, сосновая иголка или даже веточка багульника? — запах
только улучшится) засыпаем небольшим количеством сахара (стакан сахара на
пятилитровую бутыль ягод) и оставляем бродить с водяным затвором или надев на
горло
бутыли хирургическую резиновую перчатку. Никакой воды добавлять не надо. Через
пару
дней голубика даст сок и начнётся брожение. Когда в затворе перестанут
пробулькивать
пузырьки газа, а перчатка сдуется, перебродивший сок сливаем с ягод, добавляем
чутьчуть
свежего, неперебродившего голубичного сока и немного сахара. В зависимости
от
количества сахара напиток получится сухим, полусладким или же очень сладким. Эту
деликатную операцию я называю импортным словом "купаж", хотя настоящий винодел
должен упасть в обморок, прочитав эти строки. Доведя вино по вкусу, разливаем
его по
бутылкам из-под шампанского, плотно вбиваем на место пробки и закручиваем их
проволокой. Бутылки заворачиваем в старую пальтушку (ещё ни одна бутылка у меня
не
взрывалась, но бережёного — бог бережёт) и укладываем в кладовке в какой-нибудь
ящик.

Проходит ещё пара недель, вино осветляется и его можно пить. Пьют голубичное
шампанское сильно охлаждённым, во всяком случае, открывают сильно охлаждённым,
ибо печальный опыт говорит, что тёплый напиток проявляет неудержимое стремление
ударить гейзером в потолок, а затем обрушиться оттуда на гостей и хозяев,
разукрасив их
лица и одежды во все оттенки синего, голубого, фиолетового, сиреневого и
аметистового.
Лица, конечно, отмоются, но никакой самый рекламируемый порошок не вернёт одежде
первозданного цвета. Но самое главное, при этом пропадёт вино, равному которого
не
найти ни у экспортёров, ни у импортёров. Разумеется, этим перечень лесных ягод
не
закончен. Есть в наших лесах ядовитые ягоды, такие как занесённые в красную
книгу
волчье лыко и вороний глаз. Встречается жимолость — её сдвоенные ягоды не
ядовиты, но
крайне невкусны и быстро вызывают понос. Говорят, есть какая-то чёрная
жимолость,
которую можно есть; не знаю... но жёлтая жимолость совершенно несъедобна. На
болотах
встречаются морковного цвета шишки белокрыльника, самый вид которых указывает,
что
в рот это брать нельзя. На сухих боровых горушках встречается родная сестра
брусники —
толокнянка. С виду её не вдруг от брусники отличишь, а попробуй на зуб и
окажется, что
сухая ягода полна твёрдых как камень семечек. Толокнянку, впрочем, собирают,
чтобы
потом, заварив наподобие чая, пить в качестве мочегонного. Есть и съедобные
ягоды, о
которых все знают, но берут их редко и лишь немногие энтузиасты. Растёт по лесам
черёмуха, с которой делают колючие пироги. Чёрные черёмуховые ягоды пропускают
через мясорубку, так что треск стоит от размалываемых косточек, к полученной
кашице
добавляют немного крахмала, чтобы начинка не слишком текла, подслащивают по
вкусу и
используют в качестве начинки для пирогов. Получается очень на любителя.
Косточки у
черёмухи твёрдые и покрыты острыми пупырышками. Пирожки недаром зовутся
колючими. И рот черёмуха вяжет. Но зато для желудка полезно. Калина в северных
лесах
встречается редко, а плодоносит, кажется, только та, что растёт в деревнях за
огородами, а
то и вовсе в палисадничке перед домом. В недозрелом виде калину в рот взять
невозможно — горечь страшенная. Но и зрелая калина тоже не нравится
подавляющему
большинству — отвращает сильный и какой-то несъедобный запах. Сохраняется этот
запах
и в варенье, которое по большей части варят в качестве лекарства, как сильнейшее
потогонное и жаропонижающее. Что касается меня, то я лучше выпью двойную порцию
чая с малиной. Впрочем, есть и к калине подход. Однажды, уезжая из деревни, я не
смог
забрать собранные ветки калины, слишком много оказалось более ценных и вкусных
даров леса. Десяток алых гроздей остались висеть на чердаке на бельевой верёвке.
Зима в
тот год пала рано и, что бывает редко, обошлась без оттепелей. И самое главное,
местные
пичуги зимой плохо обследовали мой дом, не заглянув под застреху. Калина в
целости
провисела на верёвке всю зиму и половину весны. И вот, когда в конце апреля я
приехал
на посадки, то на чердаке меня встретило зарево от нестерпимо красных,
прозрачных
ягод. Не было в них никакой горечи и никакой вони — одна сладость и
замечательный
вкус. Повторить этот опыт мне не удалось: оттепели и птицы губили все мои труды.
А в
замороженном виде в холодильнике калину можно хранить хоть год — вкус её не
улучшится. Ну и напоследок, чтобы никого не обидеть, — рябина. Всем ягода
хороша, но
уж слишком горька. Когда варят рябиновое варенье, ягоду многократно отмачивают в
холодной воде, но всё равно, совершенно избавиться от горечи не удаётся. Сам я
этого
варенья не готовил, лишь пробовал в гостях, посему и от рецептов воздержусь.
Зато чем
знаменита рябина, так это настойками. Особенно почитаема рябина на коньяке.

Чтобы
приготовить рябину на коньяке, нужно иметь рябину. Коньяк для этой цели
совершенно
не обязателен. Возьмите стакан отборных ягод и залейте их бутылкой водки. Туда
же
добавьте столовую ложку мёда и немного, тоже около столовой ложки, дубового луба
(это
та часть коры, которая прилегает к древесине). Рубить дуб для этого вовсе не
требуется,
достаточно срезать одну веточку. Укупорьте всё как следует и пусть оно
настаивается
несколько месяцев. И тогда под Новый год вы сможете угостить друзей не только
голубым шампанским, но и рябиной на самом лучшем, столетней выдержки коньяке. А
впрочем, ишь о чём вспомнили — Новый год! Он когда ещё будет-то? А пока —
лукошко в
руки и марш-марш за ягодами! Святослав Логинов. БЫВАЛО ПЕКЛИ БЛИНЫ...
Вот,
блин, нашёл о чём писать — о блинах! Блин штука простая, доступная, казалось
бы,
всякому. Хотя мало ли, что кому кажется — на самом деле испечь блин — великое
искусство. Иной всю жизнь проживёт, а настоящего блина не попробует, по темноте
своей
принимая за блины оладьи, оладушки, блиночки и иные порождения поварской мысли.
Конечно, оладушки замечательная вещь, но ведь это не блин. Прежде всего, блины
пекутся из пресного теста. Дрожжевое тесто — это для оладьев; кефир,
простокваша,
сыворотка — для оладушек, блинчиков и блиночков. И уж конечно, никакой соды,
бикарбонат натрия безнадёжно изменит вкус и испортит консистенцию. В блине всё
должно быть натуральным. Только тогда блины можно будет есть на завтрак, обед и
на
ужин. Глава 1. ЗАВТРАК Итак, печём блины. Встанем пораньше утром, пока все ещё
спят, и приступим. Прежде всего нужно взять муку. Мука для блинов берётся
пшеничная,
первого, а лучше — второго сорта (высший сорт оставим для пирогов). И уж ни в
коем
случае не блинная. Блинная мука для лентяек и неумех. К тому же в неё уже
добавлена
сода и, значит, блины из блинной муки не могут получиться по определению. На
каждую
литровую банку муки — столовая ложка сахара и чайная соли. Перемешали, вбили
яйцо.
Одного яйца на полкило муки вполне хватит, а то блины получатся слишком сдобными
и
начнут крошиться прямо на сковороде. Затем начинается самый ответственный момент
в
приготовлении теста. Понемногу вливаем в муку сначала молоко, а затем воду.
Именно
так — не муку сыплем в молоко, а молоко льём в муку! Замешиваем довольно крутое
тесто
и, постепенно добавляя жидкость, доводим его до нужной консистенции. Всё это
время,
не переставая перемешиваем тесто деревянной лопаточкой, мутовкой, стальной
вилкой
или иным подручным инструментом. Ложка для этого дела не годится, она начнёт
гнуться
и в скором времени сломается. Секрет этой процедуры прост. Пока тесто густое, в
нём
попросту не могут образоваться комки, ведь вся масса представляет собой один
большой
комок. Главное здесь, не бухнуть всю жидкость разом, поскольку тогда от комков
не
удастся избавиться даже с помощью миксера. Женщины, в массе своей, сыплют муку в
молоко, и в результате у них получается что угодно, но только не блины. А так,
комки, не
успевая образоваться, бесследно расходятся в тесте, которое весьма мало
отличается от
них по густоте. На литровую банку муки требуется около полулитра молока. Когда
молоко кончится, продолжаем доливать воду, до тех пор, пока тесто не станет
достаточно
жидким. Оно легко стекает с ложки, и в нём совершенно не должно быть комочков.
Только из такого теста можно испечь по-настоящему тонкий блин. Последним в тесто
доливаем немного подсолнечного масла — ложку или две, размешиваем на прощание и
торжественно ставим на огонь сковороду. Сковорода есть вершина человеческой
мысли, и
тот факт, что последние сто лет качество сковородок неуклонно ухудшается,
доказывает,
что человечество, к сожалению, деградирует и в скором времени бывший homo
sapiens
опустится на четвереньки. Секрет изготовления настоящих сковородок утерян в
результате двух мировых войн. Как писал некогда С.Михалков: "Если раньше
самоходки
выпускал иной завод, то сегодня сковородки запустил на полный ход".

Промышленность,
ориентированная на выпуск самоходок, конечно, не могла наладить производство
качественных сковород. Прежде прекрасные сковороды делал Златоустовский завод,
лили
сковороды и из каслинского чугуна. В начале века в производство пошёл зеркальный
чугун и настоящую сковороду стало не достать. Кое-где в семьях сохранились
древние
сковороды, но это последние из могикан. Так что придётся печь на том, что есть.
Сковорода для блинов должна быть чистой, поэтому её нужно предварительно хотя бы
слегка выжечь. Сковороды не моют, их выжигают. Раскаляем сковороду на сильном
огне,
так что начинает подниматься синеватый дымок, а затем суём под струю холодной
воды.
Вздымается столб пара, сковородка визжит, но становится чистой. В крайнем
случае,
горячую сковородку можно продраить небольшим количеством крупной соли, но лучше
не доводить важнейший кухонный инструмент до такого состояния, чтобы без соли
его
было не очистить. Выжженую сковороду слегка протираем маслом или свиным салом.
Поскольку эту процедуру придётся повторять через каждые семь-восемь блинов, то
лучше
приготовиться к ней заранее. Проще всего взять кусочек свиного шпика и, наколов
его на
вилку, смазывать им сковороду. Некоторые накалывают на вилку небольшой кусок
сырой
картошки, наливают на блюдце чуток подсолнечного масла и макают туда картошину
прежде чем протереть сковороду. А там, где блины пекут часто, имеется
специальная
метёлочка из куриных перьев. Почему-то владельцы таких метёлочек предпочитают
пользоваться свежерастопленным сливочным маслом. У меня метёлочки отродясь не
было, я пользуюсь ломтиком сала или подсолнечным маслом на картошине. И вот, на
горячую сковороду попадает первая порция теста. Вы думаете это блин? — как бы
не так!
Первый блин должен быть комом, поэтому первого блина лучше не делать вообще.
Вместо него печём несколько маленьких блинчиков размером с пятикопеечную монету.
Несколько — это по числу проснувшихся членов семьи. А поскольку все ещё спят,
то
делается всего два блинчика — себе и собаке, которая крайне заинтересовано
следит за
кухонными манипуляциями. — Ну, и чего не хватает? Псина в полном восторге. Она
считает, что получилось само совершенство и не хватает только блинов. Если же
проснулся кто-то из человеческого племени, то он, отведав пятикопеечный блинок,
делает
свои замечания по поводу нехватки соли и сахара. Конечно, повар лучше знает,
чего и
сколько следует добавить в тесто, однако, когда я был маленьким, мне давали на
пробу
крошечный блин и выслушивали моё непросвещённое мнение, и теперь я поступаю так
же. Традиция — великая вещь, и в отношении блинов она особо священна. Вторая
порция
блинных пятачков подтверждает, что теперь к печению блинов можно приступать
всерьёз.
Сковорода уже стоит на огне и раскалена не до визга, а до тонкого шипения, то
есть, если
капнуть на неё водой, то капля не растекается по горячей поверхности, а бегает
по ней,
словно ртутный шарик. Однако если при этом раздаётся визг, то значит, что
сковорода
перекалена, и огонь следует немного притушить. Тесто зачёрпываем ложкой и льём
на
край сковородки. Ложку хотелось бы брать большую и деревянную, вроде братинки,
только где взять такую в последние времена, где тлен, и моль, и томление духа?
Сыскалась пластиковая — и ладно. Когда пекутся блины — вся плита безраздельно
принадлежит повару. На одной конфорке — сковорода, ещё на двух, выключенных,
кастрюля с тестом и плоское блюдо для блинов. Неподалёку стоит сливочное масло,
растопленное, если мы действуем перьевой метёлочкой, или просто куском,
размягчившимся от кухонного тепла. Итак, льём порцию теста на край сковороды,
сковороду поднимаем и делаем в воздухе плавное вращательное движение, чтобы
тесто
тончайшим слоем растеклось по всей поверхности, но ни в коем случае не вползло
на
бортик. Хорошая сковорода весит килограмма три, и это движение придётся в бодром
темпе повторить около сотни раз. Кто теперь скажет, что печь блины — женское
занятие?
Конечно, в русских селеньях есть женщины которым жонглировать сковородой — не в
тягость, но всё же, всё же, всё же... В легендах и рекламных роликах
повествуется, что
опытный повар переворачивает блин, подбрасывая его на сковороде. Сколько я ни
пытался, ничего подобного у меня не получалось. Когда-то для переворачивания
блинов
дома существовала деревянная лопаточка со скошенным краем, теперь я пользуюсь
ножом, хотя это и считается дурным тоном. Двумя полуритуальными движениями
провести вдоль края пекущегося блина, затем, когда блестящая влажная поверхность
теста
станет матовой, нож подсовывается под блин и в один приём тончайшее и ещё не
пропечённое как следует изделие перекидывается на другой бок. Думается, это
немногим
проще, чем перевернуть блин, подкинув его на сковородке. Существует поговорка,
что,
мол, первый блин — комом. Не знаю, кто её придумал, но печь блины он не умел.

Если
сковорода как следует выжжена, а потом смазана тонким слоем сала и разогрета в
должной степени, если на ней пеклись пробные пятикопеечные блиночки, то уже
первый
полноценный блин выходит настоящим красавцем. Вглядитесь внимательно в румяную
поверхность пекущегося блина. Перед вами все оттенки золотистого, жёлтого,
медового,
светло-коричневого. Блин, совершенно ровный на ощупь, кажется картой
таинственной
страны, со своими морями, материками, долинами и горными хребтами. Долгое время
я и
впрямь думал, что каждый блин — карта неведомой планеты, пока однажды мне не
довелось увидать фотографию Солнца, сделанную в инфракрасных лучах. С тех пор я
знаю — предки не ошиблись, когда нарекли пшеничный блин символом солнца! С
точки
зрения химии печение блинов в первом приближении представляет собой процесс
деструкции полисахаридов, в результате чего образуется декстрин. Красивое,
хрустящее
слово. Декстрин — это корочка, отломленная от тёплого ещё каравая, скворчащая в
сале
прижарка картофеля, степенная золотистость мочёного гороха, обжаренного в масле,
воздушная хрусткость импортных чипсов. Жарка — искусство приготовления вкусного
декстрина, даже мясо и рыбу, прежде чем бросить на сковороду, частенько панируют
или
обваливают в муке. Главное, чтобы деструкция не дошла до углерода и смолистых
веществ. Словосочетание "блин горелый" недаром считается ругательством. Но и
недопечёное тесто тоже не больно хорошо. Оно вязнет на зубах и комом ложится в
желудке, вызывая изжогу и дурное настроение. Чтобы избегнуть печального развития
событий, применим простенький тестик (недаром слова "тест" и "тесто" —
однокоренные!). Тремя пальцами коснёмся поверхности блина и сделаем молниеносное
крутящее движение. Блин недопечёный повернётся градусов на девяносто, блин
готовый
совершит полный оборот, а то и в подражание Жуже Алмаши совершит прыжок в два с
половиной оборота. Немедля перебрасываем его на ждущую рядом тарелку и льём на
сковородку новую порцию теста, следя, чтобы оно не попало на бортик, иначе край
нашего солнышка будет искажён нелепым протуберанцем. Покуда новый блин печётся,
у
нас есть пара секунд, чтобы смазать первый блин сливочным маслицем и заодно
взглянуть
на него с другой стороны. Казалось бы, здесь тот же самый декстрин, полученный
на той
же самой сковороде из того же самого теста, однако рисунок на изнанке блина
совершенно иного типа, нежели на лицевой. Что он представляет собой — я не
знаю,
должно быть, ещё никто не сфотографировал наше солнце таким способом, или же эта
фотография покуда не попала в руки любителя блинов. Далее повар работает словно
на
конвейере, один блин за другим ложится на блюдо и быстро смазывается маслом.
Стопка
блинов растёт медленно и неуклонно, словно Вавилонская башня. Разбуженные
блинным
духом на кухне появляются домашние, каждый выражает радость при виде пекущихся
блинов, и каждому находится дело. — На стол собирайте! — коротко бросаете вы,
не
отрываясь от плиты. Собирать на стол — воистину женское дело, ведь сегодня
семья будет
завтракать не на кухне, а, словно в праздничные дни, в комнате на белой
скатерти. Из
серванта следует извлечь парадный сервиз и хрустальные розеточки для варенья,
фарфоровые соусники и молочники. — В этот — сметану, — командуете вы, бросив
мгновенный взгляд на вытащенную посуду, а в этот — сметану с чесноком и
солью... да,
столько чеснока — в самый раз. Поневоле вспоминается фильм "Три толстяка" и
мечущаяся толпа поварят. — Там в шкафчике, шприц достаньте... что значит:
зачем? —
надо! Нет, никакого крема не будет... Приходится потесниться и повару — на
единственную свободную конфорку ставится чайник. В большом заварнике
настаивается
чай — английский с бергамотом и лепестками флёрдоранжа, или отечественный —
краснодарский, к которому заранее примешана мелисса и смородинные почки.
Последние
остаточки теста выскребаются на сковороду. Их уже не достаёт на целый блин,
ручейки
теста зажариваются причудливой решёткой и ложатся поверх блинной стопки словно
изысканное украшение. Заключительные штрихи по приготовлению к пиршеству, и вот
в
столовой появляется стопа горячих блинов в десть высотой. — Кушать подано! —
никакому провинциальному артисту так не сказать. Глава 2. НЕ СКОРО ЕЛИ
ПРЕДКИ
НАШИ Уж кажется, о поедании блинов в русской литературе всё как есть
порассказано,
кто из писателей застал русского человека жующим, тот и блин помянул. Краше всех
сказал об этом занятии Александр Иванович Куприн: "Она ест блины горячими как
огонь,
ест с маслом, со сметаной, с икрой зернистой, с паюсной, с салфеточной, с
ачуевской, с
кетовой, с сомовой, с селёдками всех сортов, с кильками, шпротами, сардинами, с
сёмужкой и с сижком, с балычком осетровым и с белорыбьим, с тешечкой и с
осетровыми
молоками, с копчёной стерлядкою, и со знаменитым снетком из Бела озера. Едят и с
простой закладкой и с затейливо комбинированной". Каково? А ведь это малая доля
русских яств, кои поедаются с блинцами. Солёные рыжички (о них, кажется,
упоминал
Гиляровский) и вообще — всё грибное, бесконечное разнообразие сладкого стола,
среди
которого традиционно поминаются блины с патокой. А блины с золотисто прожаренным
луком или печёной в меду редькой?.. Впрочем, нет, умолкаю... мало ли что можно
отыскать в литературе, а в нынешнем нашем убожестве на зернистую икру достатков
не
хватает. Что уж там говорить об икре салфеточной, которую по слухам можно резать
ножом наподобие сыра. Что нашлось в холодильнике и кладовке, о том и пойдёт
речь. А
палтусину или севрюжью тешку оставим для фантастических романов. Что же стоит у
нас
на воскресном праздничном столе? Прежде всего, это паштет. На масленицу не
принято
есть мясное, и без того Пушкин назвал масленицу жирной, однако русский человек
ест
блины круглый год и со всякими приедками без исключения. Так что можно заранее
купить тюбик североамериканского паштета с изображением злой тётки, хотя гораздо
вкуснее приготовить паштет самому. Обычно паштет готовится с вечера, поскольку
утром, как мы видели, заниматься им будет недосуг. Возьмём килограмм говяжей
печени,
нарежем широкими тонкими кусками и обжарим на смеси свиного сала и подсолнечного
масла. Отварим килограмм моркови. Полкило лука очистим, а если вы любитель
жареного
лучка, то и обжарим на той же самой смеси. Чеснок берём по вкусу. А потом всё
это
пропускаем через мясорубку. Добавляем соли, чёрного перца, всяких пряностей
щедрой
рукой. А лавровый лист так неплохо вместе с печёнкой через мясорубку прогнать.

Как
следует перемешиваем паштет и сдабриваем размягчённым сливочным маслом.
Количество масла варьируется от одной до пяти пачек, а некоторые и больше
кладут, хотя
это уже получается не паштет, а печёночное масло. Вымешиваем ещё раз, ставим
миску в
холодильник, а с утра, прежде чем приступить к печению блинов, — вынимаем,
чтобы
паштет успел размягчиться и с лёгкостью выдавливался из кремового шприца. Теперь
паштет в салатнице бемского стекла занимает почётное место рядом с блинами. И
шприц,
уже заправленный, ждёт, когда нетерпеливая рука нажмёт на поршень. Куприн
недаром
поминал затейливо комбинированные закладки, в этих комбинациях скрыт самый смак.
Паштет комбинируется со сметанным соусом (сметана, соль, давленный чеснок,
чёрный
перец) или с хреном, который тоже заранее разведён сметаной. Всё это приготовили
поварята, покуда мастер ворожил над сковородой. Для хрена у меня дома заведена
специальная красивая посудинка, называемая не слишком благозвучным словом
"хреновина". Это, так сказать, обязательные ингредиенты. А если дело и впрямь
происходит на масленицу, то есть когда по Неве идёт корюшка, то в доме запросто
может
оказаться немного мельчайшей корюшковой икры. Просто когда потрошите корюшку,
откладывайте в сторону крошечные икряные мешочки, и если икры набралось хотя бы
на
половину майонезной баночки, то не жарьте её, а засолите. Несколько капель
лимонного
сока, немного соли, затем икру перемешать чайной ложечкой и, по возможности,
выбрать
плёнки. Такой продукт долго не хранится, но пару дней в ожидании воскресных
блинов
простоит с лёгкостью. Да, это, конечно, не ачуевская икра, но что делать, если
ачуевской
икры я в жизни не видал и даже не знаю, что это такое. Может поместиться на
столе и
рыбка горячего копчения, которую следует ломать мелкими кусочками, и икра
заморская
баклажанная. С блинами всё вкусно. Впрочем, хватит болтать, блины стынут! Все
уселись
за стол, каждый протягивает руку и берёт себе пясточку блинов. И вот тут следует
остановиться и рассказать, как же всё-таки следует есть блины. Вопрос этот,
ввиду его
кажущейся ясности, полностью обойдён в литературе, а ведь блин это не просто
еда, а
блюдо обрядовое, и культура поедания блинов насчитывает многие тысячелетия.
Круглый
блин из пресного теста много древнее хлеба, он пёкся ещё на гладком камне,
вмазанном в
очаг доисторического человека. Это священное изделие, символ солнца и сытной,
удачливой жизни. Великий грех разрезать блин ножом или проткнуть вилкой, это
значит -
- ранить солнце, обречь весь народ на голод и болезни. "Блин не сноп — на вилы
не
наколешь", — говорит пословица. Ещё сто лет назад человек, вздумавший резать
блин,
рисковал, что его тут же на месте забьют кольями. И поделом, не желай беды
ближнему.
Сегодня нравы смягчились, но всё же непреложный закон гласит: БЛИНЫ ЕДЯТ
ТОЛЬКО РУКАМИ! "Чтоб вам извозиться по локти, а наесться по горло", — так
сказано о
блинах. На столе лежат чайные ложечки для всяких приедок, а ножи и вилки
оставлены на
кухне. Сегодня им здесь не место. Всё остальное с блинами делать можно.
Складывать,
скручивать, рвать, деля последний блин на двоих. Единственное требование: всё
это надо
делать рукой. Конечно, я закоренелый безбожник, сакральное значение блина для
меня
потеряно, но должно же быть уважение к традиции. Приступаем к еде. Узкой
полоской
выкладываем поперёк блина паштет (вот где пригодился кремовый шприц!), сверху
льём
сметанный соус, сгибаем блин вдвое и сворачиваем в трубочку. Тремя пальцами
поднимаем свёрнутый блин, чуть согнув его наподобие бумеранга, чтобы с торцов не
капала обильно налитая сметана. Подносим ко рту... нет, дальше я писать не могу,
пойду
на кухню, что-нибудь съем... Второй блин, третий, пятый... С копчушками,
винегретом, с
грибной икрой, с баклажанной, кабачковой, тыквенной... Уж если Куприн всего не
перечислил, то мне это и подавно не по силам. И сметана, сметана, сметана.

Литровая
банка сметаны будет ополовинена сегодня за завтраком. Блин-н!.. блин-н!.. блинн!
—
гудит в висках горячая кровь. Отодвигаем первую перемену, берём ещё блинов и
тянемся
за сладким. Скорое черничное варенье, банка которого специально открыта ради
такого
случая, а сверху — сметана, на этот раз чистая, без чеснока и хрена. Текучий
янтарь мёда —
и вновь сметана... И чай — свежезаваренный, горячий, душистый. Разумеется, без
сахара —
какой сахар, когда на столе столько сладостей? Один за другим домочадцы
отваливаются
от стола, погружаясь в блаженную истому. Переваривание пищи в чём-то сродни
нирване.
Уф!.. Я тоже больше не могу. Никакой городничий не взойдёт... Ну, разве что
самый
последний блин, со сгущёным молоком и тёртым шоколадом. Судя по всему, обедать
сегодня не придётся. Глава 3. ОБЕД Ни в коем случае! Это не сегодняшний обед, а
и вовсе
через неделю, совсем на других выходных. Встали поздно, позавтракали скудно и
теперь
самое время подумать о блинах. Вновь затворяется тесто, но уже немного, муки
берётся от
силы две литровых банки. Вновь женский пол изгоняется с кухни, лишь кто-то из
малолетних помощников дежурит на подхвате, в то время как на блюде растёт
блинная
горка. Всё как прежде, только блины делаются заведомо недослащенными, да
четвёртая,
прежде свободная конфорка сегодня занята — там варится бульон. Ещё Елена
Молоховец
давала хозяюшкам полезный совет: если хотите получить наваристый бульон, кладите
мясо в холодную воду, если угодно получить вкусный кусок мяса, опускайте его в
крутой
и уже подсоленный кипяток. А если мне угодно и сочный кусок, и наваристый бульон
разом, что тогда? Богатеям о подобных вещах заботиться не нужно, в старых
поваренных
книгах и вовсе можно найти призыв не выбрасывать отварную телятину от бульона,
ибо
"прислуга охотно поедает её с солёным огурцом". А бывшему советскому гражданину
нелишне бывает и исхитриться. Исхитряемся так: берём кусок говядины и делим на
две
неравные части. Мосолыгу вместе с ошмётками мяса кладём в холодную воду, чтобы
получить вкусный бульон, а когда он закипит, и пена будет снята, опускаем в
подсоленный бульон остальную мякоть. Сегодня варим не суп, а именно бульон,
поэтому
в кастрюлю кроме мяса, соли, перца и лаврушки попадает лишь немного кореньев и
до
полупрозрачности тонко наструганная морковь. А можно морковку и не стругать, а
разрезав пополам, подпалить до уголька на сухой сковородке, чтобы бульон
приобрёл
особый золотистый цвет. Как эти дела совместить с печением блинов — неведомо,
но както
справляемся и с этой неразрешимой задачей. Когда мясо вполне сварится,
вытаскиваем
его студиться, а сами тем временем варим яйца, чистим лук и добываем с
антресолей
мясорубку. Всем уже понятно — готовятся блинчики с мясом. Мясо и лук смололи,
крутые
яйца порубили крупноватыми кусочками, которые время от времени должны попадаться
на зуб, когда жуёшь блинчик. Лук, если охота, можно предварительно обжарить на
постном масле. Если мясо кажется суховатым, бросьте в кастрюлю с бульоном лишнюю
морковину, а когда сварится — вместе с мясом отправьте в мясорубку. Любители
могут к
готовому фаршу присыпать молотого мускатного ореха, чабреца, майорана, базилика,
сушёного укропа, грибной муки... С этой минуты в кухню допускаются все от мала
до
велика — начинается верченье блинов. Блин кладётся на доску, из миски
набирается
полная столовая ложка молотого мяса и аккуратной горкой кладётся на блин. Не на
середину, но и не на край, а примерно на расстоянии в одну треть от края.
Загибается
ближний конец, затем боковые и напоследок блинчатый конвертик запечатывается
свободным краем блина. Блин переворачивается и кладётся вниз сгибами на
отдельную
доску. Блины нельзя класть друг на друга, начинка быстро впитывает масло,
которого в
блинах не так много, и они начинают слипаться. А если не перевернуть закрученный
блин, то он, скорее всего, развернётся и все наши труды погибнут. Постепенно
кухонные
доски заполняются блинчиками, а бульон уже готов и все ждут обеда. Вновь
ставится на
огонь сковорода, ещё помнящая недавний жар блинопечения, но на этот раз масла мы
не
жалеем. Я жарю блинчики с мясом на смеси подсолнечного масла со свиным жиром или
маргарином, но в этом вопросе царит самая разнузданная свобода — всякий жарит
на чём
привык, к чему склоняется сердце и желудок. Блинчик кладётся на сковороду вниз
загнутыми концами. Через минуту края его зажариваются, становятся румяными и
хрустящими. Теперь, даже если и захочешь, блин уже не развернёшь. Значит, можно
переворачивать и обжаривать его с другой стороны, чтобы мякоть блина пропиталась
мясным запахом, а начинка прогрелась как следует и была пронизана блинным духом.

Блинчики с мясом не разогревают, а есть их нужно горячими, поэтому жарим не всё
сразу,
а столько, сколько съедим за раз. По пять штук на нос — вполне достаточно. Жена
съест
три штучки, значит, мне достанется семь. Бульон разливаем в пиалы, блинчики
горой
лежат на единственной тарелке посреди стола. Надеюсь, вы не забыли, что ножей и
вилок
на столе нет? Пальцы замаслятся, но в такой день их и облизать не грех. Сегодня
мы
забываем о раблезианском разнообразии простых блинов. Блинчики с мясом хороши
сами
по себе, безо всяких приедок. Сначала пьём бульон, прикусывая блином, затем едим
блины, захлёбывая остатками бульона. В крайнем случае, на столе появляется не
слишком
сладкий морс. Второго в этот день не предполагается. Какая картошка, какие
котлеты? —
об ужине и то подумать страшно! Глава 4. УЖИН Спать на голодный желудок —
неловко, вместо сна получится одно беспокойство. Голодными ложатся спать лишь
бездельники, которые за день не сумели добыть себе пропитания, да вертопрахи,
измученные диетами. Человек основательный перед сном ужинает. Однако и
обжираться
на сон грядущий тоже не следует, иначе замучают кошмары, а в перспективе
замаячит
одышливый призрак ожирения. Всё потому что мне за сорок, И много пройдено дорог.
Что нужен мне творОг и твОрог, А также твОрог и творОг. Не помню, кто сказал эти
жестокие слова, однако поэт был прав. К вечеру подошла пора фруктового и
творожного
стола. Будем готовить налистники и блинчики с творогом, называемые также
творожниками. Процедура печения блинов, завёртывания и жарения блинчиков уже
описана, посему не будем повторяться. Расскажем лишь о начинках. Налистники —
особое
наименование для блинчиков с яблоками. Собственно говоря, это способ печения
яблок на
железном листе. Чтобы мелко нарезанные яблоки не растекались, не сохли и не
пригорали, их заворачивают в блин. Сегодня налистники жарят на сковороде, хотя
можно,
конечно, испытать и противень. Яблоки для налистников берутся любые — зелёная
падалица, собранная прежде наступления Яблочного Спаса, или, среди зимы,
перезревшие
осенние сорта, потерявшие хрусткость и половину аромата. В налистниках всё будет
хорошо. Яблоки чистим, убирая сердцевину и кожицу, мелко крошим и засыпаем
небольшим количеством сахарного песка. Даём постоять часик, сливаем лишний сок
(надеюсь, никому не надо объяснять, как его следует утилизировать?), а дольки
заворачиваем в блины, совершенно так же, как прежде поступали с мясом. А потом
жарим
и едим, безуспешно напоминая себе, что на ночь переедать вредно. Яблоки, все или
часть,
можно перемешать с пареной брусникой, можно присыпать корицей, добавить ломтики
киви, консервированные абрикосы или персики. Но это уже изыски, при которых
ночные
кошмары вам обеспечены, разве что вы изначально приготовите слишком мало
налистников. Начинка для творожников готовится совсем просто. Берём самый свежий
творог, слегка разводим его деревенской сметаной, сластим по вкусу — и все
дела. Далее
начинаются поварские кунштюки. Творог можно ароматизировать ванилином или
различными пряностями. Со сладким творогом хорошо сочетается кардамон.
Расшелушим
несколько орешков, семечки растолчём в ступке и используем в таком виде. Иногда
бывает неплохо добавить растёртой зиры, а я непременно добавляю в творог семя
цикуты.
Любитель кокоса, конечно же, использует кокосовую стружку, которая придаст
горячему
творогу замечательный запах, но будет чуть заметно поскрипывать на зубах. Кроме
того, в
творожники традиционно добавляется изюм. Изюму можно класть чуть-чуть, можно
много или очень много. Можно даже делать блинчики с изюмом безо всякого творога,
но
тогда изюм следует предварительно распарить. А однажды я ел творожники с
финиками.
Кроме того, случалось добавлять сушёную чернику. И ещё замечу, что человеческой
фантазии нет границ, особенно в размышлении чего бы покушать. Налистники и
творожники едят только что снятыми со сковороды, так что их едва можно коснуться
рукой. Осторожно, со всхлюпом, откусывают уголок, чтобы не растеклось
благоуханное
содержимое. Едят запивая горячим чаем. Чай прижился в России во времена Алексея
Тишайшего, а кофе явился лишь при сыне его, разрушителе традиций Петре I.

Неудивительно, что кофе так и остался иностранцем, и исконный русский житель —
блин,
кофе не признаёт. Зато с налистниками и творожниками хороши морсы, узвары, сыта,
а
если кто умеет готовить, то и сбитень. Ну что, вы всё ещё полагаете, что на ночь
вредно
много есть? ЭПИЛОГ Калач-богач, пирог-баринок, сытный ситный из московских
мещан,
пряный пряник из тульских дворян вкруг блина собирались, блину поклонялись: —
Гой
ты, круглый блин, всем нам господин! Бока твои масляные, ты как солнце красное.
Кто тя
будет есть, тому горя несть! Святослав Логинов. ОБОЙДЁМСЯ БЕЗ ИТОГОВ.
Эльдар
Рязанов написал книгу "Неподведённые итоги". Для тех, кто не знает: Эльдар
Рязанов это
такой кинорежиссёр, он ставит фильмы и, как явствует из книги, весьма преуспел в
этом
занятии. Даже я, оказывается, однажды смотрел рязановский фильм — "Гусарскую
балладу". Впрочем, это было очень давно, так что могу утверждать, что книга
написана
незнакомым мне человеком и повествует о делах неведомых. Не возьмусь судить, как
воспримет эту книгу киноман, у которого каждое слово мемуариста вызывает лавину
собственных воспоминаний о посмотренных фильмах и любимых актёрах. Я читал книгу
просто как книгу, меня не ослеплял блеск незнакомых имён и названий. Я мог
вглядываться и остранённо размышлять, о чём же повествует автор... Сначала
читаешь
книгу с доброжелательным интересом, сопереживая автору, радуясь его удачам,
огорчаясь
бедам. Потом вдруг вскипает раздражение. Ах он бедненький! Министр на него,
видите
ли, не так посмотрел! Что-то снять не позволили, что-то несправедливо отругали,
а один
фильм так и вовсе пожизненно на полку упрятали... Зато сколько позволили —
другим и
сотой доли того не разрешалось. А уж награды господина Рязанова, небось, и на
самосвале не перевозить. Знаем мы таких мемуаристов — сначала жил в своё
удовольствие, а ныне занимается модным политическим кокетством. Однако,
продолжаешь читать, глаз, не ослеплённый огнями кинорампы, различает всё новые
подробности, и, наконец, безо всякого нажима со стороны режиссёра, осознаёшь
простую
истину: Неважно, сколь высоко сидит хам, оскорбляющий тебя, хамство дворника
более
извинительно чем хамство министра. Неважно, сколько тебе разрешили — шлагбаум,
поставленный самодуром, перекрывает дорогу любому, как бы далеко он ни ушёл. И
целый вагон орденов не сможет утешить человека, чей труд был походя выброшен на
свалку. Если, конечно, это настоящий труд и настоящий человек. Целые главы автор
посвятил киноактёрам, которых ему довелось снимать. Тема благодатная, заранее
обречённая на успех. Достаточно сказать: "Людмила Гурченко" — и сердце
почитателя
радостно замрёт. А как быть тому, кто Людмилы Гурченко в глаза не видал? В ответ
проще всего отрезать: "Значит, эта книга не для тебя! Нечего тут с кувшинным
рылом в
калашный ряд". Однако, спасибо Эльдару Рязанову, он не прогнал меня из числа
читателей. Ведь так просто было ограничиться перечислением и восклицательными
знаками, число коих прямо пропорционально популярности артиста. Режиссёр Рязанов
этого не сделал, поскольку любит не только свои персонажи, но и живых людей, эти
персонажи воплотившие. Он умеет рассказать о своей любви не только с помощью
киноплёнки, но и на бумаге. Таким образом, книга становится не дополнением к
фильмам,
а дополнением к жизни, и, значит, интересна сама по себе. В заключение хочется
высказать критическое замечание. Сюжетно книга "Неподведённые итоги"
незавершена,
повествование обрывается едва не на полуслове, автор не пожелал подводить
итогов, в
отличие от одного из своих героев, который говорит: "...меня уважали, похоронили
с
почестями". Похоже, автор и в будущем не собирается ничего подводить и
совершенно не
заинтересован в посмертных почестях. И это хорошо. Святослав Логинов. Святослав
Логинов. МЕМУРАШКИ. Всё самое важное случается с человеком до пяти лет. Ктото
умный, кажется З.Фрейд ФАНТАСТИЧЕСКОЕ ДОПУЩЕНИЕ(вместо
предисловия)Считаюсь фантастом, а на самом деле — реалист чистейшей воды. Я же
не
виноват, что жизнь вдвое фантастичнее разлюбой фантастики. Вот и остаётся
записывать,
что было, да разносить по фантастическим поджанрам. А в остальном в моих
мемурашках
— правда, ничего кроме правды, почти вся правда. Всю правду — нельзя, и без
того
слишком много получается фантастики. Вот пример, самое первое воспоминание: я
бегу
по коридору, а брат Саша гонится за мной и норовит ухватить за волосы. Волосы у
меня
неимоверно длинные, я чувствую, как они развеваются за спиной метра на полтора.

Спастись при таком раскладе совершенно невозможно, однако, стоит Сашке вцепиться
мне в кудри, как они становятся невероятно скользкими и невесомо проскальзывают
меж
жадных пальцев. И я снова бегу. Одно фантастическое событие нейтрализует другое,
создавая некое правдоподобие. В литературе так не дозволяется. Там царит принцип
единственности фантастического допущения. 1. ЧЁРНАЯ КНИГА (готический роман)
2.
ЗАЙКА (хорор) 3. ВЫХОД В СВЕТ (утопия) 4. ИЗГОЙ (антиутопия) 5.
ЗВЕРИ (фантасмагория) 6. НЕДОСКАЗКА (сиквел) 7. ЧЕРЕПАХОВЫЙ
ГРЕБЕШОК (фэнтези) 8. АЛКОГОЛИК (фантастика ближнего прицела) 9.
АЛКОГОЛИК-2 (смешение жанров) 10. КОЛЛЕКТИВ — БОЛЬШАЯ СИЛА
(социальная фантастика) 11. КАК ПОЯВИЛИСЬ ЛЮДИ (научно-фантастический
рассказ) 12. ТАБЛИЦА УМНОЖЕНИЯ (театр абсурда) 13. УБИТЬ БОБРА
(героическое
фэнтези) 14. ГАЗЕТА (политический памфлет) 15. ДВЕРИ (мистический
триллер) 16.
УЗЕЛОК И ПЕТЕЛЬКА (феерия) ЧЁРНАЯ КНИГА(готический роман) Случилось
так, что это событие точно датировано. Надпись на фотографии: четвёртое октября

1953

года. Значит, через пять дней мне исполнится два года ровно. Я сижу в бабушкиной
комнате на табуретке, а бабушка говорит, что я уже большой и должен быть как все
мальчики. Что именно я должен — непонятно, но очень не хочется. И тут бабушка
берёт
ножницы и срезает самую длинную, в два завитка, прядь волос. Она суёт её в
почтовый
конверт, а конверт прячет в огромнейшую чёрную книгу. Книга в два обхвата и
толстая...
я даже не знал, что книги бывают такими толстыми. Кто знает, какие мрачные тайны
скрываются в её непроглядной толще. Я так поражён зрелищем небывалого тома, что
бросаю всякие мысли о сопротивлении, и бабушка принимается меня стричь. Режет те
самые длинные и скользкие волосы... Должно быть, те же чувства испытывал Самсон,
когда был острижен филистимлянами. Лет пятнадцать спустя я напомнил об этом
бабушке, но она не поверила, что я на самом деле помню те события. — Конечно, я
тебя
стригла, но об этом тебе, наверное, кто-то рассказал. И вообще, никакой чёрной
книги у
меня нет. — А прядь моих волос есть? — Волосы есть, — бабушка достаёт с
этажерки
фотоальбом чёрного цвета и вытаскивает из него пожелтевший конверт. Боже, какая
она
маленькая — страшная колдовская книга! И всей толщины в ней сантиметра четыре -
- не
больше. Неужто все наши зачарованные замки с годами становятся такими
крошечными?
К оглавлению ЗАЙКА(хорор) Мне три года. Вечер. Давно пора спать, но вместо этого
нас
с братом одевают в парадные штанишки и ведут к соседям. Зачем? почему? —
неясно. У
соседей такая же квартира, что и у нас, но окна выходят не на глухую стену дома
напротив, а на Неву. Взрослые о чём-то разговаривают вполголоса, мы с братом —
маемся.
Потом соседка снимает с полки книжку и начинает нам читать. Уже первое слово:
"Тень",
— производит мрачное впечатление. И без того за окном тьма, лишь
Петропавловский
шпиль блестит, освещённый прожектором. Недобрую книгу читает нам соседка: Теньтень-потетень,
Выше города плетень...Что такое плетень, я знаю, чать не первый
год на
свете и в деревне бывал. Но чтобы плетень был выше города?.. Выше моего
семиэтажного
дома, выше Петропавловского собора? Представляю это циклопическое сооружение, и
мне становится неуютно. Сели звери под плетень, Похвалялись целый день.Конечно,
если
там, за городом кишмя кишат звери, наглые, похваляющиеся, — тогда ясно, зачем
нужен
такой плетень. — Похвалялся Зайка Hукодогоняйка, — споткнувшись о
непроизносимую
фамилию, соседка откладывает книгу и бросается к окну. А там загрохотало,
затрещало,
рассыпая искры, заполыхало красными, зелёными, шафрановыми огнями! Я опасливо
подхожу к оставленной книге. Чудовищный Зайка смотрит на меня с листа. Зайка,
покрытый какими-то бородавками, одетый в полушубок. Из раскрытой пасти валит
дым.
И плетень — тот что выше города! — ужасному Зайке едва по плечо! — Слава,
смотри,
какой салют! "Какой салют? Там Зайка! Наши ещё отстреливаются, но уж если
плетень не
удержал..." Сполохи озаряют тёмную комнату. Тень-тень-потетень. К оглавлению
ВЫХОД В СВЕТ(утопия) В неполных три года меня отправляют в детский сад. Ехать
туда
нужно на автобусе через Неву, мимо красивого памятника Суворову, а потом и мимо
музея Cуворову. Должно быть, Суворов был самым главным в нашем городе. Впрочем,
вряд ли я в самый первый день обратил внимание на эту подробность. В первый день
меня
больше всего поразили дети. Я и помыслить не смел, что на свете бывает так много
таких
маленьких детей! Любой из них мог, не пригибая головы, пробежать у меня под
мышкой.

Дети бегают, смеются, щебечут. В эту минуту я зримо вспомнил, как летом мама
говорила
мне, что если помять бабочке крылья, то бабочка умрёт. Всё лето я ловил только
шмелей,
подолгу носил их в кулаке, слушая недовольное гудение, складывал в кармашек
штанов и
знать не знал, что шмели умеют кусаться. Я и сейчас знаю об этом только
понаслышке.
Маленькие дети в детском саду очень напоминали красивых мотыльков. Мы бегали и
играли в прятки, но больше всего я старался не помять им крылышки. Увы, всякое
счастье
недолговечно. Вечером, когда за мной пришли, воспитательница сказала маме, что
не
может принять меня в свою группу, потому что я слишком большой и поубиваю всех
детей. Наверное она была права, ведь утопии всегда кончаются большой кровью, но
всётаки,
мне очень жаль того единственного счастливого дня в детском саду. К
оглавлению
ИЗГОЙ(антиутопия) На следующий день меня привели в среднюю группу. Я и здесь был
самым крупным ребёнком, но всем детям уже шёл пятый год, а мне лишь через месяц
должно исполниться три. Разница огромная... Рисуем праздник — у всех шарики,
флаги,
салют, а у меня дурацкие закоряки. Подождите, я тоже могу красиво, просто ещё не
успел
и карандаши другие дети расхватали, а мне достался коричневый!.. Нет, все уже
кончили
рисовать, мой рисунок самый плохой. Физкультурное занятие: бегаем наперегонки...
меня
все обгоняют да ещё и смеются. И мячик всегда отнимают, и толкаются... Ненавижу
физкультуру, сейчас, почти полвека спустя ненавижу чистой негаснущей ненавистью.
Не
бил меня только ленивый, хотя мне до сих пор непонятно, какую радость находили
мучители в этом процессе. Я не защищался, не давал сдачи, не ревел. Меня было
можно
просто подойти и бить. — Дай ты ему в нос, он заплачет и больше не будет лезть!
—
сердился папа, когда я рассказывал, что Колька Крутилов — мой злой гений —
опять
поколотил меня. — Но ведь ему будет больно... — откуда во мне взялась эта
способность к
сопереживанию? — не знаю. Но самым невыносимым кошмаром был процесс одевания
после тихого часа и перед прогулкой. Это сейчас детишки бегают в сползающих
колготках, подставляя незащищённые почки всем ветрам. Нас одевали словно
космонавтов перед выходом в открытое пространство. Лифчик, а вернее —
пребольшой
фланелевый нагрудник с двумя дырками для рук, застёгивающийся на спине на три
бельевых пуговицы. Самостоятельно застегнуть это сооружение было совершенно
невозможно. На лифчике болталось две, а то и четыре резинки, которыми следовало
защеплять чулки. Трикотажные чулки, длинные и коричневые, постоянно путались,
выворачивая пятку на носок. Резинки, которыми чулки пристёгивались к лифчику,
разумеется, тоже всегда были перекручены. Штанишки на помочах, которые следовало
пустить крест-накрест по спине и прямо по груди, иначе они непременно будут
сваливаться. А верхняя одежда? Рейтузы со штрипками, драповая шапка с
наушниками,
застёгивающимися у подбородка на большую пуговицу. Штрипки обязательно торчали
наружу, а шапку я вечно надевал задом наперёд, так что застегнуть её можно было
лишь
возле носа. Но главный ужас — ботинки. Точная копия многопудовой взрослой
обуви, в
которой и сейчас ходят по горячим цехам сталевары и литейщики. Шнурки надлежало
продеть через четыре дырочки справа и четыре дырочки слева, а потом завязать на
двойной бантик. И вот это высокое искусство не давалось мне ни под каким видом.
Пятилетние дети, конечно, умели одеваться самостоятельно, а в три года?.. Группа
одета,
воспитательница проверяет, хорошо ли затянуты шарфы, бросает мне на прощение:
"Одного тебя вся группа ждать не будет. Оденешься — придёшь!" — и я остаюсь в
раздевалке один. Правильно, кто я такой, чтобы меня ждать? Я ничего не умею, я
самый
плохой. Говорят, счастье, это когда тебя понимают. Брехня! Это беда, катастрофа,
беспросветная жуть, когда ты самый плохой, а все вокруг это понимают. Я и сам
это
понимаю, такого как я — не жалко. Десять, двадцать, сто раз подряд пытаюсь
сделать чтото
со шнурками. Бесполезно, бантиков не получается. Склонившись над ботинками,
наклонив голову, чтобы никто не заметил, молча плачу. Человек, оказавшийся в
таких
нечеловеческих условиях, неизбежно становится мерзавцем. Он не осмеливается
мстить в
открытую, но никогда не упустит случая сделать недругу мелкую пакость. В мировой
фантастике тому масса примеров. Все антиутопии кишмя кишат доносчиками,
предателями, просто сволочами, хорошо приспособившимися к родной антиутопии. И я
тоже ступаю на этот наклонный путь. Я по-прежнему не могу ударить противника по
лицу, но я уже начал радоваться его неприятностям. Строю башню из кирпичей.

Кирпичи
совсем как настоящие, но лёгкие, склеенные их тонкой фанеры. Башня получается
громадная, последний кирпич кладу встав на стул и приподнявшись на цыпочки.
Порадоваться башне я не успеваю: подбегает Колька и бьёт её ногой. Башня валится
на
Кольку, самый верхний кирпич лупит по стриженной Колькиной башке. Колька орёт.
Реветь он умеет громко, так что на помощь ему со всех этажей сбегаются нянечки и
воспитательницы. Меня наказывают. За что? — а просто так, чтобы наказанный был.
Я
даже не пытаюсь оправдываться. Стою в углу и, не смея улыбнуться, тихо ликую:
здорово
Кольке по башке попало! Следующий случай серьёзнее. Колька стащил у отца медаль
"За
оборону Севастополя", принёс её в детский сад похвастаться и потерял. А я её
нашёл.
Колька воет. Вся группа стоит на ушах, ищут медаль. Со времён войны едва прошло
десять лет, все знают, что такое боевая награда. Вместе со всеми я кружу по
игровой,
перебираю игрушки, заглядываю под шкафчики в раздевалке. Медаль жжёт ногу сквозь
карман штанишек. В душе музыка: Кольку выпорют. Меня однажды пороли, и я знаю,
как
это страшно. Дома я отдаю медаль маме. Не знаю как Кольку, а меня не выпороли.
Было
хуже. Собралась вся семья: мама, папа, бабушка, дедушка — все, кроме брата Саши
и
маминого брата — Миши, который тоже ещё не совсем взрослый. Меня не ругали, у
меня
спрашивали: как я такое мог? Честное слово, лучше бы выпороли. На следующий день
мне вручают завёрнутую в чистый платок медаль и везут в детсад на полчаса
раньше. Я
должен сам отдать краденое Колькиным родителям, когда они приведут в группу
сына. Не
помню, как я это делал. Но с тех пор я намертво разучился радоваться чужим
бедам.
Вероятно, именно семейными традициями и живо до сих пор человечество, недаром же
все антиутопии, что реально существовавшие, что придуманные фантастами, так
стремятся уничтожить семью. Изобретение эпохи — советский детсад, не последний
в
этом списке. Взять хотя бы то, что нам с Сашкой никогда не разрешали быть в
одной
группе: нечего тут разводить семейственность! Сейчас я иногда думаю, а кем стали
мои
одногруппники, с такой готовностью топтавшие инакомыслящих? Ужасный Колька
Крутилов, исчадье зла, тёмный повелитель, почему я не слышу о нём по радио,
почему
при звуках его имени не меркнет свет, не дрожит мироздание, не трепещут народы?
Неужто антиутопия, которая изо всех мемурашек занимает больше всего места, на
самом
деле не может вообще ничего? К оглавлению ЗВЕРИ(фантасмагория) Улица, на которой
мы живём, называется Зверинской, хотя никаких зверей на ней нет. Звери живут в
зоопарке неподалёку, мы ходим туда, когда гуляем с бабушкой. Зоопарковые звери
знакомы и не опасны, если, конечно, не соваться к ним в клетку. Мы кормим кабана
набранными в парке желудями, кидаем ириску медведю. Леопард, снующий по вольеру,
на миг приостанавливается и смотрит мне в душу пронзительными жёлтыми глазами. Я
не
боюсь, пока он здесь — можно не бояться. Другие звери, куда более страшные,
живут во
дворе, на лестнице дома и даже в нашей квартире. Я называю их зверями, потому
что ещё
не знаю слова "чудовище". На заднем дворе среди мусорных баков живёт Сторожилка,
в
подвале — тётя-Мотя, на чердаке — дед-Бородед. Вокруг этих страшилищ всегда
увиваются кошки, которые шпионят за тобой, а потом, когда ты попадёшься, станут
смотреть, что сделает с тобой схвативший тебя ужас. Квартира населена зверьём
ещё
плотнее. Свободны от потусторонних сил только комнаты соседей и кухня. В длинном
коридоре обитают Темновалка и Длинноручка. Это здоровенные трёхметровые тётки с
самым скверным характером. В электрическом счётчике скрывается вредная
Светловалка.
Если зажечь в коридоре свет, Светловалка прячет своих неуклюжих подруг, делает
их
невидимыми. Но попробуй в одиночку поиграть в коридоре — свет может внезапно
выключиться. Безымянный зверь живёт в туалете. Если дёрнуть за ручку слива воды
— он
ужасно рычит. В комнате под родительской кроватью сидят ещё две твари. Они
смотрят
из темноты немигающими светящимися глазами, а когда папа засыпает, они начинают
рычать. Бесконечные ночные часы я лежу без сна в кровати, не смея шевельнуться,
не
смея моргнуть, гляжу в эти безжалостные глаза. Если уснёшь — они вылезут,
пошевелишься — бросятся сразу. Мне нужно в туалет, писать хочется нестерпимо,
но
нельзя даже позвать маму. Ну вот, опять кровать мокрая... Мама утром скажет, что
такой
большой мальчик должен уметь просыпаться. А я и не спал... Папа сонно
ворочается, и
звери на минуту перестают рычать. Однажды днём я взял кусок пластилина и замазал
блестящие уголки лежащих под кроватью чемоданов. Страшные глаза погасли,
несколько
ночей я спал спокойно. Но потом во время уборки мою самодеятельность обнаружили
и
заставили счистить весь пластилин. На следующую ночь гипнотический взгляд вновь
смотрел в мою душу. Под высокой голландской печкой, что выходит разом в коридор
и
две комнаты — нашу и бабушкину, лежит Лепёшка. Это действительно лепёшка
диаметром около метра и толщиной сантиметров двадцать, из серой слоновьей кожи.

Лепёшка может выползти на середину комнаты и начать расти, пока не превратится в
морщинистый столб почти до потолка. Тогда на столбе откроются два жёлтых глаза,
а из
стен, пола и потолка вылезут раскалённые докрасна железные прутья и медленно и
очень
больно проткнут тебя насквозь. Я видел Лепёшку, когда болел свинкой и лежал с
высокой
температурой. Не знаю, что спасло меня тогда. Сбылось обещание, которое я прочёл
в
пронзительных кошачьих глазах. Леопард ушёл из зоопарка и поселился в нашей
квартире
в коридоре. Теперь, если захочешь пройти в бабушкину комнату, нужно бежать
стремглав, проскакивая под когтистыми лапами метнувшегося в прыжке зверя. —
Никакого леопарда в коридоре нет! — говорят взрослые. — Отвести его в коридор
и
оставить там, погасив свет, — предлагает папа. — Пусть сам поймёт, что там
ничего нет. Я
задыхаюсь от ужаса. — Нет, так нельзя, — говорит мама. Она берёт меня за руку
и ведёт в
тёмный коридор. С мамой не страшно, звери не посмеют напасть, а мама меня здесь
не
бросит. — Вот видишь, и тут никого нет, и тут тоже никого... Леопард, неслышно
переставляя лапы, ускальзывает из-под самой маминой ладони. — Вот он! — И тут
нет
никого. Страшное открытие: мама не видит зверей, она не сможет меня спасти, ведь
нельзя же всю жизнь держаться за мамину руку. А папа так и вовсе хочет меня им
отдать.
Мы с Сашей решаем разобраться с леопардом сами. Саша берёт топор, которым
дедушка
колет дрова и который нам строго-настрого запрещено трогать, а я беру самое
большое
полено, и мы отправляемся в коридор. Леопард кидается нам навстречу, но мы
дружно
бьём: я — поленом, Сашка — обухом. Подхватываем обмякшего леопарда и тащим на
кухню. — Вот, смотрите! А вы не верили! Соседка тётя Маруся поворачивает
скучающее
лицо: — Подумаешь, леопард... Выбросьте его в помойное ведро. Мы тащим леопарда
к
ведру. С каждым шагом зверь становится всё меньше, вот он размером с кошку, вот
—
совсем маленький. И мы кидаем его в ведро. Мгновенно извернувшись, леопардик
выпрыгивает из ведра и, быстро вырастая, мчит во тьму коридора. На прощание он
оборачивается и одаривает меня взглядом, в котором сквозит обещание мести.
Бабушка,
мама, тётя Маруся остаются безразличны. Им, взрослым, нет дела до зверей,
которые нас
жрут. Надо всей нечистью, взявшей меня в осаду, царит одно инфернальное существо
—
Синевалка. Сама Синевалка нигде не живёт и ничего не делает. Она просто главная.
Раз в
жизни я встретился и с ней. В полной тишине и абсолютной темноте бесшумно
отворилась дверь и в комнате появилось нечто. Конечно, я ничего не мог
разглядеть,
ощущал лишь два ультрафиолетовых, за гранью зрения, пятна там, где у этого
должно
быть лицо. Сон, явь, бред — не берусь судить. Я всё помню одинаково подробно и
зримо.
Сюрреальность, данная нам в ощущениях: звуках, красках, запахах... А вот на
самой
Зверинской улице никаких зверей нет. Лишь раз в год в первую зимнюю ночь по ней
пробегает стая жёлтых волков — и горе тому, кто попадётся на их пути. К
оглавлению
НЕДОСКАЗКА(сиквел) Когда с нами гуляет папа, мы идём не в зоопарк, а в сад к
памятнику "Стерегущему". По дороге папа читает наизусть множество стихов, а
порой
рассказывает сказки, которых больше нигде и никогда не услышишь. В тот раз по
дороге
домой папа начал рассказывать сказку про богатыря. Богатырь жил в пещере вместе
с
тремя своими сыновьями — тоже богатырями. И вот однажды напали на страну враги.
Собрался богатырь и пошёл с врагами воевать. Взял с собой двух старших сыновей,
а
младшему сказал: — Ты ещё мал, дома сиди, кашу вари, нас дожидайся. День варит
молодой богатырь кашу, второй варит — нет отца с братьями. А на третий день
открылась
дверь, вошли в пещеру враги, наставили копья и говорят: — Руки вверх! Вот на
этом
самом интересном месте сказка и прервалась. А следующий раз мы пошли гулять с
папой
очень не скоро. И когда я напомнил про недосказанную сказку, папа ответил, что
не
помнит, чем там всё кончилось. Так я и не услышал окончания этой истории и с тех
пор не
люблю романы с продолжением, сиквелы, а пуще того — сериалы. К оглавлению
ЧЕРЕПАХОВЫЙ ГРЕБЕШОК(фэнтези) Бабушка причёсывается. Волосы у неё длинные и
густые, она расчёсывает их изогнутой гребёнкой "под черепаху". Гребень со
свистом
скользит по волосам. "Щёлк!" — обламывается полупрозрачный пластмассовый зуб. -
- Был
бы настоящий черепаховый гребень, — говорит бабушка, — он бы не ломался. Я
замерев
слежу за действом, впитываю волшебные слова. Сейчас бабушка начнёт заплетать
косу,
скрутит её в узел на затылке, и чудеса кончатся. — Покажи бабу-Ягу, —
дрогнувшим
голосом прошу я. "Ш-ш-с!.." — свистит гребень, и перед мной является страшное.

Лица
нет, всюду непроходимая чащоба волос. Конечно, это никакая не баба-Яга, это
жуткий
дед-Бородед, который живёт на лестнице, на чердачной площадке и очень хочет
поймать
меня. До сих пор мне удавалось ускользнуть, потому что дед-Бородед плохо видит
сквозь
свисающие волосы и плохо ходит, путаясь ногами в бородище. Но сейчас ему
достаточно
протянуть руку... Надо молчать, затаиться, но у меня непроизвольно вырывается
испуганный писк. "Ш-ш-с!.." — взмах гребня и вновь передо мной моя любимая
добрая
бабушка. Страх отступает, прячется под сердце. Бабушка заплетает косу. Я
осторожно
разглядываю изогнутый гребешок с выломанным зубом. Был бы настоящий черепаховый
-
- превращал бы насовсем. Вот только в какую сторону? Опасная мощь волшебных
вещей... К оглавлению АЛКОГОЛИК(фантастика ближнего прицела) У меня есть
подруга.
Её зовут Лена, а у Лены есть пластмассовая собачка, прыгающая через обруч.
Вообще это
ёлочная игрушка, но Лена ходит с ней в детский сад. И мне дозволено строить дом
для
этой замечательной собачки. О, как я его строил! В песочницу меня не пускали, но
я
соскрёб песок со всех дорожек, выстроил крышу из веточек, и мы успели
спраздновать
собачкино новоселье как раз к тому времени, когда за Леной пришли родители. На
следующий день, едва управившись со шнурками, я подошёл в Лене, надеясь, что мы
снова будем строить дом для собачки. Однако, Лена уже была занята с другими
девочками
("Кто не успел — тот опоздал", — гласит народная мудрость). И всё же, мне было
предложено вместе со всеми играть в учреждение. — А как? — Ты будешь
начальник, а мы
— подчинённые. Ты будешь заставлять нас работать. Грядущим поколениям именно
эта
изумительно реалистическая подробность может показаться фантастикой. А тогда в
жизнь
властно входил застойный принцип: "Они делают вид, что платят, а мы делаем вид,
что
работаем". И лишь я с простодушием достойным Кандида, всё воспринимал всерьёз.
Девочки расселись на скамейке, сложили руки на коленках. Я подошёл вразвалку и
сказал: — Здравствуйте, сегодня мы будем работать. — Не будем работать, —
последовал
ответ. — Почему? — я уже вошёл в роль и удивился совершенно искренне. Далее
мне в
четыре женских глотки объяснили, почему работать со мной никто не согласится. Я
узнал,
что у меня нечищеные ботинки, что я ругаюсь матом, а сверх всего, я алкоголик и
бью
свою жену. Ботинки мама с утра чистила, просто они уже успели запачкаться. А
ругаться
я вовсе не ругаюсь, ни тихо, ни громко, благим матом. И жены у меня нет... была
бы, так
может, и бил бы, а так — не могу. Что такое алкоголик, я просто не понял.
Трудовой
процесс в учреждении был сорван. Подчинённые, провидя грядущую демократизацию
общества, изгнали начальника, не оправдавшего доверия трудового коллектива. Кто
из
фантастов той поры мог предвидеть такое? На следующий день, когда я подошёл к
Лене,
она отвернулась: — Уходи. Ты плохой. Я с алкоголиками не играю. По дороге из
детского
сада я вызнал у мамы, что значит слово "алкоголик" и очень обиделся. К
оглавлению
АЛКОГОЛИК-2(смешение жанров) Впрочем, реальность ничем бы не отличалась от
фантастики, если бы ограничивалась единственным фантастическим предвидением.
Время шло, и наступила солнечная весна 1955 года. В тот день по радио шла
передача о
том, как дети помогали весне. Я внимательно выслушал её, а потом пошёл гулять во
двор.
Там и впрямь была весна, светило солнышко, с дровяных сараев свисали сосульки,
на
припёке снег таял, растекаясь большими лужами. Но в тени за сараями эта же вода
вновь
замерзала, подёргиваясь корочкой льда. И тогда я понял: сейчас или никогда! Если
хочешь лета, нужно помогать приходу весны. Я спустил рейтузы и уселся прямо в
лужу,
оттаивать лёд голой попой. Если доверять памяти, то сидел я там часа полтора.

Холод
пробил меня насквозь, но я терпел, ожидая, что сейчас вода станет тёплой, а лёд
бесследно
исчезнет, что со всех дворов сбегутся мальчики и девочки, дружно спустят штаны и
попами своими помогут приходу весны! Полагаю, что полтора часа составляли не
более
полуминуты. Безжалостная реальность растоптала иллюзии мифологического мышления.
Я вылез из лужи, дрожа как цуцик. Чёрная шубка из крашенного кролика промокла
насквозь, в ботах хлюпало. И хотя я натянул вымокшие рейтузы, теплее не
становилось.
Оставляя за собой потоки талой воды, я побрёл к парадной. Идти домой в таком
виде
было нельзя, и я принялся на лестнице выжимать шубу. Безнадёжное занятие,
которое не
всякому взрослому по плечу! И всё же я старательно мял меховой подол, надеясь,
что
дома ничего не заметят. В это время на лестнице появляется малознакомая тётя.
Это
соседка даже не с нашего этажа. Должно быть, она собралась в магазин и теперь
спускается вниз. И вот эта странная женщина вместо того, чтобы идти по своим
делам,
останавливается, кричит: "Ы-а!.." — хватает меня под мышку и бежит наверх,
прыгая через
две ступеньки. Я болтаюсь головой назад. В ту минуту я ничуть не удивился и не
испугался бы, если бы тётя прибежала прямиком на чердак и вручила бы меня в лапы
деду-Бородеду. По счастью, на седьмом этаже тётя останавливается и начинает
трезвонить в нашу квартиру. — Кто там? — слышен встревоженный бабушкин голос.
—
Марья Петровна, открывайте!.. Меня раздевают и укладывают в постель. Зачем? —
ведь я
сегодня днём уже спал! Меня долго растирают мокрым вафельным полотенцем, как
будто
я и без того мало промок. В воздухе висит острый запах спиртовых компрессов,
хорошо
памятный по тем временам, когда я болел свинкой. Я трижды болел свинкой, чего с
нормальными детьми не бывает, и запах спирта и камфары пропитал всё моё детство.
Тем
временем приходит с работы дедушка. На кухне короткое совещание, слышны только
слова "можно" и "нельзя". Потом дедушка с бабушкой появляются около моей
кровати.
Лица у них серьёзные и едва ли не торжественные. — Сейчас тебе дадим очень
горькое
лекарство, — говорит бабушка. — Надо пить. Дедушка достаёт маленькую
"Московской" и
меня начинают поить водкой с чайной ложки. Три ложки я помню, далее алкогольная
амнезия застилает память. Значит, правы были девочки из детского сада,
заклеймившие
меня званием алкоголика. Пойти, что ли, жену побить? К оглавлению КОЛЛЕКТИВ —
БОЛЬШАЯ СИЛА(социальная фантастика) Наш детский сад при Военной
Краснознамённой Академии Связи им. С. М. Будённого. Все дети — отпрыски
офицеров,
один я — шпак, в академии работает моя мама. Плюрализм в детском коллективе
простирается настолько, что допустимо спорить, кем будешь, когда вырастешь:
солдатом,
моряком или лётчиком. Моряки и лётчики молчаливо подразумеваются военные. И тут
вылезаю я со своим мнением и заявляю, что лично я буду старшим инженером и,
вообще,
никто из присутствующих не станет ни солдатом, ни моряком, ни лётчиком, потому
что
"когда мы вырастем, будет коммунизм и мир во всём мире". Впоследствии сбылась
мечта
идиота, я побывал в шкуре старшего инженера и с тех пор знаю, что всякая утопия,
будучи воплощённой в жизнь, немедля обращается в антиутопию. Но это будет потом,
а
пока в действие вступает механизм социальной защиты. Дети молча и деловито
окружают
меня, валят на пол и начинают топтать. Их много, они мешают друг другу, каждый
стремится стукнуть меня ботинком в лицо. Все уже в ботинках, потому что
кощунственный разговор произошёл, когда группа собиралась на прогулку. Сквозь
частокол ног, обтянутых коричневыми чулками, я вижу воспитательницу. Она сидит
на
детском стульчике и смотрит с задумчивой отсутствующей улыбкой. Конечно, ведь
она
замужем за капитаном Смирновым и полностью согласна с мнением коллектива. Я не
пытаюсь кричать или защищаться, мною овладело ощущение ирреальной жертвенности.

Должно быть, с таким же чувством восходил на костёр Джордано Бруно. Я прав, но
бьют
меня правильно. Так мне и надо. Должно быть, меня всё же отняли у одногруппников
и
вот — следующее воспоминание того же дня: я стою возле мамы, а воспитательница,
хлюпая голосом, причитает: — Только пошли гулять, как ваш Слава споткнулся — и
с
лестницы, по ступенькам, лицом!.. Видите, весь побитый... я так виновата, так
виновата!
Не углядела, а он с лестницы упал! Я киваю головой, соглашаясь со взрослой
тётей, а сам
отчаянно пытаюсь понять, почему я не помню, как падал с лестницы? Раз
воспитательница говорит, что я упал, значит, так и было, а я этого почему-то не
помню.
Непостижимо... Примерно через год я столкнулся с высшей мерой социальной защиты
ещё раз. Двадцать пятого февраля 1956 года Никита Сергеевич Хрущёв прочёл на ХХ
съезде доклад "О культе личности и его последствиях". В наш детский сад эхо
этого
события докатилось в виде сенсационного известия, выдержанного в духе сталинской
шпиономании: "А Сталин — шпион!". Послушав подобные речи, я раскинул умищем и
твёрдо объявил, что это неправда. "Если бы Сталин был шпион, он приказал бы нам
всем
быть за немцев!" Возражение, как видим, тоже вполне в духе сталинского
тоталитаризма,
однако, оно не совпадало со мнением большинства. "В мои лета не должно сметь
своё
суждение иметь", а я, вот, посмел. Вновь, не возразив ни слова, меня уложили на
пол и
принялись топтать. Ничего не попишешь, однообразие приёмов объясняется
единообразием воспитания. Каковы времена, таково и общество... топталитарное.
Впрочем, на этот раз меня отняли у коллектива в ту же секунду, но я до сих пор
не знаю,
сработали ли воспоминания о былых неприятностях или же меня спасло грозное имя
товарища Сталина. К оглавлению КАК ПОЯВИЛИСЬ ЛЮДИ(научно-фантастический
рассказ) Сидим с братом под столом и обсуждаем важную проблему, откуда взялись
люди. Мы с братом появились от папы и мамы, другие люди от своих пап и мам. А
самые
первые люди — откуда? — От обезьяны, — говорит учёный брат. Конечно, Саша
старше
меня на год и три месяца без двух дней и знает множество умных вещей. — А
обезьяна
откуда? — От своей обезьяньей мамы. — А самые первые обезьяньи мама и папа? —
От
кого-нибудь ещё. — А самые первые кто-нибудь ещё? Некоторое время мы сидим
молча,
затем я со стихийной философичностью применяю принцип Оккама и отсекаю
эволюционную теорию напрочь. — Нет, первые люди появились сами по себе. Просто
появились — и всё. А как появились — никто не знает, потому что до этого людей
не было
и никто этого не видел. Такое отношение к мирозданию называется агностицизмом, и
брат
решительно не согласен с подобной постановкой вопроса: — Что же, все люди от
одного
человека произошли? Надо от папы и мамы. А когда второй человек будет появляться
—
первый увидит. — Он в это время слова придумывал, — говорю я, утверждая
важность
вопросов языкознания для развития человеческой цивилизации. — Двух человек всё
равно
мало. Там, наверное, ещё кто-то появился сам по себе. Это уже называется
законами
диалектики, переходом количества в качество. — Может и появился. Только первый
человек в это время второго словам учил, вот они ничего и не видали. Обучение
важнее
знания. Ян Коменский был бы доволен таким выводом. — Но ведь потом ещё ктонибудь
появится сам по себе, и люди увидят. Это уже скептицизм чистейшей воды. Отсюда
один
шаг до учения киников. — Нет, — пресекаю я развитие философии, — потом людей
было
уже много и они сами по себе больше не появлялись, а только от пап и мам. Что
это,
принцип Ле-Шателье, применённый к популяционным процессам, или одно из основных
положений теории Опарина, гласящее, что развитие жизни уничтожает условия, при
которых жизнь может возникнуть? Вопрос спорный. Главное, что отныне мы с братом
точно знаем, как появились люди. К оглавлению ТАБЛИЦА УМНОЖЕНИЯ(театр
абсурда) Детский сад на даче. Дети гуляют, а я как всегда маюсь со шнурками. Со
второго
этажа сбегает дочка воспитательницы Оля. Это совсем большая девочка, она уже
школьница, окончила первый класс. И вдруг Оля останавливается напротив меня,
приподнимает мне пальцем подбородок и пристально смотрит в глаза. Я стыну,
изнывая
от неведомой тоски. — А ты знаешь, — падает вопрос, — что пятью пять —
двадцать пять? -
- Не-е... — Знай. С тех пор я это знаю. К оглавлению УБИТЬ БОБРА(героическое
фэнтези)
И вновь детский сад на даче. Гуляем на зелёной, поросшей травой лужайке. Слева
лужайка ограничена рядом молодых берёз. Белые стволы с чёрными крапинками стоят
так
плотно, что образуют подобие забора без единой щёлочки. И из-за этого забора
доносится
раскатистое рычание. И никто, ни дети, ни воспитательница не обращают на него
внимания. Медленно иду вдоль берёзового забора, выискивая хоть какую-нибудь
щель, и
вдруг прямо перед собой вижу проход. За ним — второй ряд сросшихся берёз, так
что
получается коридор с зелёным лиственным потолком. Удивительно нарядная картина!

Я
иду этим коридором и за очередным поворотом обнаруживаю круглую площадку. Она
совсем рядом с нашей лужайкой, от детей и воспитательницы меня отделяет только
ряд
белых стволов, отсюда я слышу их голоса, заглушаемые рычанием. А на площадке,
повернувшись ко мне спиной, сидит здоровенный бобёр. Он, громко рыча, грызёт
кость:
судя по всему — человеческую лопатку. Я в панике. Убегать нельзя, зверь мигом
заметит
меня и сожрёт. И добро бы только меня, но ведь и всех детей и воспитательницу
тоже.
Единственный достойный поступок — нападать. Я бросаюсь на бобра, стараясь
придавить
к земле, бью кулаками. Бобёр неожиданно легко изворачивается, выскальзывает изпод
меня, вспрыгивает мне на спину и кусает как раз между лопаток. Я оказываюсь
дома, в
городе, на Зверинской улице. Болит укушенная спина. Я пытаюсь рассказать всё
маме,
хотя взрослые очень не любят, если я рассказываю такие вещи. Мама говорит, что
это сон.
Какой же сон, если меня кусили в спину? Мама задирает мне рубашку, смотрит,
потом
мажет спину пахучей ихтиолкой. — Вот и всё. Скоро пройдёт. Спина и вправду
скоро
проходит. Видимо ихтиоловая мазь — лучшее средство против укусов хищного бобра.
К
оглавлению ГАЗЕТА(политический памфлет) Не помню, чтобы меня специально учили
читать, просто оказалось, что я умею и люблю это делать. А вот свою первую букву
я
запомнил хорошо. Было мне, наверное, года четыре, когда брат показал, как
пишется
буква "У". После этого я взял у отца газету — центральную "Правду" и
внимательнейшим
образом просмотрел передовицу, отмечая среди непонятных значков крючочек
единственной знакомой буквы. Затем, придя в восторг от собственной учёности, я
начал
отрывать от газеты кусочки, жевать и глотать их, пока не съел всю полосу.
Полагаю, что
ни до, ни после этого события никто не читал газетных материалов столь
внимательно и
не усваивал их так полно. К оглавлению ДВЕРИ(мистический триллер) Когда я был
маленький, моя кровать была затянута сеткой из толстых верёвочек. Потом я вырос
и
сетку убрали. Зачем? — ведь я и так прекрасно забирался в постель и вылезал из
неё через
спинку кровати. Особенно любил это делать через ту сторону, где стоял диванчик,
на
котором спал Саша. Всё-таки, лишний повод посидеть вместе с братом, а не сразу
укладываться в постель. Теперь сетки не стало, и ничто не прикрывает меня от
ночной
комнаты. Зверь из-под кровати дождался своего часа и выполз наружу. У него
толстые
лапы с локтями, торчащими выше спины, угрюмая морда с жёлтыми клыками...
маленькие
глазки никелисто поблёскивают. Зверь зацепляется лапами за край кровати, тянется
ко
мне, разинув чемоданистую пасть. Я вскакиваю, заслоняюсь подушкой и просыпаюсь.
Ночная жуть медленно отступает. За окном утро, светит солнце. Ко мне подходит
папа. —
Одевайся скорей, пойдём в зоопарк. Как странно, в зоопарк мы ходим с бабушкой, а
с
папой гораздо веселее в артиллерийский музей. Там такие пушки! Тем не менее мы
идём в
зоопарк, где всё знакомо и привычно. И там, громко рассмеявшись, папа вталкивает
меня
в клетку к медведям. Вон оно, он всё-таки выполнил своё обещание и отдал меня
зверям!
Мечусь по клетке. В голове единственная мысль: "Это не сон, ведь я помню, что
проснулся!" Медведь встаёт и медленно направляется ко мне. Сейчас, когда между
нами
нет решётки, это совсем иной зверь. Бросаюсь в дальний угол к лазу, который
ведёт во
внутренние помещения, и оказываюсь в большой квадратной комнате. Комната пуста.
Серый неясный свет и четыре закрытых двери, ведущие в разные стороны. На дверях
таблички. Я ещё не умею читать, но знаю, что там написано. На одной: "Баба-Яга",
на
следующей: "Колдун". Оборачиваюсь назад, тут надпись "Медведь". Конечно, там
медведь, это я знаю отлично, только что оттуда. На четвёртой двери таблички нет.

Я не
жду ничего хорошего, но без колебаний шагаю туда... Этот двухслойный сон снился
мне
десятки раз. За дверью непременно оказывались такие кошмары, по сравнению с
которыми смерть в зубах медведя покажется избавлением. Но всё-таки, каждый раз,
оказавшись в помещении с четырьмя дверями, я выбираю неизвестность. К оглавлению
УЗЕЛОК И ПЕТЕЛЬКА(феерия) Я стою, поставив одну ногу на скамеечку, а бабушка
опустилась на корточки рядом и в десятый раз объясняет сложный процесс
завязывания
шнурков. — Узелок и петелька, и ещё петелька, и петелька вокруг петельки — и
затянуть.
А теперь, если за этот кончик потянешь, он сам развяжется. Ну-ка, теперь сам
пробуй. —
Узелок и петелька, и ещё петелька... Получилось! Великая победа над самим собой.
Значит, я всё-таки что-то могу! Удивительное дело, сейчас мне столько же лет,
сколько
было бабушке тогда. Я и сегодня не терплю завязывать шнурки, любой обуви
предпочитая
раздолбанные кроссовки, которые скидываю с ног и натягиваю на пятки, не
расшнуровывая. Но когда судьба всё же заставляет шнуровать обувь, я твержу в уме
волшебное заклинание: "Узелок и петелька, и ещё петелька..." В словах этих
звучит
необоримый оптимизм: Неважно, что жизнь порой трудна и жестока, но раз однажды
справились с бедой, то как-нибудь управим и всё остальное. Святослав Логинов.
ПЫШКА И ПОНЧИК (кулинарно-филологическое исследование) Как в народе
называют полненьких девочек-девушек? — пышками! А толстячков-мальчиков? —
пончиками! Следовательно, пышка просто обязана быть с дыркой. Талия Большакова
Прежде, несколько слов о русском литературном языке. Сложился он к середине
девятнадцатого века и представляет собой язык культурных слоёв петербургского
общества. Язык Пушкина, Крылова, Грибоедова... Изысканно-правильный язык. На
окраинах Петербурга можно было услышать множество различных говоров: волховские
и'кающие слова, и скобарское "ну", и древнерусскую новогородскую речь: "Чем же
мне
вас беречь, жаланненькие? Вот, разве папы с малочком поешьте, а то пыханцы
затворю..."
Послушаешь, "инда заколдобишься", как красиво. Но попробовал бы автор дать слово
"беречь" в значении "угощать" не в прямой речи или не закавычив и не давши
особого
пояснения — получится всего лишь неграмотно.Конечно, говорить можно как угодно,
а
вот писать следует всё-таки так, чтобы тебя понимали. В этом плане диалектизмы
делятся
на грамотные и неграмотные. Можно не знать московского слова "ластик", но оно
всегда и
во всех случаях означает стирательную резинку. И питерская "авоська" будет либо
незнакома читателю, либо известна, но никогда не означает ничего, кроме сетки
для
продуктов, которую захватывают с собой на всякий случай. И авоська, и ластик —
диалектизмы, но диалектизмы грамотные. А вот употребление слова "бордюр"
(бумажная
лента, которая наклеивается поверх обоев) для обозначения поребрика — гранитной
или
бетонной плиты, идущей по ребру тротуара, вызывает у читателя, не владеющего
местным говорком, весёлое недоумение: "Что же это за ленточки расклеены по
тротуарам
Первопрестольной?"Великое противостояние пышки и пончика относится к этой же
области. Проще всего было бы сказать: вот так правильно, а так — нет. И тем не
менее,
полезем в историю вопроса.В начале была пышка.Слово это славянское и вельми
древнее.
Оно имеется в росписях царских блюд времён Алексея Тишайшего, но наверняка пышки
едал и Иван Грозный, а быть может, и Рюрик. И вот этому почтенному слову в
нынешних
словарях не повезло более других. В материалах для "Словаря российского", что
готовились комиссией Академии Наук под руководством Карамзина, пышка
отсутствует,
академики не успели до неё добраться, грянула Отечественная война, а затем
всякая
работа над словарём была прекращена, ведь во Франции словарь делали вольнодумцыэнциклопедисты,
и власти твёрдо усвоили — работать над словарём, значит
готовить
грядущую революцию. Впрочем, виноват, усвоили они это не слишком твёрдо; в
начале
двадцатого века работа была возобновлена, вернее, начата заново. Не возьмусь
судить,
словарь ли был причиной трёх русских революций, однако Сталин, придя к власти,
быстренько запретил всякую работу над ним, так что единственный сколько-то
полный и
грамотный словарь русского литературного языка закончился в 1927 году на томе
четырнадцатом и до буквы "п" не дошёл. Все остальные толковые словари советской
эпохи основаны на наспех слепленном четырёхтомнике под редакцией профессора
Ушакова. Все его составители: проф. Виноградов, проф. Винокур, проф. Ларин, доц.

Ожегов, Томашевский, проф. Ушаков — москвичи и выражают исключительно точку
зрения московской филологической школы. Словарь этот по объёму вдвое уступает
словарю Даля (хотя тоже выполнен в виде четырёхтомника) и изобилует самыми
анекдотическими ошибками, которые перенесены и в словарь Ожегова, и в
академический
четырёхтомник. Взять хотя бы слово "бадяга", которое эти словари пишут через
"о"... Ни
академик Марр, ни академик Щерба, ни, тем более, академик Державин (редактор
запрещённого словаря АН СССР) к работе над новым словарём допущены не были.
Заманчиво было бы сказать, что вождь народов таким образом готовил почву для
своей
гениальной работы "Марксизм и вопросы языкознания", однако, скорей всего дело
обстояло наоборот. В конце двадцатых годов Сталин усиленно изучал русский язык и
старался урезать его до уровня доступного кремлёвскому горцу. Труды Марра, в
отличие
от лёгких и во многом спекулятивных статеек Виноградова, оказались ему
недоступны и
впоследствии были подвергнуты вождём жестокой критике. Именно с этих пор и до
сегодняшнего дня во главе "Института русского языка" стоят исключительно
молдаване, а
сам русский язык так и остался в пределах ублюдочного четырёхтомника.Однако,
вернёмся к нашим пышкам. Что же это такое, как её обозначают
словари?...Академический четырёхтомник: Пышная круглая булка.Словарь Ожегова:
Пышная круглая булочкаСловарь Ушакова (издание 1940 года): Пухлая круглая
булка.И
один только Даль возражает против определения "булка": Аладья, пряженое
пироженое,
раздутые пухло лепёшки.Итак, первый вопрос ставится следующим образом: Пекут
пышки или жарят в масле? Для разрешения этого вопроса полезем в старые
поваренныекниги, отобрав те, что написаны русскими поварами (как московскими,
так и
питерскими). Всего нашлось три книги:"Новейший полный и совершенный русский
повар
и приспешник", Спб., 1811."Всеобщий полный и совершенный кандитор или наука
кандиторского искусства", СПб., 1811."Новая кандитерская и поваренная книга",
М.,
1817.Все три книги сообщают, что хлебенное бывает печёным и пряженым. К печёному
относятся: блины, караваи, булки, куличи, сайки, калачи, кренделя... — всего не
перечислить. А пряженое — только пышки и пряженцы.Ничего удивительного в такой
дискриминации нет: русская печь прекрасно приспособлена к печению, а вот жарить
в
масле можно только на плите. Кроме того, жарить на сливочном масле не хорошо,
оно
горит на сковороде, отчего происходит не слишком добрый запах. К тому же,
коровье
масло дорого, поэтому хозяева предпочитали блины печь на сухой сковороде, а
потом
поливать их растопленным коровьим маслом. Что касается растительных масел, то
жарить
на льняном или конопляном масле я не пожелаю и врагу. Они и без того слабят, а
будучи
использованы для жарки, действуют не хуже масла касторового. Жарить удобно на
оливковом масле, но олива в наших палестинах не произрастает, а на привозном
оливковом масле даже богатые люди жарили редко. Вот и получалось, что печёного -
-
прорва, а пряженого всего два вида: пряженцы из пресного теста (нечто вроде
нынешнего
хвороста) и пышки из кислого.Кстати, само название "пышка" происходит вовсе не
от
прилагательного "пышный", а от глагола "пыхать" — жариться в масле. Об этом
пишет
Даль, в этом же дружно сходятся все этимологические словари, от Фасмера до
Черных.
Вот оно, откуда взялись таинственные пыханцы новгородской бабушки! Малограмотная
старушка, оказывается, знает родной язык лучше профессоров московской
школы.Однако,
время шло, и в 1835 году крестьянин Бокарёв из слободы Алексеевка Бирючинского
уезда
Воронежской губернии впервые в мире отжал подсолнечное масло. Теперь и мы стали
не
хуже других жарить в кипящем масле. Разумеется, свято место пусто не бывает, и
как
только пряженое стало широко распространяться по России, потребовались слова для
обозначения отдельных его разновидностей. Поскольку собственных слов не
оказалось, в
язык были приглашены варяги.Первой своё слово сказала колыбель европейской
цивилизации — Греция. В Греции, как известно, всё есть, нашлись там и оладьи.

Вот что
пишет "Словарь иностранных слов" под редакцией Михельсона, М., 1875:Аладья,
греч.,
eladia, от elaion, масло. Род пирожного из теста, жареного в масле.В этом же
значении
употребляет слово и Даль: "...пряженое хлебенное из кислого пшеничного теста".
Заметим, что Даль пишет это слово то через "о", то через "а", то есть, написание
его ещё
не устоялось. Вообще, впервые мне удалось встретить "аладью" в книге Корделли
(1827),
то есть ещё до появления подсолнечного масла. Впрочем, Корделли — француз, и
книги
его (их несколько) — переводные и содержат массу специальных терминов, которые
переводились простым калькированием.В "Словаре иностранных слов и научных
терминов", составленном А.Яновским (1905), оладья также есть, но пишется она уже
через
"о". Советские словари иностранных слов оладью зачислили исконным русаком и
высокомерно игнорируют.Кстати, Ушаков, а следом Ожегов и академический
четырёхтомник, и в отношении оладьи умудрились напустить тумана."Оладья —
толстая
мягкая лепёшка из пшеничной муки, изжаренная на сковороде". Как изжаренная? — в
масле или без оного? И если без масла, то в чём разница между оладьями и блинами
из
кислого теста? Я понимаю, господа профессора филологии далеки от кулинарии и
вряд ли
когда либо сами жарили оладьи, но для нас этот вопрос принципиален.Короче, темна
вода
во облацех, а "Словарь АН СССР" под редакцией Державина убит на втором выпуске
четырнадцатого тома (обезоруживать — обкататься) и разрешить недоумения не
может.После подобных передряг история пончика кажется детской страшилкой.
Впрочем,
именно из таких убогих сирот вырастают самые хищные монстры, с которыми потом не
знаешь, что и делать.Спустя триста лет после прихода в Москву гусар Льва Сапеги,
повторилась история польской интервенции. С той же гусарской лихостью в Москову
ворвался пончик, но в отличие от изгнанных поляков уходить он не собирается. Не
нашлось на интервента ни купца Минина, ни князя Пожарского. В словарях
девятнадцатого века слово это не встречается, а в тридцатых годах двадцатого
века оно
уже столь обыкновенно, что считается исконно русским, так что впервые пончик
выныривает в словаре Ушакова. А вообще происходит это слово от польского
"paczek",
что в переводе на русский язык означает "пышка". О. Трубачёв — переводчик
этимологического словаря Фасмера в этом месте делает примечание: "Как правильно
отмечено уже у Ушакова". Видимо профессор Ушаков столь редко даёт правильное
толкование слов, что подобную редкость необходимо особо отмечать.У поляков не
было
традиции нанизывать хлебобулочные изделия в вязки, они не знали ни сушек, ни
баранок
с бубликами, ни кренделей, ни калачей. Так что, разумеется, польский пачек не
имел
никакой дырки, а представлял собой жареный в масле шарик с начинкой или без
оной. В
этом же значении пончик отмечен в литературе. Вот, пожалуй, самое первое
упоминание:Петя, выйдя на балкончик,Жадно лопал сладкий пончик,Словно дождик по
трубе,Лил варенье по губе.В.В.Маяковский "Сказка о Пете — толстом ребёнке, и о
Симе,
который тонкий.Как видим, Петя ест пончик с вареньем, причём ест не за столом, а
на
балконе, так что никакой банки или розетки поблизости нет. Просто пончик с
начинкой из
варенья.Любопытно, что самый московский из всех писателей — В.Гиляровский
вообще
не использует это слово в своём творчестве.Теперь посмотрим, что говорят о
пончике
словари.В русской версии словаря Фасмера толкование большинства слов опущено
переводчиком. "Естественно, что для русского читателя не имеет смысла определять
значения всех русских слов, как делал это автор, составлявший свой словарь для
немецкого читателя", — сообщает нам О.Трубачёв. В немецком издании пончик
определяется как круглый, жареный в масле пирожок.После этого свидетельства в
сомнительные пост-ушаковские словари можно не глядеть, однако, даём слово им
также.Ушаков: Круглый жареный пирожок. (Пончик с вареньем)Ожегов: Круглый,
жареный в кипящем масле пирожок, пышка. (Пончики с вареньем)Академический
четырёхтомник: Круглый, жареный в масле, обычно сладкий пирожок, пышка.И нигде,
ни
в одном источнике не сказано, что в пончике может быть дырка. А вот начинка быть
может, и, значит, дырки в пончике заведомо отсутствуют.Итак, приходим к выводу:
Пышка — наиболее общее название для жареных в масле изделий из дрожжевого
теста.

Пончик и даже оладью можно назвать пышкой, хотя в случае с оладьей это уже,
пожалуй,
языковой экстремизм. А вот оладьей можно назвать только жареную в масле лепёшку,
и
пончиком — только жареный в масле шарик (неважно, с начинкой или без). Таким
образом
для жареного в масле колечка остаётся единственное грамотное название —
пышка.Начиная с конца пятидесятых годов, в московском говоре пончиком стали
называть всякую пышку, в том числе — жареное в масле колечко из дрожжевого
теста. В
случае официальных документов (ГОСТы) правильное название сохраняется, а в
книгах
ориентированных на рядового читателя, начинает царить полная анархия. Приведём
два
типичных примера. В "Кулинарии", выпущенной Госторгиздатом в 1959 году "для
поваров предприятий общественного питания" (то есть, в книге официальной)
имеется
рецепт "Московского пончика" (рецепт 1161): "Тесто приготовить опарным или
безопарным способом, сформовать шарики, положить их швом вниз на противень,
смазанный подсолнечным маслом, дать полную расстойку и жарить во фритюре. После
жарки и стекания жира немедленно обсыпать сахарной пудрой, смешанной с корицей.
Для
теста: мука 2000, сахар 300, маргарин столовый 140, меланж 160, соль 20, дрожжи
50, вода
1000; выход теста 3560; масло подсолнечное для разделки 25, жир для фритюра 450,
сахарная пудра для обсыпки 440, корица молотая 4. Выход 100 шт. по 40 г".А вот в
сталинской "Книге о вкусной и здоровой пище", где приведён аналогичный рецепт, с
несколько уменьшенной раскладкой, повару предлагается с помощью стакана вырезать
из
теста кружочки, а затем превращать их в колечки с помощью выемки. Отсюда,
видимо, и
идёт вся зараза. Книга эта выдержала несколько изданий и разошлась
многомиллионными
тиражами. Практически в каждой семье лежал этот шикарно оформленный том. И если
бы
только лежал... помню в моём детстве это было любимейшее чтение. Плюс —
замечательные иллюстрации... как говорится — не едим, так поглядим. В
результате,
ошибки и неграмотности этой, в целом замечательной, книги были усвоены частью
населения. А поправить филологически неграмотных поваров оказалось некому,
знаток
марксизма и языкознания, не терпел конкурентов.И всё-таки, истину установить
оказалось
возможно. Разумеется, я догадываюсь, что тот, кто прежде называл пышку пончиком,
не
откажется от вредной привычки, но при этом он должен знать, что говорит
неграмотно.
Пончик с дыркой — такой же нонсенс, как борщ без свёклы или шашлык на
сковороде.Это
должен знать каждый. Святослав Логинов. НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ О ПРЕДСТОЯЩЕЙ
РЕФОРМЕ РУССКОГО ЯЗЫКА Всякая реформа языка всегда встречается в штыки.
Человеку малограмотному, не пишущему, на язык вообще и на правописание в
особенности, глубочайшим образом наплевать, реформу, которая делается якобы для
его
блага, он просто не заметит и по-прежнему, когда злая судьба заставит взяться за
карандаш, будет писать с ошибками. Совсем иное дело люди грамотные, которые по
мановению руки реформатора будут переведены в разряд недоучек. И в самом деле,
для
чего в школе учились? Чтобы потом "парашут" писать? Не принимает душа подобного
шутовского буквосочетания. Однако попробуем обойтись без истерик, а здраво
подумать.
Ведь должны же быть у реформаторов какие-то реальные причины для реформы, кроме
желания показать, что, мол, не зря зарплату получаем и хлеб едим. И эти причины
декларируются ясно и недвусмысленно. Слишком много исключений приходится
запоминать школьникам, изучающим русский язык, и вся реформа делается для того,
чтобы измученному дитяти не пришлось ломать голову, сколько "н" следует писать в
суффиксе у причастия, где надо ставить дефис, а где он совершенно не
нужен.Ничего не
скажешь, благая цель, детей и впрямь нужно любить и холить, в особенности на
уроках
родного языка. Однако смею утверждать, что цель эта лишь декларируется, а на
самом
деле преследуются совершенно иные задачи и, в тех случаях, когда для истинной
цели
требуется ввести десятки новых исключений, господа реформаторы с лёгким сердцем
принимаются эти исключения плодить.Так или иначе, новшества, предлагаемые
"Институтом русского языка", покуда носят рекомендательный характер, до поры до
времени их можно обсуждать, и лишь один раз я наткнулся на жёсткий императив. В
статье опубликованной в газете "Труд", читаем: "Все церковные слова, униженные
советской властью до строчной (маленькой) буквы, отныне будут начинаться с
прописной
(большой) - Господь, Богородица, Коран, Библия, Рождество, Пасха..."
Замечательно! А
теперь посмотрим, как тут насчёт исключений и новых трудностей. В евангелии от
Матфея (26.19) читаем: "Ученики сделали, как повелел им Иисус, и приготовили
пасху".

Так что, отныне это кушанье следует с заглавной буквы писать? И есть мы будем
Пасху?
Или, праздник пасхи пишется в большой буквы, а еда — с маленькой? Как будет
писаться
слово "церковь"? Поселковая Церковь сгорела дотла — так? Или церковь как
церковное
здание — со строчной, а церковь как собрание верующих и священнослужителей
(церковь
воинствующая) — с прописной? А как рекомендуется писать "церковь
торжествующую"? -
- ведь есть и такое понятие. Бедные школьники, сколько исключений свалится на их
измученные головы! И добро бы только русский язык, а тут ведь в теологии
придётся
разбираться. И это при том, что церковь, слава богу, покуда отделена от
государства и
школы.Кстати, о написании существительного "бог". В статье И.Пули читаем:
"Однако
при упоминании Божьего имени, что называется, всуе, без прямой связи с религией,
слово
следует начинать с маленькой буквы: не бог весть что, ей-богу, боже мой". И
сразу
возникает вопрос, а если некто произносит словосочетание "ей-богу", глядя на
образа и
истово крестясь? Неужто в этом случае следует писать "ей-Богу"?! И, самое
главное, как
школьнику, об удобствах которого якобы пекутся реформаторы, разобраться во всех
этих
неграмматических тонкостях?Неясным остаётся вопрос о написании существительного
"бог" с уменьшительными и ласкательными суффиксами. "Божок", "боженька",
"божишко"... Неужто с заглавной? "Бедной божишко, злосчастный Христос, это что ж
творят над тобой фарисеи нового времени?" — впишите здесь заглавную букву и
вместо
кручины верующего человека получите откровенное богохульство.Опять же, слово
"богохульство"... Хулят не кого-нибудь, а его, родимого, Бога! Значит, по
аналогии с
"Богородица" должно писать: "Богохульство". Или опять имеем исключение? Зубрите,
дети, зубрите!Оттенки смысла в русском языке чрезвычайно тонки, прописная буква,
придающая слову пошловатую напыщенность, может менять смысл на прямо
противоположный. Вот беззлобный юмористический стишок:Ничтожный бог, творец мой
неумелый,Почто, почто ты жабры не дал мне?Напишем эти же строчки в соответствии
с
правилами новой "орфографии":Ничтожный Бог, Творец мой неумелый...Да, это уже и
впрямь Богохульство. С прописной буквы.А вот ещё пример: "Славянский бог Велес
хранит крестьянские стада". Связь с религией самая несомненная, так почему этого
бога
нужно писать со строчной? Только потому, что бог христиан, мелочный и
мстительный,
по мнению самих христиан, есть единственный истинный бог? Что-то мне это
напоминает... Ах, да! Ещё в недавние годы существительное "партия" предлагалось
писать
как все прочие слова за исключением тех моментов, когда речь идёт о
единственной,
истинной "Партии". Значит, в "Институте русского языка" не изжили угодливого
желания
подлизываться к властям предержащим и со рвением сутенёра продолжают укладывать
великий и могучий русский язык под политических временщиков. Удивительно забавно
читать статьи покойного академика Розенталя, наблюдать, как колебалась
высоконаучная
точка зрения в такт партийным указаниям. С полной безаппеляционностью научное
светило, в школьные годы само писавшее "бог" с заглавной буквы, объявляет, что
"христос" следует писать со строчной, поскольку это не имя, а обычное
прилагательное —
"распятый". О том, что клички и прозвища пишутся с прописной будущему директору
"Института русского языка" в ту пору было неизвестно. Иисус Христос, Серёжка
Кривой,
Сонька Золотая Ручка, вроде бы так... Затем, когда курс "Партии" начал
смягчаться,
Иисусу вернули право на кликуху, но в качестве компенсации ввели заглавные буквы
в
существительных "съезд", "коммунизм" и прилагательном "генеральный". В последние
годы своей чрезвычайно долгой жизни академик вновь возмечтал о "Пасхе", ибо это
имя
собственное. Так или иначе, своих корыстных целей Розенталь добился, он не был
расстрелян в тридцатых, посажен в сороковых, его не отправили в психушку с
семидесятых. Розенталь прожил, сидя на хороших должностях, свыше девяноста лет
и,
как видим, оставил достойных учеников. И, тем не менее, политическая проституция
не
имеет никакого отношения к науке и не должна влиять на реформу русского
языка.Мне
могут возразить, что в стране ещё достаточно велик процент верующих людей, а в
последние годы, в связи с модой на религию, число религиозных людей даже
увеличилось. Для них важно писать должность своего кумира с заглавной буквы. С
этим я
совершенно согласен. Но при чём здесь десятки миллионов неверующих людей,
которых
тоже заставляют писать неграмотно? Опять же, вспомним, что в стране ещё
достаточно
велик процент граждан, для которых принципиально важно писать с заглавной буквы
слова "коммунизм", "партия" (та, которая "Коммунистическая") и "советская
власть".

Однако, поскольку власть переменилась, на эти миллионы людей реформаторы из
"Института русского языка" чихают с присвистом. Им важно угодить представителям
духовенства, христианского и, политеса ради, исламского. Буддизм, который так же
является одной из традиционных религий на территории России (буряты, тувинцы,
калмыки) заглавными буквами обделён. Один только далай-лама, быть может, станет
писаться высоким штилем, а такие священные понятия, как "Карма" или "Нирвана" —
штилем подлым. Если господа русисты и впрямь заботятся о религиозных чувствах
российских граждан, то они должны были бы знать, что в России с давних пор
проживают
народы, исповедующие шаманизм, и, значит, следует писать "Шаман", "Капище",
"Идол".
Последние годы начало возрождаться славянское язычество, которое конечно
захочет,
чтобы языческие "Боги" тоже получили жирную букву. А ведь язычество на Руси, в
отличие от наносного христианства, было не заёмным и, хотя бы уже поэтому,
достойно
уважения. Опять же вспомним такую христианскую конфессию как сатанизм. Для его
приверженцев принципиально важно писать слово "бог" маленькими буквочками, а
"Чёрт" или "Ад" — пребольшими. Конечно, сейчас этих извращенцев в России
относительно немного, но современная политика православной церкви такова, что
можно
быть уверенным — в самое ближайшее время сотни тысяч, если не миллионы, молодых
людей, исключительно из чувства протеста, качнутся в сторону сатанизма. Впрочем,
специалисты из Института русского языка о будущем не загадывают. Будет день,
будет
пища; изменится политическая обстановка, и, по указке мудрых филологов, начнём
писать
слово "дьявол" с заглавной буквы. Вот только думаю, а вдруг кто-то не захочет
кланяться
нечистому, и в стране словно встарь начнутся религиозные войны? Опять начнём
штурмовать мятежный Соловецкий монастырь или крестить Новгород огнём и мечом. И
всё из-за одной буквы... "Умрём за единый аз", — призывал мятежный протопоп.
Так
неужто вернёмся в семнадцатый век?За последние триста лет русский язык пережил
две
по-настоящему серьёзные реформы: петровскую и реформу 1918 года. Во всех
остальных
случаях изменения, вносимые в грамматику, были не столь значимы и вводились
постепенно (язык вообще не любит революций). А вот две знаменитых реформы
проводились насильственно. Спрашивается, как собираются проводить нынешнюю
реформу? Будут отнимать лицензию у тех издателей, которые откажутся издавать
книги в
соответствии с новой орфографией? Ноздри рвать будут? Морячков с "Авроры"
пошлют,
изымать из компьютеров строчную "б"? Как вообще можно рассчитывать на успех
реформы, когда слишком большой процент людей не желает принимать её, а механизма
подавления в руках законодателя нет? Полагаю, никто не станет вступаться за
старые
правила написания дефиса в сложных словах, в этом плане реформа абсолютно
своевременна. А уже со словом "парашут", как видим, возникают трудности. Тем
более
они возникнут, если попытаться навязать народу заглавное "б" в некоторых
нехороших
словах, ведь тут дело касается принципов, а принципами, как было некогда
сказано,
поступаться не можно. Например, во всех моих книгах я так или иначе нападаю на
церковь и само понятие бога, которое считаю наиболее отвратительным из всего, до
чего
додумался извращённый разум. Так неужто я стану в собственных произведениях
писать
религиозные термины с заглавной буквы? Разумеется, стану, но только, когда
захочу
поиздеваться над понятием "Бога". Во всех остальных случаях буду вносить в
договор
особый пункт, регламентирующий написание подобных слов. А поскольку книги мои
коммерчески выгодны, то издатели, несомненно, согласятся с подобным условием,
как
сейчас соглашаются с наличием в моих текстах обязательной буквы "ё". Полагаю,
что я не
один такой, для многих авторов неприемлема прописная буква "Б".Что же после
этого
останется от идеологического пункта новых правил? Только одно — поляризация
общества по религиозному принципу, возрастание нетерпимости и фанатизма, причём
как
со стороны верующих, так и со стороны атеистов. Самое печальное, что
принудительное
написание сакральных слов с маленькой буквы неизбежно приводит к тем же самым
результатам. Ничего не поделаешь, свобода совести важнее грамматики. Поэтому,
оставляя в стороне всякое ёрничанье, предлагаю следующее решение проблемы:В
середине предложения с прописной буквы в обязательном порядке пишутся только
имена
собственные. В тех случаях, когда пишущий хочет подчеркнуть своё особое
отношение к
тому или иному понятию (уважение, сакральность, персонификация), он может
написать
это слово с заглавной буквы. Таким образом, в русском языке найдётся место и
"Родине",
и "Разуму", и "Богу", и "Дьяволу", и даже "Пиву". Примеры подобных либеральных
реформ существуют. В начале века было признано, что ижицу можно безболезненно
заменять на и-десятиричное. В результате к настоящему времени ижица исчезла даже
из
церковных текстов. А совсем недавно права гражданства получило кофе, хотя
большинство грамотных людей по-прежнему считает, что это существительное
мужского
рода. Тем не менее, тенденция к усреднению кофе наличествует, и было бы глупо
этого не
замечать. Я пью чёрный кофе, а кому-то нравится чёрное... что нам делить?Давайте
также
поступим и с прописной буквой в середине предложения. Святослав Логинов.

ПОХИТИТЕЛЬ ДЕТЕЙ (антипедагогическая поэма) Еду на дачу в деревню. В битком
набитом общем вагоне вижу знакомого. Это сын моей соседки бабки Марухи. Месяц
назад он приезжал в гости к родителям, привозил внука. Тогда Марухин дом неделю
гудел
от чёрного пьянства. К вечеру гул голосов превращался в крик: звонко причитала
Маруха,
гудел что-то её "дедок", нечленораздельно вопил сын. Иногда пьяный рёв прорезал
злорадный мальчишеский крик, потом громко хлопала дверь, парень выскакивал на
улицу, бежал через огород. Папаша гнался за ним с палкой в руках. Мальчишка
легко
уходил от опасности, дразнился, швырял в папашу падалицей.Теперь истории
предстоит
повторяться в расширенном варианте: сосед едет вместе с женой. И детей при
родительской паре не один, а двое. Их появление слышно издалека: вопли главы
семьи,
пьяное бормотание супруги, плач девочки и единственный осмысленный звук — крик
мальчишки:-- Ну, куда ты прёшь? Там конец вагона! Здесь садитесь!С помощью
проводницы святое семейство размещено и, вопреки ожиданиям, удивительно быстро
затихло. Во всяком случае, к часу ночи уже можно было уснуть, что далеко не
всегда
удаётся в общем вагоне.Утро. Часовая стоянка в Хвойном. Именно из-за этих
стоянок
прославленный шестьсот девятый умудряется ставить рекорды скорости: триста
километров за двенадцать часов! Специально к приходу поезда открывается
привокзальное кафе "Лилия". Заспанные пассажиры бредут пить дешёвое хвойнинское
пиво. В общей толпе, спотыкаясь и пошатываясь, поспешает мой сосед. Как же его
зовут?
— не помню. Через несколько минут — время явно недостаточное, чтобы испить
пивка, —
сосед, позвякивая авоськой с покупками, ковыляет обратно. В вагоне начинается
второе
действие, впрочем, относительно негромкое; сосед послушно умолкает, когда на
него
цыкают начальственным басом.За час до полудня усталый состав дотягивает к
пестовскому вокзалу. К этому времени путешествующая пара набралась до изумления.
Впрочем, меня это не касается, мне надо успеть дойти до автовокзала и вбиться в
переполненный автобус, иначе придётся три часа ожидать следующего. Бегу,
вбиваюсь.
Следом втискивается ещё кто-то. Водитель получает деньги и уходит за путевым
листом.
В это время на площади появляется знакомое семейство. Впереди мальчишка: на
плече
сумка, в руке пластиковый мешок с каким-то барахлом. Свободной рукой он ухватил
за
полу пиджака папашу и волочёт его словно портовый буксиришко океанский лайнер.
Лицо потное, злое, красное... следом девчонка с громким рёвом тащит за подол
маманю.
Глаза у родительницы стеклянные, двумя руками она прижимает к груди бутылку
водки и
то и дело порывается отхлебнуть на ходу.Дети чуть не под ногами стоящих
просачиваются в автобус. Родители топчутся у дверей, не зная, за что ухватиться.
Места в
автобусе решительно нет.Появляется водитель.-- Куда лезете? — рычит он. —
Пьяных не
повезу!Папаня законопослушно отступает, потом, вспомнив, пытается вытащить из
автобуса детей. Я силком отжимаю двери, кричу в оставшуюся щель:-- Детей я
довезу!Неясно, слышат ли меня, а если слышат, то понимают ли. Двери закрываются
понастоящему,
автобус трогается.А ведь то, что я только что сделал, на строгом
языке
закона называется "похищением несовершеннолетних". Интересно, сколько лет тюрьмы
грозит мне сейчас?Девочка плачет.-- Не ссы, Машка, доедем... — успокаивает её
брат.В
автобусе начинают интересоваться, чьи дети.-- Мы из одной деревни, — объясняю
я. Все
удовлетворены.Через полчаса автобус делает остановку в посёлке с громким
названием
Вятка. Вываливаемся на свежий воздух. Спрашиваю мальчишку:-- Вы сегодня
завтракали?-- Завтракали. У нас было с собой.Всё равно захожу в магазин, покупаю
пряников и деревянный лимонад "Буратино". Ничего более существенного из того,
что
можно пожевать на ходу, в магазине нет, а нам предстоит марш-бросок в семь
километров. Дети безо всяких комплексов берут пряники, по очереди запивают
лимонадом из горлышка. Начинаем знакомиться: парня зовут Антоном, девочку, как
мне
уже известно, — Машей.-- В каком ты классе?-- В... четвёртом...Уловив заминку в
ответе,
деликатно не уточняю, перешёл Антон в четвёртый класс, окончил его или остался в
четвёртом на второй год.-- А ты, Маша?-- Она ни в каком. Осенью в первый
пойдёт.Маша
возмущённо вскидывает голову, но не говорит ничего.Выясняется, что Маша не была
у
бабушки с дедушкой больше двух лет и почти ничего не помнит. Наперебой
рассказываем, что знаем о Марухе и её хозяйстве. Услыхав о пёсике Петьке и кошке
Дымке, Маша, наконец произносит первую самостоятельную фразу:-- Кошку мучить
буду.

Замучаю насмерть.Очевидно, это не шутка, потому что Антон начинает злиться.--
Дура!
Кошек нельзя мучить! Они даже пожаловаться не умеют.-- Вот потому и
можно.Пытаюсь
объяснять, что кошка живая, что ей больно, когда её мучают. Отклика нет. Тогда я
решаюсь на крайне непедагогичную меру.-- А что, — говорю я Антону, — одни
любят
мучить кошек, а мы любим мучить маленьких девочек...-- Я нажалуюсь! — быстро
предупреждает Маша.-- Кому ты тут нажалуешься? — голос Антона излучает
презрение. —
Вон сарай у дороги, запрём тебя там и будем мучить, а ты жалуйся сколько хочешь
мышкам да крыскам!Юная вивисекторша в замешательстве. Наконец, приняв решение,
она отбегает в сторону, кладёт на землю материн зонтик, который несла всё это
время, и
злорадно говорит брату:-- Неси сам.Тот пожимает плечами, открывает туго набитую
сумку, вытаскивает Машин свитер, на его место упихивает зонтик. Свитер кладёт на
дорогу.-- Неси сама.Бунт подавлен в зародыше. Маша покорно берёт свитер, и мы
шагаем
дальше.Сзади слышно тарахтение, нас нагоняет "Беларусь" с косилкой на прицепе.
Без
особой надежды поднимаю руку. Может быть, тракторист возьмёт детей на свободное
сиденье, а мне позволит прицепиться к косилке?Трактор останавливается.
Выясняется,
что проблема транспортировки детей на тракторе "Беларусь" решена давным-давно.
Словно заправские рэкетиры упихиваем Антона и Машу в багажный ящик за спиной у
водителя, так что наружу торчат одни головы. Я усаживаюсь на свободное сиденье,
и
дорога разом сокращается на два километра.Деревня Гуськи. Здесь нас высаживают,
и мы
снова идём своим ходом. Беседуем с Антоном "за жисть": о мотоциклах, о том, что
в этом
году много яблок. Мне обещано показать, в чьём саду самый лучший белый налив.
Потом
Антон затягивает песню, что-то мрачно-слезливое: "Не ругай меня, мама, я выпил
сегодня
и выпью ещё..." Пытаюсь перейти к более подходящему возрастному репертуару. Одна
песня, вторая, третья... посмешней, помаршеровитей — ответной реакции нет.
Наконец, на
очередную песню Антон отзывается:-- Мы её в школе проходили, — недовольно
говорит
он.Антипедагогично объясняю, что школа тут ни при чём, это просто песня, под
которую
здорово шагать по дороге.Уговорил. Идём, распевая в две глотки:Дважды два —
четыре,
дважды два — четыре!Это всем известно в целом мире!Маша молчит. Потом
решительно
произносит:-- Кошку всё равно буду мучить.Пятью пять — двадцать пять!
Совершенно
верно!Вдалеке показываются крыши деревни. Дошли без приключений и капризов.В
деревне стучусь в Марухин дом. Похмельный дедка не может понять, откуда взялись
дети,
однако, внуков принимает. Через час с покоса возвращается Маруха. Эта сразу
врубается
в ситуацию, прибегает узнать о судьбе старшеньких, долго благодарит,
притаскивает в
благодарность охапку зелёного лука и здоровенный кабачок.Правда
восторжествовала,
добродетель вознаграждена кабачком. А порок? Он сам наказывает себя каждый день
и
всякий час. Жаль только, что он редко замечает это.Ни в полпятого, ни в пять
родители
Антона и Маши не появляются. Потом выяснилось, что папаня не выдержал нервного
напряжения и остался отдыхать на гостеприимных мостовых города Пестово. Маманя
объявляется в полдевятого, почему-то со стороны леса. Она тащится мимо моих
окон,
прижимая к груди пустую бутылку, давно уже не ту, что утром. Одежда её хранит
следы
встречных луж. Почтеннейшая матрона причитает, что детей увёз какой-то дядька,
обращаясь к стеклянной подруге, призывает её ехать в Пестово, звонить в
милицию...Слава те, господи! А я уж думал, что про детей так никто и не
вспомнит.Стою
на кухне, жарю наградной кабачок, тихими нехорошими словами поминаю педагогику,
мать её так! При чём здесь педагогика? В том-то и беда, что абсолютно ни при
чём.
12.08.2000. Это не дата написания рассказа. Это день, когда всё произошло...

Святослав
Логинов. СПОРЫ О ВКУСЕ УСТРИЦ Пустили Дуньку в Европу.Три дня в Париже,
день в Бордо и, наконец, сердце Жиронды — Аркашон.Ещё при встрече наш хозяин,
Жан,
сформулировал три принципа настоящей жизни: еда, работа и любовь. Именно так, в
этом
порядке. "В Париже знают толк в работе и любви, но им недоступно самое главное -
- они
не умеют есть. По-настоящему есть умеют только у нас, в Жиронде... ну и ещё
гасконцы,
конечно..." И верно, впервые я не встал из-за стола полуголодным. Разумеется,
многое
было непривычным, особенно распорядок блюд. Ну кому в России придёт в голову в
качестве закуски есть дыню с ветчиной? Затем на столе появляются помидоры с
перцем и
уксусом, следом — утка с белой фасолью, а потом, когда утка съедена, подаётся
листовой
салат. Замечательный салат, который я, как всякий дикарь, с удовольствием
положил бы в
качестве дополнительного гарнира к утке. А то и в помидоры бы покрошил... После
салата
— фрукты: черешня, абрикосы, персики, а на десерт — три-четыре сорта сыра с
отдельной
переменой вина, непременно красного. Теперь я, прежде варварски пожиравший
рокфор
на бутербродах, знаю, как его следует есть.Странные нравы... но всякая разница
стирается
перед одним великим сходством: в Жиронде едят много и вкусно.После обеда нас
усаживают в машину и везут показывать город нам и нас городу. То и дело в
перебивку с
демонстрацией древностей и красот мы останавливаемся перед небольшими домиками,
и
Жан с гордостью представляет нас хозяевам: "Мои русские друзья!" Хозяева
улыбаются и
предлагают вина, непременно добавляя, что им известно, что русские обязательно
швыряют пустой бокал через плечо. Легенду эту мы слышали ещё в Париже. Хотелось
бы
знать, какая сволочь создала о моём народе столь превратное впечатление?Шурин
Жана —
владелец устричной лавки. Лавка представляет собой навес, пространство под
которым
разделено на две части прилавком. С одной стороны — столики, с другой —
рабочие
помещения. Всё открыто, всё на виду. На прилавке горой лежат варёные креветки,
большие и маленькие, лангустины, крабы... Это то, что готовится заранее. Рядом
мидии и
пропасть гребенчатых ракушек, створки которых я видел на Чёрном море, но никак
не
представлял, что их содержимое можно есть. Всё это продаётся живьём, а если
угодно, их
за две минуты сварят прямо в вашем присутствии. Для желающих закусить в меню
имеются также длинные французские булки, именуемые багетами, и несколько сортов
вина.А вот и устрицы... Если бы мне не показали их специально, я бы решил, что
это
просто серые известковые камни. Никакого намёка на то, что внутри может быть
что-то
живое.Робко припоминаю правило: сезон устриц — это те месяцы, в названии
которых
есть буква "р". Правило это верно и для французского, и для русского языков. А
сейчас —
середина июля... как ни произноси, буквы "р" не сыщешь. В ответ слышу, что
правило
верно, если устрицы нужно везти по жаре куда-нибудь далеко. "У нас сезон устриц
круглый год".В дальнем конце навеса рабочий сортирует только что привезённый
улов,
делит устриц на крупных, средних и мелких. Мелькают руки в резиновых перчатках,
раковины, ударяясь, стучат словно обычные камни. Мне объясняют, что в
зависимости от
погоды устрицы обладают разным вкусом. Если холодно и дождливо, они почти
безвкусны, когда жарко и сухо — солоноваты. А если погода такая, как сейчас, у
устриц
появляется молочный привкус, и это лучше всего.Покупателей в лавке немного,
причём
сплошь иностранцы. Двое лётчиков из Сингапура берут прорву ракушек, варёных и
сырых, и маленькую бутылочку "Порто". Усаживаются за столик и начинают пировать.

Шестеро толстых немцев в шортах долго о чём-то толкуют с хозяином и, наконец,
покупают по одной устрице и по бутылке вина на нос. Потом нам расскажут, что
вино
было выпито до капли, а к устрицам немцы так и не притронулись.Покупатели
обслужены, и хозяин подходит к нам. Улыбки, рукопожатия, непременная фраза о
бокалах, которые русские швыряют через плечо. Хозяин крошечным ножичком
вскрывает
серый камень и протягивает мне. Внутри на перламутровой подложке лежит...
слизняк.
Да, иначе это не назовёшь... студенистое нечто, ничуть не съедобное с виду.Стою
в
растерянности. Взять это в рот кажется совершенно невозможным.Мне объясняют, что
прежде всего следует выпить находящуюся в раковине морскую воду, затем ухватить
устрицу зубами и тщательно жевать. Глотать их целиком не следует — может
заболеть
живот. Легенда о глотании устриц живьём — такие же враки, как и байки о рюмках,
разбитых русскими. По счастью, дело не ограничивается объяснениями, хозяева
демонстрируют, как следует поступать с устрицами, и я решаюсь. Осторожно
втягиваю
воду (вода как вода, горьковато-солёная), стараясь не глядеть, принимаюсь жевать
несчастное существо. Никакого особого вкуса заметить мне не удаётся. Мантия у
моллюска слегка хрящеватая, так что работа для зубов есть, всё остальное мягкое
и
вполне никакое. Нажевавшись, с усилием глотаю. Свершилось!Говорят, что о вкусе
устриц следует спорить с теми, кто их ел. Интересно было бы послушать сейчас
мнение
знатоков.Владелец лавки нагребает в пластиковый мешок десятка два больших
раковин.
Подарок...Вечером вместо ветчины подаётся блюдо устриц. Вопреки Льюису Кэрроллу,
на
столе нет ни масла, ни чёрного перца. Нет также ни лимона, ни уксуса, о которых
любит
поминать русская классика. Уксус — это попытка скрыть несвежий вкус долго
хранившихся устриц, уксус или лимон придумали подавать к устрицам англичане, а
они
погрязли в пудинге и ничего не понимают в настоящей еде. И вообще, эти люди
сожгли
единственную французскую девственницу, так что доверия им нет ни малейшего.
Устрицы следует есть под красное вино.Что ж, с такой запивкой можно сглотнуть
что
угодно.-- У нас все любят устриц и умеют их есть, — говорит Жан и в
доказательство
кладёт одну раковину на пол. Кошка Ша-ша, до той поры с презрением обнюхивавшая
французский аналог "вискаса", стремглав летит к ракушке и принимается жадно
лакать
морскую воду. Затем она с урчанием вгрызается в плоть моллюска.Кошка понимает
толк в
устрицах, а я чем хуже?Старательно жую одну устрицу, вторую... Пытаюсь
проникнуться,
прочувствовать молочный привкус. Бесполезно... Слегка пахнет водорослями, ещё
чем-то
непонятным, но не молоком. На четвёртой устрице желудок начинает тихонько
бунтовать.
Не представляю, как Морж и Плотник умудрились сожрать без малого полтысячи
ракушек? Быть может, тому виной чёрный перец и уксус?Наконец, на столе
появляется
запечённая буженина с отварным картофелем. Быстренько заливаю морской деликатес
бокалом вина и приступаю к еде.Среди визитов, которые мы отдали в первый день
пребывания в Аркашоне, был один, о котором следует сказать особо. Жан-Клод —
плотный мужчина с фамильярными манерами и громогласным голосом — простой
французский миллионер. Сейчас он отошёл от дел и живёт на скромную миллионерскую
пенсию. На досуге Жан-Клод занимается разведением домашней птицы: по двору
миллионерского дома бродят гуси и утки, квохчут куры, в проволочном вольере
теснятся
голуби. Всё для дела, всё для еды. С Жаном-Клодом договариваемся, что завтра он
отвезёт
нас в Бассейн.Город Аркашон полумесяцем располагается вдоль берега мелкого
залива,
который соединён с океаном проливчиком шириной не более полукилометра. Жители
Одессы называют такие заливы лиманами, а аркашонцы говорят просто: Бассейн.
Именно
так, с большой буквы. Аркашонский порт представляет собой зрелище
сюрреалистическое, не вмещающееся в сухопутное сознание. Представьте три тысячи
яхт
и прогулочных катеров, умножьте на южное солнце, склонное к фантастическим
преувеличениям, и вы поймёте, что вообразить всё это, не видавши воочию,
невозможно.

Бассейн разгорожен вбитыми в дно жердями и представляет собой сплошной садок для
разведения устриц. Лишь посредине — небольшой островок (во время отлива он
увеличивается раз в десять), к которому нельзя приставать. Это заповедник,
птицам тоже
надо где-то жить. Островок так и называется: "Птичий".С собой Жан берёт ящик
дынь,
шесть бутылок местного розового вина и бутылочку арманьяка урожая 1973 года. Всё
остальное обещали взять пригласившие нас люди.Отплываем на двух катерах,
зачаливаемся совсем рядом с одной из устричных отмелей. Вода в Бассейне
неожиданно
прохладная (дважды в сутки отлив вытягивает едва ли не всю воду, а прилив
нагоняет
свежую, не успевшую прогреться на солнце) и очень чистая. В Бассейн из Аркашона
не
попадает ни единой капли стоков.Жан-Клод бросает в воду огромное пластиковое
ведро, с
уханьем прыгает с катера и с ведром в руках бредёт к жердям, ограничивающим
кусочек
частной акватории. Жерди густо обросли гроздьями мидий. Спешу на помощь.
Переводчика рядом нет, и мне знаками показывают, что по ту сторону кольев
нельзя, а по
эту — можно. Надираем целое ведро мидий, затем второе, третье — куда столько?!
—
четвёртое... Порой попадаются и устрицы, они тоже летят в ведро — а не надо
было
вырастать на нейтральной территории...Пока я оттаскиваю к катерам очередное
ведро,
Жан-Клод каким-то образом вскрывает одну из устриц и в обмен на пустое ведро я
получаю устрицу.И тут, стоя с ракушкой в руках по пояс в воде посреди
аркашонского
Бассейна под жгучим солнцем Жиронды, я почувствовал, что со мной уже было нечто
подобное. По странной ассоциации всплыло воспоминание: осень, еловый бор, где
наконец-то высыпал слой рыжиков. Беру гриб, истекающий оранжевой кровью,
отряхиваю приставшие иголки, присыпаю обратную сторону крупной солью (ради
такого
дела не лень таскать с собой коробок с солью!) и осторожно откусываю, чувствуя,
как
меня наполняет аромат всех на свете грибов, запах осени, воздуха, процеженного
желтеющей листвой. Душа леса чудесным образом проникает в душу человека и
сливается с ней. Если осень выдалась дождливой, то и рыжики будут слегка
водянистыми,
в засуху они чуток горчат, а если осень выдалась славной, с запоздалыми грозами,
крепкими индевелыми утренниками и тёплыми днями, то на самой грани восприятия у
рыжиков появляется яблочный привкус... Тончайшее и чудесное ощущение! А
городской
гость тоскливо смотрит на протянутое угощение, неуверенно подносит ко рту,
старательно жуёт, подавляя желание выплюнуть сырой гриб.Какой же я идиот! Мне
предлагают на перламутровом блюде душу моря, а я выискиваю какие-то
гастрономические изыски...С благодарностью принимаю подарок. О вкусе устриц
может
судить тот, кто ел в лесу сырые рыжики.На катерах уже вовсю кипят приготовления
к
пиршеству. Современный прогулочный катер, это вам не хухры-мухры. Все удобства
на
борту, в том числе и кухня. Куры, вчера квохтавшие на миллионерском дворе,
теперь
скворчат в собственном жиру, вино разлито по бокалам и с минуты на минуту будут
готовы мидии.На следующий день, дома, старый Поль приготовит мидии с соусом.
Возьмёт литр воды, полстакана белого вина, луковицу и пучок сельдерея. В кипящую
воду вольёт вино, бросит мелко порезанные лук и зелень, а потом засыплет
кастрюлю до
самого верха тщательно перемытыми мидиями. Солить не надо, в ракушках довольно
солёной морской воды. Соус демонстративно вымакивают хлебом, и пресный
французский багет обретает вкус. А на катере мидии просто сварили в морской
воде. Но и
в том, и в другом случае есть их следует руками. Взять самую маленькую ракушку
и,
пользуясь ей как пинцетом, вытаскивать из остальных раковин мидий и отправлять в
рот.
И не нужно никаких специальных вилочек и серебряных щипчиков, всё это выдумки
изнеженных аристократов. Простые французские миллионеры даже курицу едят
руками.Начинается праздник живота. Салаты и паштеты, курица и ракушки... розовое
вино течёт рекой. Кости, корки, объедки летят за борт. А вот пластиковые
упаковки,
фольга, бутылки и пробки аккуратно складываются в мешок и в порту будут
выброшены в
мусорный бак. Мне объясняют, что в море можно кидать только то, что будет
съедено. В
подтверждение этих слов налетают чайки и в минуту уничтожают весь мусор, что
плыл по
волнам. Съеден даже помидор, который Жан-Клод демонстративно швырнул в воду.

Суетливые крабы на дне волокут в разные стороны куриные косточки.Мидий остаётся
ещё килограмм тридцать, и по дороге домой Жан будет заезжать к знакомым и щедрой
рукой делиться уловом. А пока кругом сытая истома, солнце, начинающийся прилив.-
-
Voulez vous le canar?Канар, это же, вроде, утка... У них, что, ещё и утка
приготовлена?Оказывается, канар это не только утка, но и арманьяк на кусочке
сахара.
Обмакиваешь сахар в рюмку и тихонько сосёшь. Очень вкусно.Поклёвываю сахарком в
арманьяк, мечтательно смотрю на высящуюся вдали самую большую в Европе дюну. У
моих ног горкой лежат устрицы. Каждая за плотно сжатыми створками хранит кусочек
живого океана с шумом прилива, криками чаек, запахом соли, иода и вольной воды.
Океан
пахнет устрицами, о вкусе которых я теперь могу спорить. Святослав Логинов.
РУССКИЕ НАРОДНЫЕ СКАЗКИ (обработка С.Логинова) КАК ЧЁРТ БАБЕ
ВРЕДИЛУвидал чёрт, как баба обед готовит, и спрашивает:-- Скажи, баба, в чём
твой
главный секрет?-- А чтобы нож был острым. Тупым ножом и капусту в щи не
покрошишь.Обрадовался чёрт, схватил точило и уволок.-- Я тебе стряпать
помешаю!Притупился у бабы нож, а точила нет. Взяла баба старый сапог: ширк-ширк
по
подмётке — нож острей острого.Схватил чёрт сапоги, что в доме были, и тож
уволок.--
Ходите, дед с бабой, в лаптях!А баба, как нож притупился, взяла глиняную миску:
ширкширк
по донышку — нож острей острого.Чёрт осерчал, похватал миски, крынки да
горшки
и все как есть уволок.-- Вари, баба, в чугуне, ешь с деревянной миски, а ножа
точить не
смей!А баба к печке подошла: ширк-ширк по шестку — нож острей
острого.Подступился
было чёрт к печке, да только пуп надорвал. С тем и прочь ушёл, понял, что не
совладать
ему с бабой. КАК МУЖИК В РЕСТОРАНЕ ОБЕДАЛПоехал раз мужик в город сено
продавать. Наложил полный воз осоки, сверху клевером притрусил, покупателя
заболталзаговорил,
глаза отвёл, и продал весь воз за чистый клевер. Большие деньги взял
да и
думет: "Пойду-ка я в самый знаменитый ресторан, других посмотреть, себя
показать,
добрым людям пыль в глаза пустить".Пришёл в ресторан, расселся барином. Половой
подбегает:-- Чего изволите?А мужика жадность одолела. Он и думает: "Себя я уже
показал, в дорогой ресторан завалился, а поесть возьму, что подешевле".Вот он и
говорит:-- Принеси-ка ты мне, братец, селяночки.Половой убежал и приносит мужику
барскую солянку.Мужик ест похваливает, а как цену увидал, тут его и покривило.--
За что
ж такая цена?А половой его спрашивает:-- Ты, мужик, сено продал?-- Продал.--
Деньги
большие взял?-- Взял.-- А почему деньги большие?-- Так я дураку-покупателю осоку
за
чистый клевер всучил. А клевер, он совсем в другой цене.-- А я тебе вместо
селянки
солянку принёс. А солянка тоже в другой цене.Мужик, делать нечего, заплатил и
вернулся
домой без гроша.Раз, как дело к весне пошло, решил мужик снова в город съездить.
Собрал останнее сено и повёз. По весенней бескормице сено дорогое, взял мужик за
свой
товар хорошие деньги и снова в ресторан закатился.Половой подбегает:-- Чего
изволите?А мужик ему:-- Принеси-ка мне, братец, селяночки. Только смотри, мне
барской
солянки не нужно, мне бы простой селяночки.-- Сию минуту!Принёс половой селянку,
как
дома готовят, из свежих грибков со сметаною. Мужик съел, а как цену увидел, тут
его
вдвое перекосило.-- За что же цена такая огромная?А половой ему:-- Ты сено
продал?--
Продал.-- Деньги большие взял?-- Взял.-- А почему деньги большие?-- Так ведь
сено по
весне дорого стоит.-- А грибочки свежие по весне сколько стоят? Мы их из самого
Парижу выписываем.Так и пришлось мужику второй раз домой без денег возвращаться.
Зарёкся с тех пор по ресторанам ходить. ПОСРЕДЬ ОЗЕРА ПОЖАРПоехали раз отец со
взрослым сыном рыбу удить и захотелось им покурить. Свернули по цигарке,
закурили.
Отец покурил, остаток затушил и в кисет спрятал. А сын в воду бросил. Тут отец
ему как
даст подзатыльника!-- Ты что, пожар устроить хочешь?-- Батя, да какой пожар
посредь
озера? Я же в воду кинул!-- А сам подумай. Сперва ты привыкнешь посреди озера
окурки
непогашенные кидать, а потом и на сеновале кинешь. Вот тебе и пожар. БОКОМ
ВЫШЛОПовёз мужик на базар горшки продавать, а лошадь была норовиста, и дорога
разбита. Соседи говорят: "Не грузи много, как бы боком не вышло", — но мужик не
послушал, нагрузил полный воз. А как начал воз выходить в ворота, так и пошла
телега
боком. Ударилась о верею, верея качнулась, пряслина сорвалась и упала прямо на
воз.

Лошадь перепугалась, рванула и все останние горшки в канаву опрокинула. Боком
вышло... КАК БАРИН МУЖИКА КОРМИЛПоспорили как-то два барина, кого легче
накормить: мужика или свору голодных собак. Один начал собак кормить, сначала
болтушкой, потом ветчиной, потом чистым мясом. Собаки наелись, лежат. Их костями
манят, а они даже хвостами вилять не могут.Второй позвал к себе мужика и начал
ему
барские кушанья давать: бульён, жульён и бля-манже. Мужик ел, ел и перестал.
Барин его
спрашивает:-- Ну что, мужичок, сыт ли ты?А мужик отвечает:-- Сыт-то сыт, да кабы
кашки... Святослав Логинов. ГЛУБОКАЯ ОБЛАСТЬ НЕГАТИВНОЙ ЭНЕРГИИ (роман в
пpологе, кульминации и эпилоге) Пpолог.Шёл одна тысяча девятьсот семьдесят
девятый год. Молодой, никому не известный фантаст Святослав Логинов (первый
рассказ,
подписанный этим именем должен был выйти лишь чеpез тpи месяца) получил
кваpтиpу.
После девятиметpовой конуpы в pушащейся коммуналке — тpёхкомнатные
коопеpативные
хоpомы! Плевать на гpядущую пятнадцатилетнюю катоpгу, — в юном фантасте
взыгpали
частнособственнические инстинкты, и он пpинялся благоустpаивать будущее жилище.
Каждая занозистая паpкетина была вpучную отциклёвана, а затем кваpтиpовладелец
пpинялся покpывать пол лаком. Сначала стеклянным, на оpганическом pаствоpителе,
затем — масляным. К тому вpемени, когда все половицы в большой комнате были
вылизаны кистью, фантаст унюхался pаствоpителя, как говоpится, до чёpтиков и,
оказавшись в коpидоpе, обнаpужил, что на ноги встать не может. Впpочем, бывшего
химика это ничуть не смутило. Кисть сунул в заpанее пpиготовленную банку с
водой, а
сам, пеpеступая четыpьмя костями, отпpавился в маленькую комнату, где уже было
откpыто окно и ожидала застеленная pаскладушка.Однако, очутившись в комнате,
четвеpоногий токсикоман обнаpужил там гостя. Чудесным обpазом идиома обpатилась
пpавдой, — Логинов увидел чёpта. Веpнее — чёpтика, поскольку pоста в нечистом
было
чуть больше полуметpа. Чёpтик выглядывал из-за батаpеи, котоpой был наполовину
скpыт, так что pазглядеть его удалось лишь выше пояса. Смотpел чёpт с
любопытством и
безо всякой угpозы. Был он худенький и зелёный, лысую головёшку укpашала паpа
pожек.Ни на минуту фантаст не усомнился, что наблюдает галлюцинацию. Глюк он и в
Афpике глюк, а уж в собственном доме — тем более. Зато затуманенную голову
посетила
замечательная идея: "А что будет, если я, убеждённый атеист, пеpекpещу видение?"
Сказано — сделано: одну pуку удалось отоpвать от пола и святой кpест упал на
улыбающуюся зелёную моpдашку.Чёpтик засмеялся, показывая, что атеистический
кpест
не пpичиняет ему никакого вpеда, помахал дяде pучкой и канул за батаpеей.
Домоpощенный экзоpцист дополз к окну, заглянул за батаpею.Пусто.Вздохнув,
Святослав
Логинов вскаpабкался на pаскладушку и уснул.Наутpо болела голова.
Кульминация.Шёл
1983 год. Известный фантаст Святослав Логинов (а в ту поpу всякий,
опубликовавший в
пеpиодике паpу pассказов автоматически становился известным) пpинимал
гостя.Ежели
кто не знает, то Святослав Логинов — это я, а в гостях у меня был экстрасенс и
тарелковед
Сергей К. В ту пору эти чайники находились в загоне и липли к фантастам,
надеясь, что
найдут понимание и поддержку. Разговор лениво извивался вокруг всевозможной
эзотерики, и как-то к слову я рассказал давнюю историю о зелёном чёртике, что
сидел за
батареей. Сергей слушал забавный рассказ внимательно, в глазах грозовой тучей
копилась
ментальная энергия, на скулах играли желваки. Выслушав рассказ до конца он
прошёл к
окну, вскинул руки и в ужасе отшатнулся:-- Это была не галлюцинация, а контакт с
космическим пришельцем! У вас на подоконнике совершала посадку летающая тарелка!
Неужели вы не видите глубочайшую область негативной энергии? Хотя я сам не сразу
её
заметил... какой позор! Вы живы только потому, что она у самого окна... Сейчас я
постараюсь что-нибудь с ней сделать...Сергей напружинился, лицо пошло пятнами,
затем
он со стоном обмяк:-- Нет, ничего не получается. Впрочем, не отчаивайтесь, я
сообщу о
вашем феномене в Географическое общество, не может быть, чтобы вам нельзя было
помочь!И действительно, дня через три Сергей явился с комиссией Географического
общества, при котором в ту пору тусовались все, помешавшиеся на уфологии и
экстрасенсорике. Комиссия состояла из двух человек: экстрасенса с пронзительным
взглядом и дамы-лозоходки, вооружённой гнутой вязальной спицей, продетой в
кусочек
полихлорвиниловой изоляции.Сергей демонстративно ушёл в другую комнату, сказав,
что
не желает никому ничего подсказывать, комиссия сама отыщет источник опасного
излучения. Комиссия осталась в смертоносной комнате наедине со мной. Эксперты
закружили по крошечной комнате, один — вскинув руки, вторая — выставив спицу.

Спица
вертелась как заведённая, только что дым не шёл. Время от времени почтенная пара
бросала на меня взгляды, ожидая, что я начну неосознанно подсказывать, словно в
игре
"холодно-горячо". Увы, их надежды не оправдались, я умею контролировать свою
идиомоторику, поэтому я уставился на кончики тапок и стоял совершенно
безучастно.В
конце концов глубокая область негативной энергии была найдена, но не возле окна,
а в
дальнем углу комнаты, в полуметре над кроватью. Внутренне торжествуя, я вызвал
Сергея
К. и устроил очную ставку.Вы думаете, господа эзотерики смутились? Как бы не
так!
Напротив, я увидел как работают настоящие профессионалы. Мне было объявлено, что
мы встретились с уникальным явлением, переворачивающим все наши представления о
мироздании! До сих пор считалось, что области глубокой негативной энергии,
образовавшиеся на месте посадки НЛО, абсолютно неподвижны, в то время как данная
область может передвигаться, и прошлая попытка Сергея уничтожить её вынудила
негативную энергию переползти в другое место.Я пытался выспросить, относительно
чего
абсолютно неподвижны прочие области: относительно центра галактики, моего
подоконника или мирового эфира, но голос жалкого скептика не был услышан.
Экстрасенсы взялись за работу. Общими усилиями глубокая область негативной
энергии
была выкачена в коридор. В других комнатах и прихожей отыскались ещё несколько
маленьких, но глубоконьких областюшек, — их тоже прикатили к коридор, слепив
всё
потустороннее влияние в один устрашающий ком. Лозоходка контролировала действия
коллег и подтверждала, что всё идёт правильно.Закончив приготовления,
экстрасенсы
уселись по-турецки рядом с клубком негативной энергии и принялись её истреблять.
Минут пять они старались молча, лишь лозоходка порой ахала, не то испуганно, не
то
восхищённо. Наконец экстрасенсы отвалились от замученной области и сказали, что
окончательно изничтожить её им не удалось, хотя это уже далеко не то, что было
прежде,
и во время второго сеанса область несомненно полностью рассосётся.-- А до
следующего
раза она, что, так тут и останется? — вопросил я.Экстрасенсы посовещались и
решили
укатить область на кухню, под раковину, где стоит помойное ведро.-- Послушайте,
—
сказал я, — может быть, вы её выкатите на лестницу да сбросите в мусоропровод?
Что ей
тут зря болтаться?-- Нет, — серьёзно ответили мне, — там может пострадать
какой-нибудь
невинный человек, а здесь, рядом с раковиной, она не так опасна. Области
негативной
энергии не любят текучей воды. К тому же, вы знаете, где она находится и не
станете зря
находиться рядом с ней. А мы придём через неделю и уничтожим её
окончательно.Представители Географического общества ушли. Покалеченная область
глубокой негативной энергии осталась лежать под раковиной.Эпилог.Они не пришли.
Ни
дама-лозоходка, ни экстрасенс-географ. Один Сергей К. забегал несколько раз, но
его уже
волновали иные проблемы, а я не осмеливался отвлекать его такими мелочами, как
смертоносное воздействие негативной энергии. Супруга моя с месяц шарахалась от
раковины, вздрагивала и шептала испуганно: "Оно там, я чувствую!" Наконец вся
история
забылась, один я помню, что на кухне лежит глубокая область негативной энергии
и,
следуя данному мне совету, никогда не сижу под раковиной в помойном ведре.
Святослав
Логинов. ОГОРОДНЫЕ РАССКАЗЫ Введение. VOLENS NOLENSКупил дом в
деревне, в самой что ни на есть глухой глуши, чтобы отдыхать от литературных
трудов,
ходить в лес по грибы, по ягоды... "За грибцами и ягодицами," — как нехорошо
пошутил
один нехороший знакомый. И тут оказалось, что к дому в виде бесплатного
приложения
даётся огород. Пятнадцать соток! Это же такая прорва земли — меня там
пятнадцать сот
раз закопать можно, ежели в положении сидя. И ведь закопаю сам себя... noblesse
oblige.

Прощайте грибцы... и всё остальное.За пол-литра самогонки (тридцать рублей в
денежном
эквиваленте) сосед на лошади вспахал мой огород, а дальше я, с лопатой в руках,
взялся
формировать грядки и сеять, быть может, и доброе, но вряд ли разумное и уж никак
не
вечное. Затем начались прополка, поливка, рыхление, вновь прополка,
окучивание... И
наконец, итог великой работы — сбор урожая. Делянка первая. КАРТОФЕЛЬНе устаю
удивляться тупоумию нашего бывшего руководства. Люди моего возраста отлично
помнят, как нас гоняли на овощебазу перебирать загнивший картофель. И мы его
перебирали, вываливая в отходы бесконечные контейнеры гнилой картошки. Где-то я
читал, что восемьдесят процентов собранного в советские времена сгнивало на
овощебазах. По моим наблюдениям потери были значительно больше. Но зачем это
нужно, если есть иной, замечательный способ хранения корнеплодов? Весной я зарыл
в
огородную землю восемь вёдер старой, начинающей вянуть картошки, а осенью
выкопал
на этом самом месте восемь вёдер молодой. Да, конечно, мне пришлось пропалывать
делянку и окучивать картофельные кусты, но ведь это гораздо приятнее, чем
перебирать
вонючую тухлятину. Опять же, есть разница между старой бульбой и молодой
картошечкой. Но самое главное — это никаких потерь! Абсолютно. Восемь вёдер
закопал,
восемь выкопал. Непонятно, почему этот замечательный способ хранения картошки не
используется в государственном масштабе.И ещё одна гениальная мысль. Выкапывая
картошку, я заметил, что у некоторых, очень немногих картофельных кустов
оказывается
несколько, причём довольно крупных картошин. Именно они восполняют естественную
убыль. Так вот, если бы вдруг удалось определять эти уникальные картошины и
высаживать только их, то КПД хранения картошки оказался бы более ста процентов!
Нет,
я понимаю, перпетуум мобиле это химера, годная только для фантастических
романов, но,
в конце концов, фантаст я или хвост собачий? Пусть на практике подобная утопия и
не
осуществима, но научно-фантастический роман на картофельноуборочную тему я
напишу. Вот только закончу копать картошку. Делянка вторая. МОРКОВЬ"Сидит девица
в темнице, а коса на улице", — всегда считал, что это тампекс, а это —
морковка.В июле
обнаружил на грядке зелёные косички. Взялся полоть. С горем пополам одолел треть
грядки, устал и бросил всё, проклиная собственное трудолюбие. С таким бы
упорством
книги писать — знатный вышел бы из меня килобайтник.Осенью, когда пришла пора
амнистии, явился к темнице. Гряда представляла странное зрелище. Та часть, что
некогда
была обработана, кудрявилась могучей зеленью. Там, где я пройти поленился, лежал
слой
умершей мокрицы, сквозь который протискивались к свету редкие морковные пряди.
Подошёл к прополотой части, ухватил за косу — чпок! — на свет появилось нечто
внушительное. Ассоциации скорее мужские, впрочем, народной мудрости виднее.
Будем
считать, что этот длинный красный предмет и есть обещанная девица, тем более,
что на
вкус она сладкая. В дальнем конце с трудом выискал худосочную косичку — плюп! -
-
вытащил нечто напоминающее мышиный хвостик.Вывод: нашей пенитенциарной системе
не помешала бы хорошая прополка. Делянка третья. РЕПА"Посадил дед репку", — это
про
меня, поскольку внуки у меня имеются, и репу я посадил. А дальше — всё не так,
потому
что репка не выросла ни большая, ни маленька, — вообще никакая. Высунулись было
резные листочки, да их тут же вредные блошки слопали. И это правильно, а то как
бы я
репку тянул? Бабка моя отдыхать в деревне не захотела, укатила на лето в
затруханный
Париж. Внучка мала, Жучка стара, кошки и вовсе нет. Одни мышки в доме скребутся,
да и
тех на помощь не дозовёшься. Нет, всё-таки хорошо, что репка не уродилась.
Делянка
четвёртая. ТЫКВАТыквенных семечек я высадил двенадцать штук. Сорт стофунтовка.
Это значит, что каждая тыква по сорок кило тянет. Поглядел в справочнике
урожайность,
посчитал на калькуляторе и понял, что вывозить бахчёвые придётся на "Камазе".
Тревожно стало на душе.Однако из двенадцати семечек на моих супесях взошло лишь
одно, выпустило два жёстких дрожащих листочка, которые я чуть было не выдрал,
приняв
за мать-и-мачеху. Думаю, что росток сам себя считал мать-и-мачехой и дрожал от
ужаса,
что его сейчас выполют. Однако потом успокоился, выбросил плеть и зацвёл жёлтым
цветком не хуже аксёновской бочкотары. Следом и тыква образовалась, красивая,
жёлтозелёная,
размером с кукиш. Поначалу я удивлялся, где же обещанные сто фунтов? —
а
потом вспомнил, что в Малороссии с давних времён девушки, отказывая
незадачливому
жениху, не дулю им под нос выворачивали, а преподносили тыкву. Значит, всё на
моём
огороде правильно, именно такой тыква быть и должна: не больше и не меньше
кукиша. А
все разговоры о стофунтовости — злобные инсинуации селекционеров-вредителей.

Делянка пятая. КАБАЧКИОтношение к оному фрукту у меня прохладное: ем, но без
восторга, — и потому сажать кабачков вовсе не собирался, однако судьбы
распорядилась
по-своему, послав соседку, замочившую семян больше, чем потребно. А у меня земля
вспаханная пропадает, так и оказались на огороде нелюбимые кабачки... на правах
сорной
травы. И, как полагается сорной траве, попёрли в рост, заглушая репей, осот и
лебеду,
раскинули плети, залезши в соседние гряды и попросту в непаханный бурьян.
Картошки
пошёл подкопать на суп, так и там кабачок притулился, небольшенький, килограмма
на
полтора.Жарю их проклятых, на икру перевожу, в суп тру вместе с морковкой,
лепёшки
кабачковые вместо хлеба использую, а кабачки всё подрастают и подрастают. Какое
всётаки
свинство! — то есть — кабанство... я бы даже сказал: кабачкизм! Делянка
шестая.
УКРОПУкропа посеял много. Укроп — не только витамины, но это ещё и вкусно. В
салатик порезать, супец заправить... Короче, замечательная вещь укроп, и земли я
под
него не пожалел.Выросли длинные сухие стебли, жёсткие как кордовая нить. Сверху
зонтики. Пахнут приятно, хотя на свеженький укропчик совсем не похоже. Однако
старухи-соседки приходят, хвалят: "Хороший укроп!" Странное дело, точно такие же
бабульки в городе возле универсама совсем другую траву под названием "укроп"
продают.
Может это местный укроп такой?Делать нечего, против природы не попрёшь. Жую
жилистые стебли и успокаиваю себя волшебными словами: "Хороший укроп!" Делянка
седьмая. ОГУРЦЫВ нашей климатической зоне огурцы следует выращивать в теплице.
Или, по крайней мере, высаживать в грунт рассадой. А я просто так посадил:
сухими
семенами в грядку. К середине июня кое-где объявилась огуречная зелень. Ещё
через
месяц зацвёл первый цветок, оказавшийся пустоцветом. Соседки тем временем весь
смородинный лист пообрывали, соля огурцы. По доброте душевной то одна, то другая
старушка презентовала меня пятком огурчиков со своей грядки, так что совсем
голодным
я не оставался.Наконец созрел урожай. Четыре колюченьких кривульки. Горькихпрегорьких!
Но самая горечь в том, что с этого времени никто больше мне огурцов
не
дарил, ведь у меня свои есть. Вот и думаю: стоило ли сажать? Трудить спину
только для
того, чтобы подобно некоему филозову остаться без огурцов. Делянка восьмая.
СВЁКЛАВ
городской жизни любого человека порой заносит на рынок. Там я всегда бываю
остановлен непредставимо вкусным запахом. Девушка-кореянка торгует маринованной
черемшой. Запах — ах!.. но и цена — ох! Дело обычно решает улыбка продавщицы.
Где
только корейцы берут столько красивых девушек? И я покупаю эту черемшу, хотя
отлично знаю, что никакая это не черемша, а маринованные стрелки чеснока. Но
ведь
вкусно... и улыбка — в миг покупки она принадлежит только мне. Нигде больше не
сыщешь такой нагрузки к купленному товару, особенно в моей деревне, где самой
юной
улыбке скоро стукнет семьдесят.Обвожу взглядом грядки, невесть когда успевшие
порасти осотом и персидской ромашкой. Вся чесночная зелень съедена ещё в
зародыше,
да и посажено чеснока было с гулькин нос, на отдельный рассказ не хватает.
Съедомой
зелени на огороде — одна свекольная ботва. Её я щедро драл всё лето для
ботвиньи и
свекольника, резал в салаты вместо непосаженного мангольда, но ботвы не убывает.
К
свёкле и обратились мои алчущие взоры. Сами свеколки, твёрдые аппетитные каждая
размером чуть больше грецкого ореха, я использовал традиционно: на борщи,
винегреты и
вкусный свекольный салат с черносливом. Листья обрезал ножницами и заквасил в
кадушке с солью и ржаной мукой, как другие квасят верхний капустный лист на
крошево.
Остались черешки. Из них и решено было приготовить "черемшу". В конце концов,
черешки и черемша — слова схожие.В огромном бельевом тазу сварил маринад: вода,
уксус, соль, сахар. В кипящую жидкость свалил охапку промытых черешков, снял таз
с
огня и дал остыть. Чуть обмякшие, но не сварившиеся черешки принялся выуживать
из
маринада и плотно упихивать в банки. В каждую банку раздавил большую дольку
чеснока
(покупного, тут уж ничего не поделаешь), кинул пару гвоздичин, одну-две штучки
душистого перца и крошечный, на подоконнике выращенный, горький перчик. Затем
вновь поставил маринад на огонь, долил в банки кипящего варева и укупорил
крепконакрепко,
словно готовому деликатесу предстоит в течение сорока лет храниться в
стратегических военных запасах. Сила воли у меня огромна, так что первую банку я
открыл лишь на следующий день.Теперь у меня есть собственная черемша,
отличающаяся
от покупной красивым красным цветом. Я счастлив и лишь одно не даёт мне покоя: а
как
же прелестные кореянки? Увы, их на огороде не вырастишь. Делянка девятая.

ЩАВЕЛЬНет ничего лучше в жаркую летнюю пору, чем тарелка холодных зелёных щей с
укропом, свежим огурцом и яичком. С укропом и огурцами я пролетел лёгкой
пташечкой,
но и со щавелем всё вышло не так, как ожидалось. Щавель — зелень многолетняя,
поэтому
под неё отвёл дальний участок огорода, который по осени можно не перепахивать.
Высыпал в нахлебленную землю две пачки семян сорта "Бельвиль" и начал ждать
урожая.
Вскоре появилась первая зелень: клевер, перечная мята, осот, разнообразные
колючки.
Встречались и листики щавеля, такие крошечные, что сама мысль об употреблении в
пищу этих младенцев приводила меня в ужас. Затем полезли султаны цветков,
которые я
безжалостно пообломал.Июнь и июль кончились, жара спала, и проблема зелёных щей
потеряла остроту, тем более, что на окрестных пажитях обнаружилась тьма дикого
щавеля, может быть, не столь нежного, как культурный, но куда более кислого.
Грядка в
дальнем углу была заброшена. Вспомнил я о ней лишь осенью, когда убирал морковь.
Щавель стоял стеной, и каждый мокрый от первого октябрьского дождя лист говорил:
"Нет ничего лучше в жаркую летнюю пору, чем тарелка холодных зелёных щей с
укропом, свежим огурцом и яичком". Что касается яичка, то оно, как известно,
дорого во
Христов день.

Закладка в соц.сетях