Жанр: История
Войны
... же язык,
достаточно
варварский. И по внешнему виду они не отличаются друг от друга. Они очень
высокою
роста и огромной силы. Цвет кожи и волос у них очень белый или золотистый и не
совсем
черный, но все они темнокрасные. Образ жизни у них, как у массагетов, грубый,
без
всяких удобств, вечно они покрыты грязью, но по существу они не плохие и совсем
не
злобные, но во всей чистоте сохраняют гуннские нравы. И некогда даже имя у
славян и
антов было одно и то же. В древности оба эти племени называли спорами
("рассеянными"), думаю потому, что они жили, занимая страну "спораден",
"рассеянно",
отдельными поселками. Поэтому-то им и земли надо занимать много. Они живут,
занимая большую часть берега Истра, по ту сторону реки. Считаю достаточным
сказанное
об этом народе. [251]
Собравшись, как сказано выше, анты заставили этого человека признать, как они
хотели,
что он Хильбудий - римский военачальник. Они грозили, что накажут его, если он
будет
это отрицать. В то время, когда все это происходило, император Юстиниан,
отправив
некоторых лиц послами к этим варварам, предлагал им поселиться в древнем городе,
по
имени Туррис, расположенном у самого берега реки Истра. Этот город построил
римский
император Траян, но он уже издавна был покинут, так как местные варвары его
постоянно
грабили. Император Юстиниан соглашался одарить их этим городом и окружающей его
областью, так как искони она принадлежала римлянам, обещает, что будет жить с
ними,
всячески стараясь сохранить мир, и даст им много денег с тем только, чтобы на
будущее
время они клятвенно обещали соблюдать с ним мир и всегда бы выступали против
гуннов,
когда те захотят сделать набег на римскую империю. Варвары все это выслушали,
одобрили и обещали сделать все это. если он восстановит начальником римского
вождя
Хильбудия и даст ему жить вместе с ними, утверждая, как они и задумали, что этот
человек и есть Хильбудий. Возымев надежды на столь высокое положение, уже и сам
этот
человек пожелал быть им и утверждал, что он Хильбудий, римский военачальник.
Его,
отправленного с этой целью в Византию, Нарзес захватил на своем пути.
Встретившись с
ним и найдя, что он обманщик (хотя он говорил на латинском языке и искусно
притворялся, узнав уже наперед многое из того, чем можно было воспользоваться в
качестве примет Хильбудия), он заключил его в тюрьму и принудил рассказать все
дело.
После этого отступления возвращаюсь к продолжению своего рассказа.
15. Император действовал так, как выше было мной сказано. В это время Велизарий
послал в гавань Рима Валентина и одного из своих телохранителей, по имени Фоку,
человека, исключительно хорошо знавшего военное дело, с войском с тем, чтобы они
сторожили укрепление в Порте вместе с тамошним гарнизоном, которым командовал
Иннокентий, и, [252] поскольку им будет возможно, делали набеги и беспокоили
неприятельский лагерь. Войска, посланные Валентином и Фокой, тайно дали знать в
Рим
Бессу, что они собираются двинуться на укрепление врагов для внешнего нападения;
следовало бы, чтобы он, выбрав в Риме самых воинственных из воинов, как только
заметит их нападение, бегом бросился им на помощь с тем, чтобы они вместе могли
совершить против варваров что-либо великое. Но Бессу это было совсем не но душе.
Поэтому, когда Валентин и Фока с пятьюстами воинов, сделав неожиданное нападение
на
неприятельский лагерь, немногих из них убили и когда шум, возникший там, быстро
дошел до осажденных, все-таки никто не вышел из города Вследствие этого
нападающие
стремительно возвратились в гавань, не испытав никаких неприятностей, совершенно
невредимыми. Послав к Бессу, они спрашивали его, что за ненужная боязливость
напала
на него; заверяя его, что в скором времени они сделают на врагов второй набег,
убеждали
его. чтобы и он в надлежащее время сделал на варваров нападение всеми своими
силами.
Но он тем не менее все так же решительно отказывался сражаться с врагами и
выходить
из укреплений. Тем не менее Валентин и Фока со своими приближенными и с более
многочисленным войском собирались напасть на неприятелей и уже готовились к
этому.
В это время какой-то солдат из бывших под начальством Иннокентия пришел в
качестве
перебежчика к Тотиле и объявил ему, что на следующий день на них будет сделано
нападение из Порта. Поэтому Тотила в местах, которые он нашел для этого
подходящими,
успел заранее поставить в засаду храбрых и сильных воинов. Когда на следующий
день
Валентин и Фока со своими войсками наткнулись на них, они потеряли очень многих
из
своих и погибли сами. Лишь очень немногие с большим трудом бежали и прибыли в
Порт.
В это время Вигилий, римский архиерей, пребывавший и Сицилии, наполнив очень
много
кораблей хлебом, послал его к своим, думая, что тем или другим способом
перевозящие
[253] сумеют доставить его в Рим. И вот эти корабли плыли к римской гавани;
заметив
это, враги, опередив их на очень короткое время, оказались в гавани; они
скрылись там за
стенами, чтобы, как только суда пристанут, без всякого труда овладеть ими.
Бывшие в
гарнизоне Порта, увидев это, поднялись на укрепления и, размахивая одеждами,
хотели
дать знать бывшим на кораблях не плыть дальше, а повернуть в другое место, куда
придется. Но плывущие не понимали, что делают эти воины; они думали, что
находящиеся в Порте римляне радуются и зовут их пристать к гавани, так как ветер
был
попутный, то они быстро пристали к гавани. На этих кораблях плыло много римлян,
в том
числе епископ Валентин. Выйдя из засад, варвары овладели всеми кораблями, так
как
никто им не сопротивлялся. Взяв в плен живым епископа, они привели его к Тотиле,
всех
же остальных они перебили и, таща на буксире корабли с грузом, удалились. Тотила
стал
допрашивать священника, стараясь узнать, что ему хотелось, но, признав, что он
говорит
совершенную неправду, отрубил у него обе руки. Такой результат имело все это
дело. В
это время окончилась зима, и с ней закончился одиннадцатый год войны, которую
описал
Прокопий.
16. Римский архиепископ Вигилий, вызванный к императору в Византию, отправился
туда из Сицилии; вследствие этого ему пришлось долгое время провести на этом
острове.
За это время римляне, осажденные в Плаценции, уже давно лишенные всех
необходимых
запасов, прибегли к безбожному питанию, принуждаемые к этому голодом, а именно -
они поедали друг друга. Поэтому они по договору добровольно сдались сами и сдали
город готам. Вот что случилось здесь, да и в Риме, уже осажденном Тотилой, был
полный
недостаток во всем необходимом. Среди римских священнослужителей был некто, но
имени Пелагий, по занимаемому положению дьякон; пробыв долгое время в Византии,
он
стал очень близким другом императора Юстиниана и незадолго перед тем с большими
деньгами прибыл в "Рим. Во время этой осады людям [254], нуждающимся в
продовольствии, он раздал много денег; пользуясь и прежде большой славой среди
италийцев, он, естественно, приобрел еще большую известность за свое
человеколюбие.
Так как римляне терпели невероятные мучения от голода, они умоляют Пелагия пойти
к
Тотиле и добиться от него перемирия на несколько дней с тем, чтобы, если за
время этого
перемирия к ним не придет никакой помощи из Византии, добровольно по договору
сдаться и передать город готам. С таким поручением Пелагий прибыл к Тотиле.
Тотила
встретил его с большим уважением и почетом и первый обратился к нему с такими
словами: "У большинства варварог;, я даже скажу у всех, есть закон уважать
личность
посла; я же лично людей, ведших достойный образ жизни, каким являешься ты,
искони
старался особенно чтить. Но уважение и оскорбление по отношению к послу
выражается
не почтительным выражением лица и не красноречием и важностью речей со стороны
тех, кто их принимает, но правдивостью по отношению к нему или, наоборот, речами
нездоровыми, внутренне извращенными. Исключительное уважение высказывается тому,
кому прямо открываются мысли в правдивых словах, и с этим отпускают ею,
наоборот,
наибольшее оскорбление терпит тот посол, который уходит, услыхав притворные и
обманчивые речи. Во всем, о чем ты будешь просить нас. Пелагий, ты не получишь
от нас
отказа, кроме трех пунктов. И тебе нужно всячески остерегаться касаться их и
стараться
обойти их молчанием, чтобы, оказавшись сам виновным в том, что не получил от нас
согласия на свои просьбы, ради которых ты пришел сюда, ты не возложил бы вины за
это
на нас. Просить о том, что не соответствует настоящему положению дел, по большей
части значит не добиться никакого успеха. Я предупреждаю, чтобы ты не
ходатайствовал
ни за кого из сицилийцев, не говорил ни о римских укреплениях, ни о рабах,
перешедших
па нашу сторону Для готов невозможно ни оказать пощаду кому-либо из сицилийцев,
ни
разрешить остаться этим стенам, ни позволить, чтобы рабы, которые [255] воевали
в
наших рядах, стали снова рабами своих прежних господ. Чтобы не показалось, что
эти
моменты мы выставляем совершенно неосновательно, я тотчас же точно перечислю
тебе
причины такого отношения и тем самым уничтожу всякое подозрение в нашем
легкомыслии. Этот остров Сицилия был с древних времен богат и денежными доходами
и
изобилием пледов, росших там в большом количестве и различных видов, так что их
не
только хватало для живущих там, но и вы, римляне, ввозили их себе оттуда, и этот
ежегодный ввоз был достаточен для вас. Поэтому с самого начала римляне просили
Теодориха не ставить там больших гарнизонов, чтобы не причинить этим ущерба их
свободе или другому их благополучию. При таком положении дел к Сицилии пристал
неприятельский флот и войско, ни количеству людей, ни в другом каком-либо
отношении, не равносильные нам в военном отношении. Увидя этот флот, сицилийцы
не
донесли об этом готам, не заперлись в своих укреплениях, не решились в чем-либо
другом
оказать сопротивление врагам, по со всей готовностью раскрыли ворота городов и
приняли неприятельское войско с распростертыми объятиями, как самые неверные
рабы,
выжидавшие уже давно удобного случая, чтобы бежать из-под власти хозяев и найти
себе
каких-либо новых неизвестных господ. Двигаясь оттуда, как из какою-либо
укрепления,
враги без груда захватили всю остальную Италию и завладели вот этим Римом, ввезя
сюда
из Сицилии такое количество запасов, что их хватило всем римлянам, чтобы
выдержать
годовую осаду. Таковы наши отношения к сицилийцам; невозможно поэтому готам
чувствовать к ним сожаление, так как тяжесть обвинений уничтожает чувство
жалости к
совершившим преступление. Что же касается этих стен, то враги, запершись внутри
их,
решили совершенно не выходить на равнину и не вступать с нами в бой; действуя
хитростями и проволочками, они изо дня в день тянут время, обманывая готов, и
совершенно против всякого человеческого смысла стали господами наших владений.
Чтобы в будущем этого не [256] испытать, нам нужно принять меры. Те, кто один
раз
ошибся и потом опять впал в то же самое тяжелое положение, не приняв во внимание
несчастья, хорошо знакомого им уже по опыту, должны считать, что это не
противодействие судьбы. но что это, конечно, глупость тех, которые попали в
такое
положение. Надо прибавить, что уничтожение стен Рима при несет пользы больше
всего
нам. Ведь в дальнейшем вы побудете подвергаться осаде то со стороны одних, то со
стороны других и не будете лишены возможности пользоваться продовольствием; вы,
таким образом, не будете осаждены нападающими, но те и другие будут подвергаться
опасностям в открытых боях друг с другом, и вы без всякой опасности для себя
будете
наградой для победителя. Что же касается рабов, перешедших на нашу сторону, то о
них я
скажу одно: если бы тех, которые стали в одни ряды с нами против врагов и
получили от
нас обещание, что они никогда не будут возвращены своим прежним господам, мы
решили теперь возвратить вам. то и с вашей стороны мы не будем иметь доверия.
Невозможно и недопустимо, чтобы тот, кто нарушил свое слово в отношении лиц
самого
несчастного положения, мог обнаружить твердость своих убеждений в отношении
коголибо
другого, но со стороны всех, с кем ему придется сталкиваться, он будет
всегда
чувствовать на себе их недоверие за свое предательство, являющееся характерным
признаком его природы".
Так сказал Тотила. Пелагий на это ему ответил: "Сказав вперед, о благороднейший,
что
ты высоко уважаешь лично меня и звание посла, ты поставил меня в положение
самого
презренного человека. Решает нанести оскорбление человеку, расположенному к нему
и
облеченному званием посла, я по крайней мере полагаю, не тот, который хочет бить
его
по щекам или применить к нему другие насмешки и издевательства, но тот, который
вперед уже решает отпустить его от себя без всякого результата. Ведь не для
того, чтобы
получить какую-либо почесть от тех, кто их принимает, люди обычно берут на себя
обязанности посла, но чтобы, добившись чего-либо хорошего [257] для пославших
их, с
этим вернуться. Так что больше пользы, если, подвергшись сначала поношению, всетаки
добиться чего-нибудь из того, ради чего они пришли, чем, наслушавшись весьма
лестных
слов, вернуться, нe выполнив ничего, на что надеялись. Во-первых, я не знаю, о
чем из
всего того, что ты сказал, могу я просить тебя переменить мнение. Зачем своими
просьбами буду я надоедать тому, кто, раньше чем выслушав оправдание, отказал в
своем
согласии? А затем я не могу умолчать, что ты совершенно ясно показал, какую
милость
хочешь ты оказать римлянам, поднявшим против тебя оружие, если ты по отношению к
сицилийцам, никогда не выступавшим против тебя с оружием в руках, решил проявить
такую непримиримую вражду. Поэтому я, оставив намерение умолять тебя, цель
своего
посольства обращу к богу, который воистину на тех, кто презрел просьбы
умоляющих,
всегда обращал свое отмщение".
17. Сказав это, Пелагий удалился. Когда римляне увидали. что он вернулся к ним.
не
добившись ничего, они почувствовали себя в безвыходном положении. С каждым днем
усиливавшийся голод заставлял их делать ужасные поступки. Так как у воинов еще
не
совсем истощились запасы, то они еще держались. Поэтому все римляне, собравшись
вместе, пошли к начальникам императорского войска, Бессу и Конону, и, заливаясь
слезами, со стенаниями сказали следующее: "Мы видим, о вожди, что в данный
момент
мы дошли до такого состояния, что если бы мы решились совершить против вас
какоелибо
безбожное дело, то никто не бросил бы в нас упрека с обвинением в этом.
Непреодолимая сила необходимости уже заключает в себе оправдание Ныне, не имея
возможности защитить себя на деле, мы пришли к вам, чтобы хоть на словах
объяснить
вам свое несчастие и оплакать его. Выслушайте же нас с кротостью, не возмущаясь
дерзостью наших речей, но принимая во внимание силу нашего страдания. Тот, кто
принужден потерять надежду на спасение, в дальнейшем пе может соблюдать приличия
ни в словах своих, ни в действиях.
Считайте, о военачальники, что мы не римляне, не родственны вам по племени, но
живем
и пользуемся одинаковым правлением, что мы сразу не приняли с полной готовностью
императорского войска, не считайте, что с самого начала были вашими врагами, что
мы
подняли против вас оружие, а затем. побежденные в бою, стали в силу закона войны
вашими военнопленными рабами. Так дайте же вашим пленникам пищу нс в
соответствии
с нашими потребностями, по в размерах, достаточных, чтобы остались живы для
того,
чтобы уцелевши, мы в свою очередь могли вам отслужить так, как следует рабам
служить
своим хозяевам. Но если это для вас трудно, хотя бы вы этого и желали, (По
другим
чтениям: "если это для вас не легче или вы этого не желаете делать"). то сочтите
справедливым отпустить нас из-под вашей власти; вы выгадаете в том, что вам не
придется трудиться над нашим погребением. Но если и этот выход не
предоставляется
нам, сочтите нужным убить нас и не лишите. нас достойной кончины и не отнимите у
нас
завидной смерти сладчайшей из всех, но одним этим деянием освободите pимляп от
бесчисленных бедствий". Услыхав это, Бесс и его приближенные сказали, что дать
им
продовольствия они не могут, что убить их было бы противно божеским законам,
однако
отпустить их небезопасно. Они утверждали, что Велизарий и войско из Византии
вот-вот
должно прийти. С такими словами ободрения они их отпустили.
При дальнейшей задержке голод еще более усиливался обращаясь в великое бедствие;
он
заставил прибегнуть к формам пищи странным и противоестественным. Прежде всего
Бесс и Конон, которые стояли во главе римского гарнизона (у них было отложено
много
хлеба в стенах Рима), и солдаты урезая от своего обычного пайка, продавали этот
хлеб
богатым римлянам за большие деньги: цена медимна (около сорока пяти литров) была
семь золотых. Но те, которые в своей домашней жизни не были настолько богаты,
чтобы
иметь средства питаться столь дорогой едой, купив за четвертую [259] часть этой
цены
полный медимн отрубей, питались этим, так как нужда сделала даже это питание
желанным и роскошным. Быка, которого щитоносцы Бесса, выйдя из города, могли
захватить, они продавали римлянам по пятьдесят золотых. У кого падал конь или
случалось что-либо подобное, того считали самым счастливым человеком, потому что
он
мог роскошествовать, питаясь мясом павшего животного. Вся же остальная масса
народа
питалась только крапивой, которой много росло вокруг укреплений повсюду, и в
развалинах и пустырях города. А чтобы эта трава не обжигала им губ и глотки. они
ели ее,
хорошо проваривши. До тех пор пока у римлян были золотые монеты, они, как
сказано,
покупали хлеб и отруби и спасались от голода; когда же у них не стало золота,
они стали
выносить на рынок все движимое имущество и весь свой скарб меняли на ежедневное
питание. В конце концов, когда и солдаты императора уже не имели хлеба, который
бы
они могли продавать римлянам (только у Бесса его оставалось еще немного), все
обратились к крапиве. Так как такое питание было для них недостаточно, а иные и
этим
не могли напитаться досыта, то по большей части они худели телом, цвет кожи
делался
вскоре синим, и они становились совершенно похожими на привидения. Многие из
них,
еще двигавшиеся и на ходу жевавшие крапиву, внезапно умирали и падали на землю.
Они
уже поедали друг у друга экскременты. Многие под давлением голода сами на себя
накладывали руки, так как не могли уже найти ни собак, ни мыши, ни трупа другого
какого-либо животного, которым бы они могли питаться. Был тут некий римлянин,
отец
пятерых детей. Окружив его и хватая его за платье, дети просили у него нищи.
Тогда он,
не издавая ни единого стона и не показывая волнения, но твердо, глубоко скрыв
свое
страдание, велел детям следовать за собой, как будто он собирался дать им есть.
Когда он
пришел на мост Тибра, то повязав себе на лицо гиматий и закрыв им лицо, он
бросился с
моста в воды Тибра на глазах у своих детей и тех римлян, которые там были. В
дальнейшем императорские [260] военачальники, беря и за это деньги, выпустили из
города тех римлян, которые хотели удалиться оттуда. В Риме осталось немного; все
остальные бежали кто куда мог. Многие из них, так как силы их были раньше
подорваны
голодом, во время плавания или двигаясь сухим путем умирали. А многие на пути
были
захвачены неприятелями и уничтожены. Такова была жестокая судьба, до которой
дошел
сенат и римский народ.
18. Когда войско под начальством Иоанна и Исаака прибыло в Эпидамн и соединилось
с
Велизарием, то Иоанн предложил, чтобы все войско, переплыв залив, сухим путем
шло к
Риму, вместе претерпевая все, что выпадет на долю; но Велизарий признал это
невыгодным и указал, что будет больше пользы плыть прямо к местам около Рима.
Если
идти пешим строем, то потратится больше времени и, конечно, встретятся
затруднения.
Он велел, чтобы Иоанн, двигаясь через Калабрию и тамошние племена, прогнал
оттуда
варваров, бывших в очень небольшом количестве, и, подчинив власти императора все
местности, прилегающие к Ионийскому заливу, отправился к Римской области и
соединился гам с ним. В эти же места он имел в виду плыть и сам с остальным
войском.
Он думал, что при тех гяжелых условиях, в которых находятся осажденные римляне,
самое
короткое промедление, естественно, может принести делу непоправимый вред. Если
же
плыть при попутном ветре, то он будет в состоянии пристать к римской гавани уже
на
пятый день, а если идти пешим строем из Дриунта (Гидрунта), то едва ли на
сороковой
день можно добраться до Рима. Дав такие поручения Иоанну, Велизарий двинулся
оттуда
со всем флотом. Встретив сильный ветер, он пристал к Дриунту (Гидрунту). Заметив
это,
готы, которые были заняты осадой здешнего гарнизона, сняв ее, тотчас же
отправились к
городу Брундузию, отстоящему от Дриунта (Гидрунта) на расстоянии двух дней пути;
он
лежал у моря и не имел укреплений. Они полагали, что Велизарий тотчас перейдет
через
пролив в этом месте, и дали знать Тотиле о [261] положении дела в данный момент.
Он
тотчас привел все войско в боевую готовность, как будто собираясь выступить
против
врагов, а готам в Калабрии он велел, насколько у них будет сил, сторожить
проход. Когда
же Велиэарнй, воспользовавшись попутным ветром, отплыл из Дриунта (Гидрунта)
готы,
успокоившись, стали менее бдительны и не так старательно сторожили, оставаясь в
Калабрии, а Тотила, оставшись на месте, еще более тщательно сторожил подходы к
Риму,
чтобы не удалось ввезти туда продовольствия. Он придумал устроить на Тибре
следующее
сооружение. Выбрав место, где река течет наиболее узким руслом, приблизительно
от
города на расстоянии стадий девяносто, он положил через реку очень длинные
балки,
достающие с одного берега до другого, сделав своего рода мост. Выстроив на том и
на
другом берегу две деревянные башни, он поместил в них гарнизон из сильных и
смелых
воинов, чтобы ни на баржах, ни на других судах, идущих снизу, из Порта нельзя
было
пройти в город.
В это время Велизарий пристал к римской гавани и ожидал прибытия войска с
Иоанном.
Между тем Иоанн переправился в Калабрию, причем готы, которые собравшись около
Брундузия, как сказано выше, сидели там без дела, совсем не заметили его
перехода.
Захватив на пуги двух неприятелей, шедших для разведки, одного из них он тотчас
же
убил, другой же, обняв его колени, просил оставить ему жизнь. "Я, - говорил он,
- буду
небесполезен тебе и римскому войску". На вопрос Иоанна чем, в случае если он его
пощадит, он думает когда-либо быть полезным римлянам и ему, этот человек обещал
устроить так, что он нападет на готов тогда, когда они меньше всего этого
ожидают.
Иоанн сказал ему, что он не отказывает ему в его просьбе, но что прежде всего он
должен
показать, где у них пасутся кони. Варвар согласился и на это и пошел вместе с
ними.
Захватив пасущихся коней неприятеля (а этих коней было много и были они хороши),
все,
бывшие пешими в войске Иоанна, сели на них верхом. Затем они во весь опор
бросились
на лагерь неприятелей. Варвары, пораженные [262] внезапным нападением, были
захвачены невооруженными и совершенно неготовыми; многие, забывшие о вся кой
доблести, были здесь уничтожены, и лишь немногие, ус певшие бежать, добрались до
Тотилы. Иоанн, обратившись к калабрийцам с увещаниями и ласковыми речами, всех
их
снова сделал сторонниками императора, обещая, что много xорошего будет им от
императора и от римского войска. Выступив возможно скорее из Брундузия, он
захватил
город по имени Канузий, который расположен в центре Апулии и отстоит от
Брундузия
на пять дней пути к западу по направлению к Риму. На расстоянии двадцати пяти
стадий
от этого Канузия отстоят Канны, где, говорят, в давние времена Ганнибал
начальник
ливийцев, нанес римлянам жестокое поражение.
Тут некий Туллиан, сын Венанция, родом римлянин имевший большую силу среди
бруттиев и луканцев, явившись к Иоанну, обвинял войско императора за совершенные
им.
прежде несправедливости против италийцев; он утверждал что если в будущем они
будут
относиться к населению с известным доброжелательством, то бруттии и луканцы
отдадут
себя в их руки и, вновь подчинившись императору, будут платить подати так же,
как они
это делали и раньше. Не по доброй воле, говорил он, перешли они на сторону
варваров, и
тем более ариан, но главным образом под влиянием, с одно. стороны, насилия
врагов, а с
другой - из-за обид от императорского войска. Когда Иоанн дал ему твердое
обещание,
что в дальнейшем италийцы увидят от них во всем только одно хорошее, Туллиан
стал его
спутником. Благодаря этому воины уже не проявляли никакого недоверия к
италийцам, и
большая часть местечек, лежащих по Ионийскому заливу, стала им дружественной и
подчинилась власти императора.
Когда об этом услыхал Тотила, то он, отобрав триста готов, послал их в Капую. Он
дал
приказ, чтобы они, как только увидят, что войско, шедшее с Иоанном, направилось
к
Риму, следовали за ним, не подавая никакого вида; все остальное будет уже его
заботой.
Вследствие этого Иоанн, испугавшись [263] как бы ему не попасть в какое-либо
окружение врагов, не пошел к Велизарию, а удалился к бруттиям и луканцам. В
числе
готов был некто Рецимунд, муж знатный и прославленный, которого Тотила поставил
во
главе войск, охранявших Бруттии; с ним были готы, несколько римских воинов и
мавританских перебежчиков для того, чтобы охранять пролив Сциллы и тамошний
берег,
так чтобы ни оттуда никто не мог переправиться в Сицилию, ни из Сицилии никто не
мог
беспрепятственно переправиться сюда. На это войско Иоанн па-пал между Рейдом и
Вибоном; нападение было неожиданным, раньше чем пришло какое-либо известие о его
движении; пораженные внезапностью появления, забыв о всякой храбрости, они
тотчас
же обратились в бегство. Они бежали на гору, которая высится здесь, трудно
доступную и
обрывистую. Иоанн преследовал их и, нагнав неприятелей на склоне горы, когда они
еще
не укрепились в трудно проходимых местах, вступил с ними в бой. Римляне бывшие с
готами, и маврусии отчаянно защищались, но Иоанн почти всех их перебил, а
Рецимунд и
остальные готы сдались ему
...Поділитися у соцмережах
