Жанр: История
Дикое поле
...уть отступления,
которым можно было бы воспользоваться в любой момент.
Перешагнув через валявшихся в прихожей челядинцев, он вновь начал осматривать
комнаты, надеясь отыскать потайные ходы. Но тщетно: дом был сложен из плотно пригнанных
обтесанных камней. И кроме слуховых труб, они в себе ничего не скрывали.
На кухне Джакомо подкрепился куском холодной жареной баранины и лепешкой. Потом
спустился в подвал - вдруг там повезет? Он зажег фонарь и начал сдвигать старые, покрытые
пылью тяжелые сундуки, переставлять огромные глиняные кувшины, расшвыривать ненужный
хлам. Переходил из одной каморки в другую, простукивал стены и пол, дергал и вертел
железные кольца, вмурованные в камень кладки. Он давно перестал обращать внимание на
грязь и паутину, забыл об испачканном камзоле и обломанных ногтях. Уходило драгоценное
время, и надо было торопиться - скоро рассветет.
Мысленно он уже не раз жестоко укорил себя. Глупец! Сначала надо было найти выход из
клетки и только потом лезть в нее, на радость старому евнуху! А он понадеялся на свою
удачливость и опрометчиво позволил заманить себя в западню, из которой нет запасного
выхода. Что делать? Потребовать немедленно вернуть Гравино, чтобы в случае опасности
пожертвовать шпионом отца Паоло? Но вернут ли его толстый Джафар и тощий Али? Кто,
кроме них да старого бея, знает, где теперь невозмутимый обжора? Ему уже вполне могли
перерезать горло, но в ответ на твою просьбу с ехидной улыбочкой сообщат, что Гравино
далеко от турецких берегов и вернуть его нет никакой возможности Действительно, если
человека убили, то как его вернуть?
Чертыхаясь сквозь зубы, венецианец сдвинул очередной сундук и глазам не поверил: в
аккуратной каменной кладке пола темнел квадрат деревянного люка. Неужели удача не
покинула его, и счастливая звезда Джакомо дель Белометти указывает путь к спасению?
Стукнув каблуком по крышке люка, он настороженно прислушался. Нет сомнений, внизу
пустота. Но, может, это всего лишь погреб или ниша, устроенная в полу для каких-нибудь
хозяйственных надобностей? Надо поскорее проверить. Он ухватился за кольцо в крышке люка
и рванул его, что было сил. Старое дерево недовольно заскрипело, крышка откинулась, и
открылся черный провал, из которого потянуло сырым холодом склепа. Что это - погреб,
подземный ход или просто яма? Джакомо встал на колени и заглянул в дыру, но ничего не
увидел, кроме чернильной темноты. Тогда он быстро отыскал веревку, привязал к ней фонарь и
спустил его в люк. Мутное пятно света легло на неровные каменные стены и выхватило из
мрака щербатый пол. До него было не так уж далеко. Пожалуй, надо спуститься и поглядеть,
что скрывается во мраке.
Подгоняемый нетерпением, Белометти привязал веревку к вбитому в стену железному
крюку. Ее свободный конец он обвязал под мышками вокруг груди и осторожно спустился в
люк. Подняв фонарь над головой, он увидел, что стоит в длинной и узкой каменной галерее. Но
куда она ведет и есть ли из нее выход на поверхность? Веревка была достаточно длинная, и он
решил сначала обследовать левый рукав галереи. Опасаясь провалиться в яму или попасть
ногой в трещину, Джакомо потихоньку двинулся вперед, освещая дорогу фонарем. Однако
через десяток шагов наткнулся на монолитную каменную стену. С одного взгляда он убедился,
что стена создана самой природой, а не построена людьми. Пришлось вернуться.
Не слишком ли рано он возблагодарил свою счастливую звезду? Если из галереи нет
выхода, придется признать, что скопец обыграл тебя по всем статьям, и либо полностью
подчиниться его воле, либо выйти из игры. Но как после этого предстать перед отцом Паоло?
Иезуиты не простят поражения.
Десять шагов... пятнадцать... двадцать и... веревка не пускала дальше! Фонарь тоже
подвел: масло в нем почти выгорело, маленький язычок пламени слабел на глазах. Джакомо
выбрался в подвал, нашел свечи, прихватил еще один моток веревки и вернулся в подземелье.
Удлинил веревку и, прикрывая ладонью колеблющийся огонек свечи, двинулся по правому
рукаву: он твердо решил этой же ночью проверить, есть ли выход из подземной галереи.
Внезапно рукав раздвоился. После некоторых колебаний венецианец свернул в правое
ответвление, надеясь, что не заблудится, держась за привязанную к поясу веревку. Считая
шаги, он опасливо поглядывал на темные провалы ниш в стенах галереи - непривычная
обстановка лишала уверенности, словно молчаливые камни незаметно, капля за каплей,
высасывали из него всю храбрость, заставляя сердце тоскливо сжиматься от непонятного
страха.
- Преисподняя, - шептал он, стараясь унять нервную дрожь.
Следуя за поворотами хода, Белометти очутился у новой развилки. И тут его внимание
привлекла какая-то полоса, неровно проведенная по каменному полу. Он наклонился,
разглядывая ее в неверном свете огарка. Да это же его веревка! Выходит, он сбился с пути и
сделал круг, приняв продолжение рукава галереи за очередную нишу. Джакомо поднял свечу и
закоптил свод правого хода, чтобы опять не свернуть туда в следующий раз, потом отвязал
веревку и долго вытягивал ее, сматывая в кольцо. Наконец двинулся дальше, теперь уже по
левому проходу.
Куда он его приведет и, главное, когда? Галерея то сужается, то вновь становится шире, и
временами кажется, что она никогда не закончится: так и будешь шагать, разматывая веревку и
зажигая одну свечу от огарка другой, тщетно надеясь когда-нибудь опять оказаться на
поверхности. Но ведь кто-то же прорубил в толще камня эти ходы?
Заглянув из любопытства в одну из ниш, Джакомо увидел лежавший на кучке щебня
скелет небольшого зверька - скорее всего кошки или собачонки. Кости давно истлели и
готовы были рассыпаться в прах от малейшего дуновения. Сколько они здесь пролежали? Не
исключено, что несчастный зверек, на свою беду забежавший в подземный ход, был
современником последних византийских императоров. И тут же мелькнула паническая мысль: а
вдруг воздух здесь наполнен ядовитыми испарениями, не имеющими запаха? Тогда, обнаружив
его скелет спустя множество столетий, кто-то будет гадать, какая нужда завела сюда бедолагу?
Ну нет, пока есть возможность - вперед!
Венецианец прошел еще несколько шагов и остановился перед новой развилкой. Господи,
ну сколько еще здесь блуждать?! Свечи на исходе, веревка скоро закончится, а наверху,
наверное, уже занимается утренняя заря. Больше половины ночи он провёл под землей, но
ничего не нашел: проклятые духи подземелья словно издеваются над ним, то заставляя ходить
по кругу, то подсовывая все новые и новые развилки. Все, баста!
Он уже хотел повернуть назад, когда огонек свечи в его руке неожиданно заплясал и
отклонился, как будто на него кто-то дунул из темноты. Сквозняк? Но если есть тяга свежего
воздуха, значит, там выход?! Белометти начал водить перед собой свечой, стараясь поймать
поток воздуха. Оказалось, что он идет из ниши в стене, и Джакомо решительно полез в нее:
будь что будет, он устал от неизвестности. Пробираться ему пришлось согнувшись в три
погибели, и все время преследовал страх, что вот-вот его завалит, заживо похоронив в этой
кротовой норе.
О Боже! Что это? Свеча потухла, и в лицо пахнуло сырым ветром. Он рванулся вперед, и
его вытянутые руки наткнулись на спутанный клубок каких-то грязных, перемешанных с
землей и песком жестких веревок. До ушей донесся неумолчный мерный рокот. Но поток
свежего воздуха становился все сильнее и сильнее. Да это же не веревки, а корни куста или
дерева, а рокочет, ударяя волнами о камни, морской прибой! Ну, еще немного! Раздвинув
свисавшие корни, он просунул в образовавшееся отверстие голову и радостно захохотал:
спасен!
Небольшое усилие - и Джакомо очутился на береговом откосе. Внизу пенились волны,
справа был пустынный берег, поросший густым кустарником, а слева угадывалась в
предутренней дымке изогнутая линия набережной Константинополя. На востоке уже появилась
жемчужно-розовая полоска зари Следовало торопиться.
Белометти оглянулся. Темную дыру входа в катакомбы, как занавесом, закрывали
спутанные корни кустов диких роз Прекрасно, он крепко запомнит это место. А теперь, хочешь
не хочешь, придется снова лезть под землю...
Возвращаясь, он пометил заветную нишу, закоптив над входом в нее отметку в виде
креста. Оставшиеся свечи аккуратно сложил у стены галереи: они еще могут пригодиться.
Обратно к люку он почти бежал, на ходу сматывая веревку. Ухватившись за нее, влез в подвал,
захлопнул деревянную крышку и задвинул ее сундуком. Сегодня же надо будет проверить,
известно ли слугам и самому Фасих-бею о тайне подземелья. Если да, то придется все начинать
сначала, но если нет...
Прокравшись в спальню мимо все еще бесчувственных слуг, Джакомо тщательно
вычистил одежду и лег в постель, не забыв изнутри запереть дверь. Сейчас он нуждался в
отдыхе.
Проснулся венецианец около полудня. Судя по доносившимся снизу звукам, слуги тоже
поднялись и теперь ползали по дому, как ленивые осенние мухи. Завтрак подал один из
"борцов" - глаза у него припухли, а лицо сильно отекло. Видимо, он мучился от головной
боли, но крепился, стараясь не подать вида.
- Позови управляющего, - приказал ему Белометти.
Через несколько минут тот пришел. Выглядел он не лучше слуги.
- Слушаю, эфенди.
- Я решил перестроить дом, - огорошил его Джакомо. Внимательно наблюдая за
управляющим, он отметил, что при этом известии его лицо не потеряло сонливого выражения.
- Да, эфенди.
- Мои комнаты будут внизу, в левом крыле. Под ними устроим винный погреб в подвале,
а наверху расширим женскую половину. Гостиную и правое крыло трогать не нужно... Хотя
лучше сделаем так: оружейную расположим в большой гостиной, а из нее прорубим дверь ко
мне. Распорядитесь.
- Хорошо, эфенди, - поклонился управляющий.
Отпустив его, Белометти подумал, что сегодня же о замыслах перепланировки дома
станет известно Фасих-бею. Теперь все зависит от того, как к этому отнесется хитрый старик.
На следующий день в ворота усадьбы въехали телеги с камнями. Увидев их из окна своей
комнаты, Джакомо понял: он выиграл! Фасих-бей не знал тайны подземных галерей.
Сухоборец прочел послание Паршина, взял лежавший на краю стола острый нож,
расправил полоску пергамента и начал тщательно скоблить ее, превращая закорючки тайнописи
в тонкий порошок. Вскоре пергамент был чист: тайнопись стала прахом, и теперь никто не в
силах вновь собрать его и прочесть письмо. Но содержание его крепко отпечаталось в памяти
Бажена: Москва просит сделать все, чтобы сохранить мир!
Да, Азов сейчас для османов, словно чирей на интересном месте: как ни повернись, все
время не дает покоя, начнешь выдавливать - искры из глаз, но и терпеть мочи нет. Кто знает,
захотят ли они ждать, пока этот чирей сам прорвется, или все-таки дойдут до края и выдавят
гнойник вместе с кровью? Ох, и прольется кровушки, если турки пойдут под Азов и двинутся
потом дальше, в пределы русской Державы. Но пока царь Михаил Феодорович раздумывает,
взять Азов под свою руку или нет, Стамбул выжидает, притаившись, как зверь в засаде.
Многое будет зависеть от того, кто здесь возьмет верх. Бажен Сухоборец знал, что султан
Мурад не желает войны на севере, опасаясь ослабить империю. Но сановники им недовольны, и
его мать, валиде Кезем, уже сколотила новый заговор, об этом Бажену тайком шепнули
надежные люди, посвященные в секреты дворца Топкапы. Сухоборцу никогда не приходилось
видеть гречанку Кезем, но слышал он о ней многое.
Кезем была одной из жен покойного султана Ахмеда I и после смерти мужа сумела
свалить с трона его брата, недалекого Мустафу. Интриговала валиде в пользу своего старшего
сына Османа II, который и сел на трон. Но процарствовал недолго янычары перевернули котлы
и убили Османа. Гречанка затаилась, а султаном опять стал Мустафа, которого она не успела
уничтожить. Осознав свою ошибку, Кезем поднялась в новую атаку, и меньше чем через год
трон занял другой ее сын - нынешний султан Мурад IV. Он, как и его старший брат, Осман,
нарушил закон, не казнив никого из родственников мужского пола, которые могли
претендовать на верховную власть. Почему Мурад так поступил, загадка. Новый падишах
отправил брата Ибрагима в темницу и забыл о нем.
Теперь мать султанов - валиде Кезем - хочет видеть на троне Ибрагима, который, в
отличие от Мурада, станет послушен ей. Однако Мурад по доброй воле ни за что не откажется
от престола - он не глуп, жесток, отважен и воинственен. Значит, мать готовит яд или ятаган
для одного сына, чтобы править за спиной другого? И эта женщина - мать?
Ладно, Бог ей судья, сейчас нужно подумать о другом: что будет, если заговор удастся?
Сама Кезем не станет высовываться из-за спины Ибрагима, а начнет действовать через своих
приближенных, которые займут высшие должности в империи. Среди них самые яркие и
опасные фигуры - Гуссейн-паша и не так давно примкнувший к заговору Фасих-бей. Каждый
из них хочет быть великим визирем и хранителем, султанской печати. Остальные
удовольствуются меньшим, понимая, что им не справиться с такими противниками, и поберегут
собственные головы. А набивать сундуки золотом турки умеют на любой должности.
"Вот и думай, Бажен! Умудряйся и дело государево справлять, и свою башку от меча
беречь". Он горестно вздохнул, встал из-за стола и прошелся по комнате. За окнами догорал
жаркий день, сад начали окутывать мягкие сумерки. Словно запутавшись в густой листве,
замерцала первая звезда. Скоро сгустится темнота, смолкнет шум улиц, опустеют базарные
площади, замрут беспокойные причалы, потом начнут гаснуть огни в домах, и огромный город
погрузится в сон.
Бажен спустился вниз. Куприян уже проснулся и лакомился финиками.
- К Спиридону пока не ходи, - присев рядом, сказал Бажен. - Нужные вещи у него
заберем без тебя. Жить будешь здесь. Одежду найду тебе поприличнее, чтобы соседи не
косились.
- Ладно. С ответом к Федору кого пошлешь? Меня?
- Пока мне ему нечего ответить, - Сухоборец снова вздохнул и коротко рассказал
Куприяну о положении дел.
Казак слушал, не перебивая, время от времени растирал давний рубец на груди и щурился.
Когда Бажен закончил, доверительно пожаловался:
- Ноет, к погоде, наверное. - Он осторожно погладил шрам и неожиданно предложил:
- Слушай, а если их это... Ну, как баранов!
Крепкие кулаки казака стукнулись друг о друга костяшками пальцев. Сухоборец
засмеялся:
- Столкнуть лбами? Фасих и так ненавидит Гуссейна, и тот не остается в долгу. Но на
открытую вражду они не пойдут, сейчас это им невыгодно. Вот если удастся свалить Мура да,
тогда они сцепятся друг с другом.
- И кто кого придушит?
- Не знаю, я не бабка-угадка?
- Я так понимаю, - рассудил Куприян, - нам пока выгодно, чтобы Мурад остался
султаном, поскольку он за Азов воевать не хочет.
- Ему просто некогда, - уточнил Важен - Его занимает Багдад.
- Пусть так. Но если у зловредной бабы Кезем основные помощники Фасих и Гуссейн, то
пусть лучше грызут друг друга, чем помогают гречанке.
- У тебя все слишком просто, - усмехнулся Сухоборец. - Не станут они драться! Оба в
опале, только и ждут, как бывернуться к власти. За нее они и будут бороды драть. Впрочем,
Фасих-бей евнух, у него бороды нет.
- А все равно, - упрямо мотнул головой Куприян. - Пусть не сейчас, пусть потом
режутся! Каждый станет к себе султанскую печать тянуть и другого лягать. До войны ли тут?
Кто из них больше опасен, если станет великим визирем? Давай поглядим на них, как на
простых людей: что за человек Фасих, что за человек Гуссейн? Отсюда многое можно понять.
Бажен задумался Должность великого визиря действительно оспаривают люди очень
разные Хотя бы в том, что у Гуссейна большой гарем и множество детей, а Фасих лишен
мужского достоинства и потому не имеет семьи. Но в этом ли дело?
У каждого из них свои слабости, свои симпатии и антипатии, но их объединяет то, что они
оба - богатые турецкие царедворцы, до мозга костей убежденные в том, что единственный
путь процветания империи - победоносная война. Предел их мечтаний - господство над
миром. Они презирают любое проявление миролюбия, считая его лишь откровенным
признаком слабости, и готовы напасть на кого угодно, немедленно начать войну, если она
принесет новые земли, рабов и много дани. А если жертва ослаблена предыдущими войнами,
неурожайными годами или внутренними распрями, тем лучше - надо тут же вцепиться ей в
горло!
Конечно, можно попробовать купить у них мир. Но государевой казны не хватит, чтобы
удовлетворить алчность турецких вельмож: придется чуть ли не ежедневно давать и сундук
золота А у хана Гирея тоже руки загребущие. В конце концов, наденешь на себя ярмо жутких
долгов, но войны все равно не избежишь. Получается, что никакой разницы между Фасихом и
Гуссейном нет!
Однако война не начинается внезапно: турецкая армия - это сотни тысяч людей и
лошадей, десятки кораблей. В один-два дня всего не подготовить. Людям нужны одежда и
обувь, кораблям - паруса, галерам - весла, лошадям - седла и уздечки. Нужно отлить новые
пушки и сделать к ним лафеты, а многочисленные обозы потребуют тысячи повозок. Осада
Багдада истощила арсеналы Порты, и если империя задумает начать новую большую войну,
неизбежно придется восполнить запасы. А война вдали от своих берегов всегда создает
дополнительные трудности.
Кто лучше всех знает о приготовлениях к войне? Ремесленники. Они шьют одежду и
паруса, седла и уздечки, куют сабли и пики. Стоит побывать в кварталах оружейников и
суконщиков, заглянуть к шорникам и на верфи.
- Нрав Гуссейна или Фасиха большого значения не имеет, - нарушил затянувшееся
молчание Бажен. - Любой из них опасен. А вот стукнуть их лбами... Погоди, я сейчас.
Сухоборец встал и быстро вышел из комнаты. Вскоре он вернулся и показал казаку
железную клетку, в которой металась здоровенная крыса. Грызун злобно скалился, скреб
когтями по прутьям. Он не знал, что, попав сегодня вечером в западню, стал еще одним
маленьким звеном в длинной цепи различных событий, решавших судьбы войны и мира. Ему
просто хотелось тяпнуть за палец державшего клетку человека и вырваться на свободу.
- Ты чего? - Куприян недоуменно поглядел на Сухоборца. - Зачем тебе эта тварь?
- Брить будем, - без тени улыбки сказал Бажен.
- Брить?
- Ну да. Накинем на лапы и шею петли, вытащим из клетки и растянем на доске.
Побреем и пошлем Гуссейн-паше вместе с подметным письмом. Лучшего способа разъярить
его просто нет: для турка самое страшное оскорбление - получить бритую крысу. Тащи
веревки!..
Часа через два, когда уже совсем стемнело, из калитки дома Бажена неслышной тенью
выскользнул оборванец. Под мышкой он держал сверток темного тряпья. Внутри свертка что-то
сдавленно попискивало и скреблось.
- Тихо ты, Кезем! - Оборванец шлепнул тяжелой ладонью по свертку. - Терпи,
недолго осталось.
Свободно ориентируясь в лабиринте узких улочек, он вскоре добрался до усадьбы
Гуссейн-паши и постучал в ворота. Как только за ними раздались тяжелые шаги привратника,
оборванец забросил свой сверток через ограду и пустился наутек.
Гуссейн-паша беседовал со своим старшим сыном Сулейманом, когда до их слуха
донеслись истошные крики привратника, топот многих ног и резкий стук калитки.
- Что там? - недовольно нахмурился паша. - Неужто воры?
- Я узнаю? - немедленно предложил сын.
- Да, и побыстрее возвращайся.
Юноша выбежал из комнаты, и вскоре во дворе стало тихо. Вернулся он явно смущенным,
пряча глаза.
- Мелкое происшествие, недостойное вашего внимания, - поклонился отцу Сулейман.
- Да? - подозрительно прищурился паша. - А почему ты так изменился в лице? Что ты
хочешь скрыть от меня? Отвечай!
- Прошу вас, отец, не настаивайте.
- Вот как? Тогда я сам...
Гуссейн подошел к двери, хлопнул в ладоши и приказал появившемуся слуге объяснить,
что случилось. Бледный слуга молча протянул ему какой-то предмет, замотанный в темное
тряпье.
- Разверни, - брезгливо поморщился паша.
Дрожащей рукой слуга откинул тряпки, и Гуссейн увидел железную клетку, в которой
испуганно металась большая обритая крыса. К кольцу на верху клетки было привязано
запечатанное письмо.
- О! - Паша отшатнулся, словно получил сильный толчок в грудь. Его бледное лицо
потемнело от гнева, а глаза налились кровью. Перекосив от злости рот, он закричал: -
Сулейман! Дай письмо!
Нетерпеливо выхватив его из рук сына, он сломал печать и быстро пробежал глазами по
строчкам. Потом яростно скомкал лист и швырнул на угли, ярко рдевшие в круглой железной
жаровне - Гуссейн любил тепло.
Бумага съежилась, словно готовясь выпрыгнуть на пол, но тут же ярко вспыхнула. Через
минуту от письма остался только ломкий черный пепел да струйка синеватого дыма,
поплывшего к потолку.
- Эту гадость утопи в выгребной яме! - Паша кивнул на клетку с крысой, и слуга
немедленно исчез.
Тяжело дыша и массируя рукой левую сторону груди, Гуссейн начал расхаживать из угла
в угол, бормоча сквозь зубы страшные проклятия всему роду обидчика, призывая на его голову
небесные и земные кары, самые ужасные болезни и несчастья. Сулейман притих в углу, боясь
неосторожным словом вызвать новый приступ гнева. Но паша сам приказал ему подойти.
- Ты видел? - взяв сына под руку, почти простонал он.
- Да, отец.
- Завтра об этом узнает весь Стамбул.
- Нет, отец. Слуги будут молчать.
- Хорошо! Найди способ заткнуть им рот.
- Я сделаю все, как вы хотите. Но скажите, отец, зачем вы сожгли письмо?
Гуссейн засопел и так сжал челюсти, что на скулах вздулись желваки. Лицо исказила
гримаса гнева, зубы заскрипели. Ярость готова была вновь прорваться наружу, однако паша
сумел совладать с собой: незачем подавать сыну дурной пример. Гнев - плохой советчик! К
тому же вспыльчивый человек мало чего сможет добиться в жизни. Он никогда не будет
пользоваться благорасположением других людей, даже если воскресит мертвого. Пусть юноша
учится обуздывать страсти.
- Оно могло попасть в чужие руки, - почти спокойно ответил паша. - А нам это
совсем ни к чему. Теперь ты должен вооружиться терпением и настойчивостью, стать
осторожным и предусмотрительным. Отбери надежных людей, пусть они превратятся в
незримые тени Фасих-бея и каждый день докладывают: где он был, с кем и о чем говорил.
Покупай его слуг, их родных и знакомых, лезь во все щели, подсматривай и подслушивай. Я
хочу все знать об этом кастрате!
Глава 7
Сначала Бухвостов не на шутку рассердился, когда узнал, что в Крыму украли не старого
знатного мурзу, а мальчишку. Пусть он родовит и сын известного ханского вельможи, но какой
от него прок? Что он может знать о замыслах хана Гирея и турок, если по молодости лет
проводил время на охотах и в пирах? Где были глаза питомцев отца Зосимы, или какая
татарская ведьма напустила в них туману, заставив все на свете перепутать? И как быть теперь
- ведь не пошлешь снова казаков к Крым утащить еще одного мурзу? По два раза кряду такое
не удается!
Однако виду, что расстроен, Никита Авдеевич не подал. Только крякнул с досады и
затворился в горнице, велев себя никому не беспокоить. Некоторое время он еще ворчал себе
под нос что-то о сопляках, которым нельзя доверить серьезного дела, и старых дурнях, которые
их пестуют, но гнев быстро осел на дно души, уступив место надежде: что Господь ни сделает,
все к лучшему. И не дано смертному заранее ухватить слабой своей мыслью глубину
провидения, отдавшего в руки лихих казачков не старого Алтын-каргу, а его наследника.
Надо как следует раскинуть мозгами и повернуть все к государевой выгоде. Вести идут
быстро - гонцы летят сломя голову, не зная сна и отдыха, поспевая лишь сменить лошадей, а
татарчонка будут везти долго, есть время подготовиться к встрече. Главное, молодого мурзу
привезли в Азов, а там уже проще...
День догорал, начало смеркаться, по углам горницы легли серые тени. Под образами в
красном углу яркой точкой редел огонек неугасимой лампады, бросая желтоватые блики на
золоченые ризы старинных икон. Поглядев на них, Никита Авдеевич вдруг радостно
рассмеялся, бухнулся перед образами на колени и осенил себя крестным знамением: надоумил
Господь! Дал бы теперь сил и разума свершить все, как задумано!
Зря он гневался на питомцев отца Зосимы, зря ругал их последними словами, - напротив,
они, сами того не ведая, сделали ему неоценимый подарок! С Божьей помощью Бухвостов
будет мудрым, аки змий, хитрым, как лиса, и терпеливым, как девка-кружевница, которая день
за днем, не разгибая спины, плетет замысловатые узоры Так и он, не жалея сил и времени,
будет измышлять все новые и новые хитрости, связывая узелок с узелком. Все одно -
молодому мурзе от него теперь некуда деться! Даже если старый Алтын-карга узнает, где
содержат сына, и начнет переговоры о выкупе, согласиться на них или отказаться вправе только
сам Никита Авдеевич. А он своего не упустит!
Конечно, многие воспротивятся его замыслу, начнут спорить и отказываться, но он их
уломает. В конце концов, можно и власть употребить, а там уж как в пословице: только в горку
тяжело, а под горку санки сами катятся. Ничего, уговорим, улестим, где силой, а где щедрыми
посулами.
Так, а кого же позвать поглядеть на татарчонка и поговорить с ним для первого раза?
Человек тут нужен смышленый, доверенный, которому потом придется в это дело по уши
влезть и не отступаться. Пожалуй, лучше всех подойдет Макар Яровитов. Смекалкой его Бог не
обидел, отваги ему тоже не занимать, проверен много раз в опасности и язык за зубами держит
крепко, даже сильно во хмелю. Бывало, этот боярский сын вылезал невредимым из страшных
передряг, словно мать его в детстве заговорила. Такой быстро поймет, что от него требуется, и
пойдет хоть к черту в зубы. Вот его и позовем...
После весточки от Паршина минула почти неделя, пока довезли до Москвы пленника.
Стоя у открытого окна своего терема, Никита Авдеевич увидел медленно въезжавших во двор
запыленных казаков. Среди них, привязанный к седлу, устало покачивался на лошади стройный
молодой человек в богатой, но грязной татарской одежде.
- Антипа! - не оборачив
...Закладка в соц.сетях
