Жанр: История
Дикое поле
... ни его жена уже не мыслили себя без ее
заботы.
Поставив на стол окрошку, Параскева молча поклонилась и вышла. Следом вприпрыжку
убежал Антипа. Мужчины остались одни.
- Давай угостимся, чем Бог послал, - предложил Никита Авдеевич. Но, немного
похлебав, отложил ложку и задумался.
Он до сих пор не решил, открыться Яровитову или нет? Пока о черной измене знают
только двое - сам Бухвостов и Федор Паршин. Серб, доставивший эту страшную весть, умер.
Ни один из гонцов не ведает того, что написано в доверенных им тайных грамотках. Если они
будут доставлены по назначению, об измене узнают Сухоборец в Константинополе и Любомир
в Варшаве. Но Макар не гонец - ему предстоит далекое и крайне опасное путешествие. Что
лучше: отправить его в путь с легким сердцем или с тяжкими думами?
- Татарчонок-то сегодня опять к тыну кинулся. Хотел в щелочку поглядеть, - с улыбкой
сообщил Макар. - Видать, понравилась твоя племянница.
Ему хотелось отвлечь Бухвостова от тяжелых раздумий; он видел, как буквально за одни
сутки сдал Никита Авдеевич, всегда такой бодрый, полный сил, готовый пошутить, он сник,
углубился в себя, разом постарел. Что его гложет, какой камень лежит на душе?
- Дело молодое, - зевнул хозяин, прикрыв рот ладонью. - Ему шестнадцать годов
всего - считай, сопляк!
- Ты и вправду хочешь его с Любашей сосватать?
- А чего? Девке пятнадцатый год, - вздохнул Никита Авдеевич. - Все одно придется
замуж выдавать. Красотой ее Бог не обидел, а вот с приданым хуже. Найдутся ли охотники
взять за себя бедную сироту?
- Но не за татарина же отдавать?
- Какой он татарин? - отмахнулся хозяин. - Мать у него русская, да и сам Иляс-мурза
не чистых кровей.
- Вот как? - живо заинтересовался Яровитов.
- Бабка у него казачка, взятая в полон, а мать украли где-то под Черниговом. Вот и
думай, татарин он или нет? Считается потомком рода Чингиза, а на самом деле в нем больше
славянских кровей, чем монгольских или татарских. Я уже всю его родословную изучил. И тебе
пригодится.
- Был бы я холостой, сам посватался к Любаше и про приданое не спросил, - засмеялся
Макар.
- Ага, пришлась ложка ко рту, но в кувшин не лезет, - усмехнулся Никита Авдеевич. -
Твои детишки скоро в Любашкин возраст войдут, а ты, как непутевый кобель, все по
вдовушкам шастаешь. Думаешь, не знаю твоих повадок?..
- Да я... - Яровитов покраснел и хотел вскочить, но сердитый взгляд дьяка заставил его
замолчать и не двигаться с места.
- Ладно уж, - буркнул хозяин. - Я не осуждаю, но все надо с умом делать... Давай о
другом поговорим. Молодого мурзу нам здесь нужно удержать. Какие цепи крепче всего?
Семейные, сердечные узы! Вон ты, сколько ни крутишься, а все домой тянет. Или не так?
Макар опустил голову и сделал вид, что рассматривает скатерть на столе. Ну и огорошил
его Никита Авдеевич! Но надо отдать ему должное: он и пристыдит, и на путь наставит.
- Так, - еле слышно выдавил из себя Яровитов.
- А еще вера! Сам вижу, что моя племянница Рифату по сердцу, но жениться он сможет,
только если примет православие. Какой ему после этого Крым?
"Хитер дьяк, - подумал гость. - Ладится одной стрелой сразу двух, а то и трех уток
сбить: племяннице даст красивого и богатого мужа, юной женой удержит здесь молодого
мурзу, а его отца заставит смотреть себе в рот, чтобы с наследником худого не приключилось".
- Иляс-мурза может взять молодую жену, - сказал он. - И она родит ему сына.
- Может, - согласился Никита Авдеевич. - Он еще мужчина в силе, а по
магометанскому закону ему положено еще три жены иметь, если он способен их прокормить.
Да только пока сынок в Москве, старый мурза все время будет чувствовать себя неуверенно.
Если он не захочет с нами дружбу водить, мы можем ордынцам ненароком проговориться, что
Алтын-карга сам все подстроил и отправил наследничка в Москву. Напомнить про его бабку и
мать, про нынешнюю супругу.
- А сына отдал как залог верности нам и чтобы развязать себе руки в борьбе против
хана? - немедленно подхватил Яровитов.
- Точно! Тогда Гирей и Азис-мурза тут же сбреют Илясу голову с плеч, а все его
достояние приберут к своим рукам. Но этих угроз лучше избежать, приберечь их на крайний
случай. Для начала попробуй по-хорошему: польсти, поклонись лишний раз, но достоинства не
теряй. Условия не диктуй, а предлагай. Подари радостную весть, что сын жив и худого с ним не
приключится, если отец будет благоразумен. Страх за наследника мурзу и так червем точит:
стоит ли на больное место грубо давить?
- Попробую. - Макар задумчиво почесал за ухом.
Предстоящее опасное путешествие его не пугало: не раз приходилось внезапно срываться
с места и отправляться за тридевять земель, выдавая себя то за купца, то за бродягу, а то и за
татарина. Случалось попадать и в разные переделки, когда спасение зависело от умения владеть
саблей и резвости коня. Выдержки и терпения у Яровитова тоже хватало: он не боялся ни
долгой дороги через степь, ни морского перехода, ни высадки на враждебной крымской земле.
Смущало другое: как поведет себя Алтын-карга, удастся ли найти с ним общий язык?
Макар всегда полагал, что магометанин смотрит на мир иными глазами, чем христианин.
Впрочем, христиане тоже не все одинаковы, не все стрижены под одну гребенку. И все же
ислам остается исламом, и нащупать верную тропку к сердцу Иляс-мурзы будет не просто.
Может, никакого разговора с ним вообще не получится: кликнет мурза своих слуг, и поволокут
они гонца на пытку. Или отдаст его в руки начальника ханской стражи, чтобы показать
преданность Гирею и отвести от себя любые подозрения в тайных сношениях с Москвой.
- Сразу предупреди, что от целости твоей головы зависит жизнь Рифата, - словно
подслушав его мысли, подсказал Никита Авдеевич. - Слов ласковых не жалей, стели их ему,
как шелка под ноги. Но сам держи ухо востро: слова без дела мало стоят...
- Каким путем идти?
- Поскачешь в Азов, оттуда тебя морем переправят в Крым.
- Кто встретит меня в орде?
Этого вопроса Бухвостов боялся больше всего. Он помрачнел и отвернулся, словно не
расслышал: врать и изворачиваться не хотелось.
- Значит, некому? - Яровитов вздохнул.
- Некому. - Никита Авдеевич поморщился, как от зубной боли. - Придется самому
выкручиваться.
- Но ведь были же там надежные люди? - не отставал Макар.
- Были, да сплыли, - буркнул хозяин. - Тянешь ты меня за язык! Не хотел тебе душу
бередить, да, видать, придется!
Не вдаваясь в подробности, он коротко рассказал о последних событиях в Крыму и
полученной из Азова грамотке.
- Сам понимаешь, - развел руками Никита Авдеевич, - не смогу я сейчас тебя там
поддержать. Как добираться обратно, уславливайся с Паршиным, а ещё лучше, проси помощи у
мурзы. Если сумеете договориться, он тебя вмиг отправит, как на ковре-самолете.
Макар вдруг почувствовал, как у него противно засосало под ложечкой. Словно перед
прыжком в мутный и глубокий омут: нырнуть-то нырнешь, а вот выплывешь ли на
поверхность? Кто знает, что притаилось на илистом дне - острые камни, затонувшие коряги
или жадно разинутая пасть жуткого водяного чудовища? И если выплываешь, некому подать
тебе руку чтобы помочь выбраться на берег. Но можно ли винить в этом Никиту Авдеевича? Не
ради собственной выгоды или по дурацкой прихоти отправляет он Яровитова рисковать
головой в одиночку: дела в Крыму действительно повернулись худо.
- Как найти дом мурзы, тебе объяснят, - глухо сказал Бухвостов. - Бог даст, не
заблудишься. Павлином не наряжайся, шмыгни серой мышкой, чтобы Азис-мурза и на дух не
учуял, какой гость пожаловал к Алтын-карге. И обратно так же уходи: тебе надо не только
перетянуть старого мурзу на нашу сторону, но и протоптать к нему надежную тропку.
"Далеко метит, - подумал Макар. - За мной пойдут другие, ведь вести нужны и во
время мира, и во время войны".
- И поспрошай, - Никита Авдеевич понизил голос, - вдруг мурза о предателях знает?
Гнида в Азове, скорее всего, с ордой связана.
- Я постараюсь.
- Постарайся, голубчик. И обязательно живой воротись! Ты мне тут во как нужен! -
Бухвостов чиркнул ребром ладони по горлу. Потом поднялся, прошаркал в спаленку и
вернулся, держа в руках узкий пояс из жесткой холстины. Подал Яровитову. Тот принял и
недоуменно взглянул на хозяина, ощутив немалый вес пояса.
- Золото, - усмехнулся Никита Авдеевич - Не бойся, не звякнет: каждая монетка в
отдельном гнезде сидит. Надень на тело и ни одной живой душе ни гугу. Дело твое тайное,
поэтому поскачешь один, налегке. Охраны не дам: это лишние языки. До монастыря отца
Зосимы доберешься, а игумен найдет провожатых до Азова. Ступай с Богом! Седлай коня и
сегодня же в путь?..
Ближе к вечеру долгожданным ливнем разразилась гроза - он застучал по крышам,
превратил улицы и переулки в потоки медленно текущей, мутной грязи. Сразу стало легче
дышать, и томившая весь день духота словно осела, растворилась в огромных лужах. Река
потемнела, вспухла, как перед паводком, сердито облизывала волнами берег. Гром гремел так,
что закладывало уши, будто при близкой пушечной пальбе. Прошумев, дождь прекратился, и
между туч робко высветилась неяркая радуга. Гроза нехотя уползла дальше на юго-восток, но
небо все еще было обложено низкими, серыми тучами. Рано стемнело.
Осклизаясь в грязи и стараясь держаться поближе к заборам, по улицам пробирался
человек в темной накидке. Подобрав ее длинные полы, он перепрыгивал через лужи, недобрым
словом поминая ливень и раскисшие дороги - того и гляди шмякнешься носом прямо в
глинистую жижу. Конечно, лучше идти по мощеным улицам, но там караулы стрельцов и
можно встретить знакомых, а попадаться им на глаза не хотелось. По этой же причине он не
поехал верхом.
В окнах домов затеплились огоньки. Прохладный воздух был густо напоен ароматом
зелени: мокрые ветви деревьев опустились и часто роняли с листьев тяжелые капли. Далеко за
Москва-рекой высветилась багровая полоска заката, обещая назавтра ветреный день. Но
человек в темной накидке не смотрел по сторонам.
Обойдя кремль, он направился к Неглинке. По берегу речки, между густых кустов бузины,
петляла тропинка, теряясь в зарослях бурьяна. Человек в темной накидке свернул на нее и, не
обращая внимания на непролазную грязь и хлеставшие по лицу мокрые ветви, пробрался к
бревенчатому тыну большой усадьбы. Отыскал калитку и трижды стукнул кованым кольцом.
Немного подождал и постучал еще два раза.
Напряженно прислушиваясь, он старался уловить за тыном звуки шагов, но слышал лишь
стук падавших с деревьев в саду капель и отдаленные раскаты грома уходившей все дальше
грозы.
- Спят, что ли, сучьи дети? - зло процедил он сквозь зубы и вновь застучал кольцом по
доскам.
Наконец послышались долгожданные шаги. Загремел засов, калитка приоткрылась, и
выглянул рыжеватый мужик.
- А-а, это ты...
Договорить он не успел. Незнакомец в темной накидке резко нажал плечом на калитку,
шагнул через нее и зажал ему рот.
- Тихо, - угрожающе прошипел он. Отпихнув мужика, сам задвинул засов, потом
глубже нахлобучил шапку. - Ну, чего встал? Веди!
Мужичок шустро засеменил к стоявшему за деревьями большому каменному дому с
узкими окнами, закрытыми массивными ставнями. Незнакомец пошел за ним следом.
- Чужих нет?
Не решаясь больше открыть рот, мужичок обернулся и молча помотал головой.
- Онемел, что ли, с перепугу? - зло усмехнулся человек в темной накидке.
Рыжий втянул голову в плечи, словно ожидая удара, и метнулся к низенькой дверце.
Найдя нужный ключ, вставил его в замок и распахнул дверь перед сердитым гостем. Войдя, они
очутились в мрачном темном помещении, похожем на тесный каменный мешок. Гость
опустился на лавку и хриплым шепотом приказал:
- Огня не зажигай. Наверх не пойду, времени нет. Зови сюда.
Мужик нырнул в другую дверь, прорубленную в толще стены, и незнакомец остался один.
Он блаженно вытянул гудевшие ноги и прикрыл глаза. Сразу навалилась усталость, захотелось
плотнее завернуться в накидку и задремать - здесь так тихо и темно, а он порядком измотался
и в последние дни мог только мечтать об отдыхе. Но тут открылась дверь, за которой исчез
рыжий мужик, и кто-то шагнул через порог.
- Я здесь, - тихо сказал незнакомец. Вытянув руки, он нащупал вошедшего и усадил его
рядом. Учуяв запах перегара, исходивший от хозяина, брезгливо поморщился. - Что
празднуешь?
- Надо было, - огрызнулся тот. - Дело говори, чего там?
- Новостей целый мешок. Казаки привезли татарчонка. Сразу утащили его за тын, а
потом посадили в поруб.
- Кто таков? - засопел хозяин.
- Не знаю. Одет богато, на вид годов семнадцать, не больше. Три дня держали в яме,
потом давай медом поить и кататься по Москве повезли. Почти весь день бражничали.
- Любопытно. Не иначе, задумал что-то старый бес! Вечно каверзы готовит. Ух, я бы
его... - Хозяин зло скрипнул зубами.
- Вчера ночью гонец прискакал из Азова, - продолжал гость. - Никита всю ночь не
спал, а с утра начал людишек своих разгонять в разные концы. Перенять бы их стоило.
- А чего же ты раньше-то? - вскинулся хозяин, но гость больно ткнул его кулаком в
бок:
- Не ори! Думаешь, просто у него из-под носа улизнуть? Я и так весь извелся, пока
удалось отлучиться. Лучше запоминай. Одного отправили под охраной стрельцов на Киев. Ему
из конюшни дали вороного жеребца. Куда и зачем едет, мне неизвестно. Скорее всего, стрельцы
проводят гонца до границы.
- Сам гонца видел?
- Не довелось. Разговоры слыхал, а сам не видел. Зато других знаю.
- Ну, не тяни, - поторопил хозяин. - Время уходит.
- Успеешь! Волк у своего логова ягнят не режет. И ты не вздумай близко к Москве их
перенимать, пусть уедут подальше.
- Да ты говори, кто они, - разозлился хозяин. - А там без тебя разберутся, умнее
нашего головы есть.
- Мне своя дорога, - отрезал гость.
Некоторое время они молчали, недовольные друг другом. Наконец хозяин примирительно
шепнул:
- Ладно, хватит дуться, дальше говори.
- А ты не корчи из себя умника! Сидишь тут, водку жрешь, а я у Никитки под носом
торчу. Чего бы вы все без меня стоили?
- За то тебе и почет, - льстиво заметил хозяин. - Ну говори, не томи душу. Кони у
гонцов добрые, а мне еще людишек поднимать надо, не успеем ведь.
Гость выдержал паузу, ожидая, пока уляжется гнев, но внутри у него все клокотало.
Встать сейчас и уйти - пусть потом кусают локти и визжат от досады, но чего этим
достигнешь? Кому будет хуже, Никите Бухвостову? Нет, только самому! Придушить бы дьяка
собственными руками или всадить ему нож в спину, чтобы знать: нет его больше на земле, и
никогда он уже ничего не придумает своим изворотливым умом. И тебя никогда не найдет, не
потянет на дыбу, чтобы потребовать ответа за содеянное. Убить его, как убивают страх,
задушить, как душат в себе совесть! Насладиться местью, отпеть его в церкви и зарыть в
могилу. Зарыть и вырвать из памяти!
А дело? Как убить его дело? Пусть не будет ходить по земле проклятый Никита, но
найдется другой - Иван, Петр или Семен, примет из охладевших рук дьяка дело, и вновь
поскачут гонцы, увозя тайные грамотки, вновь оживут, задёргаются незримые нити,
связывающие Москву с дальними городами, вновь выйдут в степь сторожевые станицы казаков,
вновь поплывут их струги к берегам Крыма. Бухвостов умрет, а дело его будет жить!
Так кто же ему более ненавистен: дьяк или его дело? Да ему ненавистна сама Держава,
которой они служат!
Может, если бы он сидел на троне или стоял рядом с ним, занимая принадлежащее ему по
праву рождения место, то сам заботился бы о благе Державы и о тайном деле охраны ее
рубежей. Тогда это было бы его, кровное, идущее от сердца, но судьба развела их в разные
стороны, и теперь нет более лютых врагов. Ударив по делу, он ударит и по Державе, и по
Бухвостову, и по ненавистным казакам...
- Терентий Микулин и с ним двое отправились к полякам, - глухо сказал гость. -
Вероятно, поедут под видом купцов.
- Терентий? Знаю, знаю, - забормотал хозяин. - Этого переймем! - Он радостно
хлопнул в ладоши и засмеялся, запрокинув голову. Но стукнулся затылком об стенку и резко
оборвал смех. - А, чтоб тебя. И чего ты так любишь сидеть без света?
- Рожу твою поганую видеть не желаю, - спокойно ответил гость.
- Все простить не можешь? - Хозяин, казалось, нисколько не обиделся. - Сам виноват:
надо было вовремя зарыться в тину.
- Все равно нам на одной веревке висеть, если дознаются, - зло сплюнул гость. - Не
упусти Микулина.
- Куда денется? Моей западни не минует.
- Не хвастайся, его голыми руками не взять... Да, а третий зверь страшнее всех.
Хозяин напряженно засопел, ожидая, что скажет гость. А тот нарочно тянул, испытывая
его терпение. Не дождавшись вопроса, сам сообщил:
- Макар Яровитов!
- Святые угодники! Куда же этот бабник наладился?
- В Азов. Макарку хорошо бы живьем изловить: он у Никитки в особом доверии, только
и знают, что по углам шептаться. И к татарчонку он его с собой таскал.
- К татарчонку? Любопытно... А куда они потом татарина дели?
- В доме поселили, но под стражей. Никого не допускает к нему... Ладно, и так
заболтались. Пора! Кстати, рыжий мне не нравится. Может, отправить в Коломну?
Хозяин вздрогнул и отодвинулся от гостя, но тот успел ухватить его за рукав и,
наклонившись к уху, жарко зашептал:
- Нутром чую, продаст! Сегодня едва успел ему пасть зажать, чтобы по имени не назвал.
Давай сегодня?
- Здесь, что ли? - испуганно охнул хозяин.
- Дурак! - Гость выпустил его рукав - Встречать и провожать сам теперь будешь,
понял?
- Да, но ты уж...
- Все! Калитку потом замкни. Ну, где твой мужичок?
Хозяин поднялся и, тяжело ступая, подошел к двери, нащупал кольцо и распахнул ее. В
слабо освещенной смежной комнате сидел на лавке рыжий мужичок. Лицо его было бледно.
- Подслушивал, пес?!
- Хозяин! - Рыжий бухнулся на колени и протянул к нему руки.
- Негоже на слуг кричать, - с усмешкой заметил гость. - Пошли, проводишь.
Взяв мужичка за плечо, он заставил его встать и подтолкнул к выходу. Тот обреченно
поплелся впереди, поминутно оглядываясь. Но лицо гостя оставалось непроницаемо
спокойным. На дворе рыжий немного ободрился. Легко отыскивая дорогу в темноте, он привел
к калитке и наклонился, открывая засов. Гость быстро выхватил широкий кинжал и всадил его в
спину рыжему. Тут же выдернул окровавленный клинок и отступил на шаг. Мужичок захрипел,
стукнулся лбом в доски калитки и осунулся на землю.
- Все? - Мокрые ветви кустов зашелестели, и появился хозяин. Поеживаясь от
промозглой сырости, он помог гостю поднять тело, вынести его за тын и скинуть в реку.
- Ну вот, пусть плывет в Коломну, - вытирая кинжал, усмехнулся человек в темной
накидке. - Утром скажешь, что холоп сбежал.
- А если выплывет?
- Не выплывет. Да не трясись ты, иди делом займись. - Не прощаясь, он свернул на
знакомую тропку и быстро растворился в темноте...
Примерно через час у ворот барской усадьбы в одной из подмосковных деревенек
остановился верховой на взмыленной лошади. Не слезая с седла, он громко забарабанил
рукоятью сабли в ворота.
- Открывай!
На его стук и крики из дома вышел заспанный ключник с опухшим лицом. Зевнув, мелко
перекрестил рот и ворчливо спросил:
- Кого принесла нелегкая? Ночь на дворе.
- От Кириллы Петровича! - подпрыгивая от нетерпения в седле, заорал верховой. -
Отворяй!
Ключник кинулся отодвигать засовы. Влетев на двор, всадник перетянул его плетью по
спине:
- Сонная тетеря! Огня! Буди всех!
Вскоре дом ожил. Забегали люди с фонарями, заскрипели ворота конюшни, застучали
копыта застоявшихся коней, забряцало оружие. Посланец Кириллы Петровича как шальной
носился из одного конца двора в другой: проверял снаряжение, осматривал коней, отдавал
отрывистые распоряжения:
- Ты - на смоленскую дорогу!.. Ты должен нагнать стрельцов за Рязанью! Смотри,
голову сниму!.. Ты закроешь все пути на Дон! И живым взять!..
Хмурые, похожие на разбойников мужики садились на коней и выезжали из ворот
усадьбы. Они были полны решимости перенять гонцов Бухвостова: за голову каждого из них
была обещана крупная награда.
- Живей поворачивайся! - Посланец Кириллы Петровича пинками подгонял бестолково
суетившегося ключника. - Заводных лошадей давай, рыбья кровь!
Вскочив в седло, он гикнул и наметом погнал на юго-запад. На груди, рядом с нательным
крестом, у него было спрятано письмо к турецкому паше, разбившему лагерь недалеко от
Днестра.
Глава 8
Все опять повернулось неожиданным образом, и Тимофей оказался в башне ханской
стражи, стоявшей рядом с домом Азис-мурзы, - об этом казак узнал из разговоров татар,
которые приволокли его в каземат, и бросили на охапку прелой соломы. Тут же кузнец заклепал
на ноге пленника широкое железное кольцо, от которого тянулась цепь к вбитой в стену скобе.
Два рослых мускулистых татарина - один в кожаной безрукавке, надетой на голое тело,
другой в длинном кожаном фартуке - разрезали путы и отскочили. Подталкивая друг друга, и
пересмеиваясь, они смотрели, как Тимофей неуклюже сел, растирая онемевшие руки и ноги.
Голова у него кружилась, во рту ощущался противный привкус крови, каждое движение
отдавалось болью в ребрах, исполосованных плетью разъяренного мурзы.
Головин встал, попробовал подойти к дверям. Загремела цепь, весело засмеялись похожие
на борцов татары. Но тут ноги предательски подкосились, цепь рванула назад, и казак со
стоном рухнул на солому. Он ожидал, что сейчас эти два бугая начнут избивать его, но они
вышли, и никто больше не стал его допрашивать: наверное, Азис-мурза устал и лег спать, а без
его ведома сотник Ахмет не решился пытать пленника.
Отдышавшись, Головин начал ползать по углам, собирая паутину, - если под рукой лет
нужных трав, сойдет и это средство. Смочив собранную паутину слюной, он залепил ею раны
на голове и ребрах. Благо, голова у него выбрита на татарский манер. Пропитавшийся кровью
платок Тимофей бережно сложил и спрятал на груди. Оказывается, его вышивала русская
рабыня. Жаль, что он не знал этого раньше: надо было схватить девушку в охапку и увезти с
собой. Сейчас бы она уже плыла к Азову. Увидит ли он ее еще когда-нибудь?
Знак тайного братства он сунул за щеку: проглотить его недолго, а пока ты жив, нельзя
терять надежду на лучшее. Наставники упорно твердили: нужно продолжать борьбу даже в
оковах, не сдаваться до последнего вздоха. Вот и настала пора проверить, сможет ли. По
крайней мере, уже хорошо, что у него свободны обе руки и нога. Цепь тоже достаточно
длинная, но вот проклятый браслет кандалов! Он выкован и заклепан по всем правилам
кузнечного искусства, и его не снять без инструментов. Все попытки Тимофея освободиться от
оков закончились неудачей, и он вынужденно смирился, однако надеялся все же найти способ,
как избавиться от цепей: не может быть, чтобы страстно мечтающий о свободе узник ничего не
придумал.
Как и любой заключенный, Головин тщательно обследовал свое узилище. Каземат был
достаточно большой, но цепь не позволяла казаку приблизиться к дверям. В полукруглой
внешней стене высоко пробиты два узких окна-бойницы: в них он видел небо и легкие облака, а
ночью - яркие звезды. Решеток на оконцах татары не поставили: зачем, если отверстия
настолько узки, что в них можно только руку просунуть? Но попробуй еще дотянись до
бойницы! Пол из толстых каменных плит, стены из огромных валунов, а крепкая дверь усилена
железными полосами. За ней слышались мерные шаги стражника. Убежать отсюда практически
невозможно, разве что превратиться в голубя и выпорхнуть на волю через окно.
Утром и вечером приходил неразговорчивый тюремщик, ставил на пол миску с
похлебкой, рядом клал кусок ячменной лепешки и деревянную ложку. Похлебка оказалась
вполне сносной: ее варили с бараньей требухой и даже добавляли небольшие кусочки мяса.
Иногда давали рыбу и несколько яблок.
Как ни странно, никто не проявлял интереса к пленнику, словно о нем забыли. Тимофей
наблюдал в узкое окно за сменой дня и ночи, считал проведенные в неволе дни и каждый раз
при скрипе открывающейся двери ожидал увидеть Азис-мурзу или кривоногого сотника
Ахмета, но появлялся все тот же мрачный тюремщик. Что же замыслили басурманы, неужели
их больше не интересует, куда делся наследник Алтын-карги?
Постепенно раны начали затягиваться, и казак почувствовал себя лучше: перестало
знобить по ночам, исчезла надоедливая боль в голове, а на рассеченных плетью ребрах остались
только длинные, покрывшиеся розоватой корочкой царапины. Убедившись, что движения не
причиняют боли, он принялся ежедневно мучить себя физическими упражнениями: приседал,
отжимался от пола, пытался порвать тянувшуюся от ноги цепь. Потом начинал биться с
воображаемым противником на кулаках или на саблях, отражая невидимые удары. Это
помогало скоротать медленно тянувшееся время. А оно текло как патока: день казался долгим,
а ночь - нескончаемой. Тимофей беспокойно ворочался на соломенной подстилке, гремел
цепью и с нетерпением ждал рассвета - при солнечном свете было как-то веселее.
Чтобы не забыть звук человеческого голоса, Тимофей пел песни и разговаривал сам с
собой, но тихонько, опасаясь, как бы не услышала стража. Временами он подолгу сидел в углу,
мысленно уносясь далеко от Крыма, в ставший родным домом монастырь отца Зосимы.
Представлял, как старец читает арабские книги, как братия гонит коней на водопой, как служат
молебен в маленькой деревянной церквушке. В такие минуты у него крепла уверенность, что
Бог его не оставит и стены темницы раздвинутся. Но проходили день за днем, одна темная ночь
сменяла другую, а Тимофей по-прежнему волочил по каменным плитам гремевшую цепь и
получал похлебку в глиняной миске. Ничто не менялось в раз и навсегда заведенном порядке
ханской тюрьмы. Наверное, в башне сидели и другие узники, но казак ничего не знал о них. В
его каменный мешок не долетали никакие звуки, кроме шагов караульного за дверью.
Неожиданно его навестил сотник Ахмет - он влетел в каземат, щелкая по голенищу
сапога длинной плетью, но благоразумно остановился у дверей. За его спиной торчал
молчаливый надзиратель.
- Сидиш
...Закладка в соц.сетях
