Жанр: История
Войны
Кесарийский Прокопий | ????????? ??i??????
ВОЙНЫ
Проект "Военная литература": militera.lib.co.ua
Издание: см. ниже
Оригинал: см. ниже
Книга в сети: militera.lib.co.ua/h/caesariensis/index.html
Иллюстрации: нет
Источник: Восточная литература (vostlit.narod.ru)
OCR, правка: [1] Каюмов И.; [2] Thietmar
Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru)
{1}Так помечены ссылки на примечания.
[1]Так помечены номера страниц.
(1)Разбиение на условные фрагменты.
[1] Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. - М.: Наука. 1993. / Перевод, статья,
комментарии А. А. Чекаловой /// Caesariensis Procopii. Opera omnia / Rec. J. Haury, G. Wirth. Lipsiae, 1962-1963. Vol 1: De Bello
Persico, De Bello Vandalico; Vol. 3: Historia arcana. /// ????????? ??i??????. ???? ??? ???????. ????? ??????-????????.
???????? Перевод выполнен по изданию: Procopii Caesariensis Opera omnia / Rec. J. Haury, G. Wirth. Lipsiae, 1962-1963. VoL
1:De Bello Persico, De Bello Vandalico; Vol. 3: Historia arcana. [Византийские термины в имена собственные передавались по
Рейхлиновой системе, за исключением слов, прочно вошедших в обиход в варианте Эразмовой системы. Римские термины и
имена собственные переводились согласно правилам, принятым при передаче латинских слов на русский язык.]
[2] Кесарийский П. Война с готами. О постройках. - М.: Арктос. 1996. / Пер. Кондратьев С.П.
Из предисловия: Первые две книги "Войн" объединены под названием "Война с персами". Основная тема произведения -
взаимоотношения Византии и Ирана в VI в. Главный театр военных действий в "Войне с персами" - Месопотамия и
Закавказье. "Война с вандалами", объединяющая третью и четвертую книги "Войн", посвящена отвоеванию византийцами
Северной Африки. По своей теме, манере исполнения и композиции "Война с вандалами" примыкает к первым двум книгам
"Войны с готами" (третьей части эпопеи "Войн", охватывающей V - VIII книги всего произведения), вместе с которыми она как
бы составляет единое историко-литературное произведение. Несколько обособленное от остальных четырех книг Прокопиевых
"Войн" (т. е. двух книг "Войны с персами" и третьей-четвертой книг "Войны с готами"), оно вместе с тем не нарушает
целостности всего исторического труда.
С о д е р ж а н и е
Прокопий Кесарийский: личность и творчество (А.А. Чекалова)
Война с персами
Книга I (1)
Книга II (2)
Война с вандалами
Книга I (3)
Книга II (4)
Война с готами
Книга I (5)
Книга II (6)
Книга III (7)
Книга IV (8)
Примечания
Прокопий Кесарийский: личность и творчество
(А.А. Чекалова)
1 апреля 527 г., за три дня до Пасхи, когда, по византийскому обычаю, не полагалось ни
приветствовать, ни воздавать почести кому бы то ни было, выходец из крестьян Флавий
Петр Савватий Юстиниан и его жена Феодора, в прошлом куртизанка, были
провозглашены соправителями дряхлеющего императора Юстина I, дяди Юстиниана по
матери{*1}. Через четыре месяца Юстин умер, и началось долгое, насыщенное
значительными событиями, исполненное внешнего блеска правление одного из самых
прославленных византийских императоров{*2}.
Выросший в сильно романизированной провинции Иллирик, с детства говоривший на
латинском языке, Юстиниан всю свою жизнь оставался скорее римлянином, нежели
греком. Его взоры постоянно были устремлены на Запад, и мысль о возрождении былого
величия и мощи Римской империи не давала ему покоя. Он мечтал о славе римских
цезарей.
Достигнув императорского престола, он тотчас приступил к осуществлению широкой
программы мероприятии, направленных на укрепление престижа империи и
императорской власти, добившись на этом пути столь существенного успеха в некоторых
сферах своей деятельности, что это не могло не наложить заметный отпечаток на все
последующее развитие Западной и Восточной Европы. Именно при Юстиниане была
проведена известная кодификация римского права и обрел свою жизнь "Свод
гражданского права", который подвел итог всему законодательству Римской империи.
Две характерные черты этого знаменитого юридического памятника: воплощенная в нем
идея сильной центральной власти и детально разработанное право частной
собственности - обеспечили ему вначале пристальное внимание со стороны
средневековых европейских юристов и рецепцию при его посредстве положений
римского права королевским законодательством в период развитого феодализма, а
впоследствии - роль одного из источников для Кодекса Наполеона, образцового свода
законов буржуазного общества, да и для всего современного права в целом.
У народов Восточной Европы на долгое время остались в памяти деяния "царя
Юстиниана" - от его церковной политики до осуществленного при нем обширного
строительства по всей территории империи, когда был создан, в частности, один из
шедевров мировой архитектуры - храм Св. Софии в Константинополе. Наконец, в
результате активной внешней политики Юстиниану удалось вновь объединить
распавшуюся в 395 г. на Западную и Восточную половины Римскую империю и сделать
Средиземное море внутренним морем державы.
Все это невозможно было бы осуществить, не обладай честолюбивый и властный
Юстиниан удивительным даром - умением окружить себя талантливыми людьми. Его
помощником по юридической части был образованнейший законовед Трибониан{*3}, его
главным министром являлся Иоанн Каппадокийский{*4}, хотя и не блиставший
образованностью и хорошими манерами, но обладавший острым умом и способностью
найти выход из любого самого сложного положения; его главнокомандующим на
важнейших для империи театрах военных действий был искусный полководец Велисарий
и, наконец (по прихоти ли судьбы или благодаря тому же умению разглядеть талант и
дать ему возможность проявить себя с наибольшей для императора выгодой), запечатлеть
его правление для потомков выпало на долю одного из наиболее ярких историков
Византии - Прокопия из Кесарии. Возвышаясь над всеми летописцами ранней Византии,
Прокопий стоит в одном ряду с Фукидидом, Геродотом и Полибием{*5}, а его роль для
наших представлений о византийской цивилизации VI в. столь же огромна, сколь и
значение Тацита для изучения Римской империи I в.
Эллинизированный сириец, Прокопий родился около 500 г.{*6} в административном
центре Палестины Кесарии, цветущем торговом городе, где помимо других
достопримечательностей имелась еще и хорошая риторическая школа. Византийцы
считали Прокопия прекрасно образованным человеком, и младший его современник
Агафий сказал о нем, что он "перерыл всю историю"{*7}.
Эта оценка и реальные знания Прокопия дают нам любопытную возможность уяснить
себе тот круг исторических сведений, который, по представлениям византийцев VI в.,
давал его обладателю право считаться прекрасным знатоком истории.
Творчество Прокопия позволяет заключить, что он знал (и знал прекрасно) Гомера,
Фукидида, Геродота, Ксенофонта и других античных авторов. Осведомлен он был и в
истории Греции классического периода. Описывая, например, Фермопилы, ои нисколько
не сомневается в том, что его читателю известно о Леониде и трехстах спартанцах,
погибших, защищая Фермопилы от персов{*8}. Вместе с тем создается впечатление, что
более близкую по времени римскую историю он знал гораздо слабее. Так, описывая
продвижение византийского войска в ходе воины с готами к городу Беневенту, где в 275 г.
до н. э. римляне одержали победу над Пирром, историк не говорит ни слова об этом
событии, важном для римской истории (и для истории самого города, который именно в
связи с этой победой был переименован из Малевента в Беневент), но пускается в долгий
рассказ о том, как Диомед, сын Тидея, основал этот город{*9}. Он упоминает о доме
Саллюстия в Риме{*10}, но не ясно, в какой степени он знал творчество этого писателя.
Но с "Энеидой" Вергилия он, по-видимому, был знаком, и вообще был достаточно
начитан в греческой и римской мифологии. Правда, и здесь не обошлось без курьезов, ибо
храм Артемиды Таврической он при составлении "Войны с персами" локализовал в горах
Тавра в Армении (у реки Евфрат){*11}. И лишь когда он работал над последней книгой
"Войн" (она увидела свет в 553 г.), ему стало известно, что жертвенник Артемиды
находился в Таврике, т. е. в Крыму{*12}.
Но все же, если мир античных богов, Геракла и кентавров для него вполне привычен и
знаком, то эпоха после Александра Македонского вплоть до середины V в. была для него
далеким и неясным прошлым.
Так обучали в риторических школах Византии, где внимание было сосредоточено прежде
всего и главным образом на Гомере и классических авторах. Потому-то и писал Прокопий
в архаико-аттической манере, принятой среди образованной византийской элиты.
В науке за Прокопием достаточно прочно закрепилось звание консервативно
настроенного аристократа, принадлежавшего к старой, восходящей к римским временам,
сенаторской знати{*13}. Этой устоявшейся точке зрения нам хотелось бы
противопоставить некоторые вполне очевидные факты, свидетельствующие об ином
круге, в котором сформировалось мировосприятие историка. В первую очередь сюда
следует отнести представления самого Прокопия о знатности. В сочинениях историка
встречаются весьма разнообразные термины, обозначающие ранневизантийскую
аристократию. Это "благородный" (?? ???????){*14}, "славный родом" (?????
??????){*15}, "благородный по отцу" (????????){*16}, ?? "славнейший"
(?????????????){*17}, "лучший" (???????){*18}, "сенатор" (о ?? ????????? ??????){*19},
"первый саном" (? ?? ??????? ??????){*20}, "именитый (пользующийся почетом)"
(???????){*21}, "влиятельнейший" (???????????){*22}
Прокопий, как видно, отличает в ранневизантийском обществе в качестве его верхов
людей, благородных по рождению (причем некоторые могли быть благородными лишь со
стороны отца), лиц, входящих в состав сената, отличающихся высотой званий, а также
видных по положению, влиятельных, лучших. Вполне естественно возникает вопрос,
совмещались ли, по Прокопию, эти качества в одном лице, и если нет, то кому среди
перечисленных категорий лиц он отдает предпочтение.
Б. Панченко, в свое время наиболее тщательно изучивший вопрос о социальных взглядах
историка, считал, что он наделял богатством, родовитостью, сановностыо и
влиятельностью одних и тех же людей - высшее сословие империи, именуемое
сенатом - ? ????????? ?????{*23}. Однако терминологический анализ сочинений
Прокопия приводит нас к выводу, что родовитость и сановность далеко не всегда
сочетались в тех, о ком он упоминает в своих трудах. Примеры, подобные Мамиану из
Эмесы, который был патрикием и в то же время отличался знатностью рода (?????
???????), обладая при этом и большим богатством{*24}, крайне редки, если не сказать
единичны. Уже само выражение "был из числа секаторов в хорошего рода",
употребленное им по адресу военачальника Ливии Ареовинда{*25}, свидетельствует о
том, что сенатор и родовитый аристократ для Прокопия отнюдь не синонимы.
Любопытно и другое - само понятие родовитости у Прокопия достаточно своеобразно
для человека, которого принято считать выразителем интересов консервативных кругов
старой сенаторской аристократии, ибо в отличие, например, от своего современника
Иоанна Лида{*26} он относит понятие "благородный" не к лицам с пышной
родословной, а всего лишь к тем, чьи недавние предки, достигнув высокого положения в
имперской администрации, получили за это тот или иной высокий титул. Так, он считает
родовитым (????? ?????) императора 467-472 гг. Анфимия{*27}, хотя дед того происходил
из семьи колбасника{*28}.
Показательно, что понятие родовитости у Прокопия распространяется даже на варваров, в
частности, вандалов. Повествуя о бедственном положении Гелимера, он например,
Говорит, что вместе с царем вандалов трудности терпело его окружение, состоявшее из
его племянников, детей двоюродных братьев и сестер и "других благородных
вандалов"{*29}. Упомянутый выше термин "благородный по отцу" Прокопий также
использовал по отношению к варвару - предводителю герулов Фаре{*30}.
Конечно, на страницах сочинений Прокопия встречается истинно родовитая знать, но
это - провинциальная муниципальная аристократия, например, Анатолий из Аскалона,
первым значившийся в городских таблицах{*31}, Мамилиан из Кесарии, отпрыск
славнейшего рода{*32}. Отдавая должное этой знати, Прокопий вместе с тем не
испытывает чувства негодования или протеста, когда представители ее оказываются на
весьма низких постах, как это случилось со "славным родом" Иосифием, писцом
придворной стражи в Карфагене{*33}.
Характерно и другое. Говоря об аристократах того или иного города, Прокопий
акцентирует внимание не столько на их родовитости, сколько на их значительности, о
чем свидетельствуют термины "именитый" (???????){*34}, "славнейшие"
(?????????????){*35}, "влиятельнейшие" (???????????){*36}. А к этой группе можно
отнести и чиновную знать провинций - так называемых honorati.
Равным образом и в общеимперском масштабе знатность положения играет для Прокопия
весьма существенную роль, и такие понятия как "сенатор"{*37}, "первый саном"{*38}
значат в его глазах не меньше, если не больше, чем родовитость. Так, рассказывая о
полководце Вузе, готе по происхождению, попавшем в сенат благодаря воинским
заслугам и, следовательно, являвшемся аристократом в первом поколении, Прокопий с
возмущением пишет о том, как он, обладатель консульского звания, был заточен в
подземелье и там бесследно пропал{*39}. В другой раз Прокопий порицает Феодору за
то, что она обошлась как с рабом с возведенным в консульское звание пасынком
Велисария Фотием{*40}, который, по словам самого же Прокопия, был человеком весьма
низкого происхождения: отец его был безродным бедняком, а мать, родившись от
проститутки при цирке, сама смолоду была блудницей{*41}.
Рассказав всю подноготную о происхождении Юстиниана, подробно и с насмешкой
описав его дядю Юстина, простого иллирийского крестьянина{*42}, Прокопий вместе с
тем убежден, что, став императором, Юстиниан мог избрать себе в супруги из всей
Римской державы женщину, которая по происхождению своему "была бы наиболее
благородной"{*43}.
Антиподом Юстиниана в сочинениях Прокопия является не человек с древней
генеалогией, а член той же самой фамилии - полководец Герман, достигший, по словам
Прокопия, вершин добродетели{*44}.
Весьма показателен для представления Прокопия о знатности пример Иоанна
Каппадокийского, к которому он относится с особой ненавистью, возможно, потому, что
тот, будучи худородным выскочкой, малограмотным, сумел подняться до самых высоких
должностей и званий, в то время как сам Прокопий, столь прекрасно образованный, был
лишь советником Велисария. Когда же Иоанна после его смещения с должности
подвергли физическому наказанию, Прокопий с возмущением пишет: "Этого человека,
бывшего столь могущественным эпархом, причисленного к патрикиям и возведенного на
консульское кресло, выше чего нет почести в Римском государстве, выставили голым, как
разбойника какого или вора, и, нанося множество ударов по спине, принуждали
рассказывать о своей прошлой жизни"{*45}.
Прокопий, следовательно, чтит высшие должности независимо от того, кто был по
происхождению их обладатель. Конечно, он так же, как и Иоанн Лид, предпочел бы,
чтобы почестями облекались не выскочки{*46}, но все же официальный статус для
него - решающий фактор в оценке того или иного лица.
В константинопольском сенате Прокопий, как и официальное законодательство{*47},
выделяет в первую очередь высших должностных лиц, обладавших в силу этого и
высшими титулами, таких как префект претория 521-522 г. Демосфен{*48} или магистр
оффиций 520 г. Татиан{*49}, судьбу наследства которых, присвоенного Юстинианом на
основании подложных завещаний, Прокопий рассматривает как показатель отношения
Юстиниана к сенаторской аристократии вообще{*50}. Политика Юстиниана по
отношению к сенату рассмотрена им, таким образом, не на примере старой сенаторской
аристократии, как это принято считать, а новой, служилой знати.
Свидетельством в пользу принадлежности Прокопия к старой сенаторской знати
исследователи считают и его проникнутый сочувствием рассказ (в "Тайной историй") о
некоем патрикии, которому задолжал один из приближенных императрицы
Феодоры{*51}. Между тем византийский титул "патрикии" не имел ничего общего с
римским "патриций", хотя и являлся греческой калькой этого слова. В Византии он, как и
титул консула, обычно жаловался высшим должностным лицам{*52}.
Прокопий, консерватизм которого не простирается далее эпохи Анастасия I (491-518),
никогда не критикует сложившуюся в Византии систему иерархии должностей и титулов,
столь заметно отличавшуюся от существовавшей в Риме. Напротив, он убежден в ее
целесообразности, более того, он полностью за то, чтобы статус чиновной аристократии
был прочен, сопряжен с богатством{*53} и имел бы определенные гарантии; он также за
то, чтобы эта аристократия сама себя воспроизводила{*54}, давая своим отпрыскам
образование.
Сознательно, или бессознательно, он поднимает чиновную знать Византии до уровня
сенаторской аристократии Рима, наследницей традиций которой он хочет ее видеть{*55}.
Одну из таких традиций Прокопий описывает следующим образом: "Издревле сенат,
являясь к васи-левсу, приветствовал его следующим образом. Муж-патрикий припадал к
правой стороне его груди. Василеве же, поцеловав его в голову, отпускал его; все
остальные же удалялись, преклонив перед ним правое колено"{*56}. Между тем вполне
очевидно, что это был чисто византийский обряд, сложившийся скорее всего не ранее V
в., не говоря уже о том, что сама процедура в константинопольском сенате была иной в
принципе, ибо в Риме император являлся в сенат, а не сенаторы приходили к императору.
Этот пассаж, однако, интересен как свидетельство того, что Прокопий разделял
заблуждения своего временя, как разделял он и существовавшие в Византии VI в.
представления о знатности, наделяя ею в первую очередь тех, кто занимал высшие посты
в военно-административном аппарате империи.
Со служилой знатью, хотя и не столичной, а провинциальной, Прокопий, по всей
видимости, был связан уже с рождения. В "Войне с вандалами" историк рассказывает о
своем друге детства, человеке, занимавшемся морской торговлей{*57}. Отпрыски
старинных родов подобных знакомств не водили{*58}, и представить себе такого друга
детства у Ливания или Синесия Киренского просто невозможно. Между тем служилая
аристократия, которая нередко сама выходила именно из этих слоев населения, такими
знакомствами отнюдь но гнушалась. Впрочем, на основании сочинений Прокопия
складывается впечатление, что его круг - это провинциальная знать, сформировавшаяся
в результате слияния представителей военно-административного аппарата империи и
родовитой аристократии греческих полисов (куриалов). Иначе говоря, Прокопий был
выходцем из среды, где в равной мере ценились и древность рода, и положение в
имперской администрации, службу в которой потомственные аристократы еще в начале
IV в. рассматривали как некое бесчестье, считая ее уделом рабов и
вольноотпущенников{*59}. Примечательно в этом смысле, что в то время как
представитель провинциальной знати IV в. Ливаний восхищается тем, что император
Юлиан сократил число придворных должностей{*60}, Прокопий, напротив, именно за
подобный поступок порицает Юстиниана{*61}.
Прокопий и себя заранее предназначил для службы в административном аппарате
империи, поскольку он в свое время не ограничился традиционным для греческого
Востока риторическим образованием, но прошел еще и основательный курс
юриспруденции. А ведь еще в IV в. среди культурной элиты ранневизантийского общества
преобладало мнение, что с Демосфеном легче победить в суде, чем с увесистыми томами
законов{*62}. В VI в. в этой среде думали иначе. Иначе думал и Прокопий, приступив к
штудированию права.
Когда Прокопий оказался в Константинополе и каким образом он попал на глаза
Юстиниану, неизвестно, но, как бы то ни было, в 527 г. он был назначен секретарем и
советником Велисария, а получить столь важный пост мог лишь человек, пользовавшийся
большим доверием со стороны императора (или кого-то из самых высших и близких к
императору сановников). С этого времени для Прокопия началась весьма насыщенная и
полная неожиданных поворотов жизнь. С 527 по 531 г. он вместе с Велисарием находится
у восточных границ империи, принимая участие в очередной ирано-византийской войне,
в 532 г. он в Константинополе, и пред его взором разворачивается грандиозное по своему
размаху восстание Ника, в 533-536 гг. он в Северной Африке, где Велисарий покорил
королевство вандалов, в 536-540 гг. - в Италии, участвуя в разорительной для нее войне
с остготами, а в 541 г. он вновь оказывается у восточных пределов империи, где за год до
этого персы захватили и сровняли с землей столицу византийской провинции Сирии
древнюю Антиохию. В 542 г. Прокопий побывал в Константинополе, когда там
разразилось неслыханное бедствие, унесшее множество жизней - чума. Затем он вновь
оказался в Италии, где пробыл до 546 г.{*63}
Благодаря своему положению доверенного лица Велисария Прокопий постоянно
находился в самой гуще событий своего времени, знавал влиятельнейших
государственных деятелей той эпохи, имел доступ к самой секретной информации, а
нередко и сам принимал участие в ее создании, ибо именно ему приходилось составлять
реляции Велисария императору, оформлять различную документацию полководца, ведать
его перепиской, и, когда Прокопий приводит в своем сочинении текст письма или речи
Велисария, можно не сомневаться в том, что он сам приложил к ним свою руку.
Обладая ко всему прочему редкостной наблюдательностью и недюжинным литературным
талантом, Прокопий как нельзя лучше подходил к роли летописца своего времени. Три
исторических труда об эпохе Юстиниана оставил он потомкам: обширное сочинение
"Войны", памфлет "Тайная история" и трактат "О постройках". Различные по своему
характеру и содержанию, они взаимно дополняют друг друга, воссоздавая достаточно
полную картину византийской цивилизации VI в.: не только ее блеск и величие,
поражавшее ее подданных и соседей, но и те гигантские потери, которыми было
заплачено за все это великолепие. Восхваляя Юстиниана в панегирике "О постройках",
Прокопий выступает как самый страшный его хулитель в "Тайной истории", необычайно
откровенно показывая в этом произведении проникнутую интригами атмосферу
византийского двора, где борьба за власть, низкая клевета и погоня за наслаждениями
нередко являлись истинными двигателями важных политических событий.
Настоящее издание сочинений Прокопия из Кесарии открывается произведением, с
которого сам историк начал свое летописание. Это первые две книги его "Войн",
объединенные под названием "Война с персами". Основная тема произведения -
взаимоотношения Византии и Ирана в VI в., когда по прихоти истории шахский престол
занимал достойный соперник Юстиниана Хосров I Ануширван (531-579 г.), не в меньшей
степени, чем византийский император, охваченный честолюбивым стремлением
возродить традиции и могущество своей собственной страны - Ирана (Персии), в период
наивысшего своего расцвета охватывавшей территорию от Индии до Эгейского моря.
Главный театр военных действий в "Войне с персами" - Месопотамия и Закавказье.
Начинается произведение с небольшого экскурса в прошлое, освещающего канву событий
с начала V в. (с 408 г.). К подробному изложению случившегося на восточных границах
империи Прокопий приступает с рассказа об очередной ирано-византийской войне,
разразившейся в 502 г., когда в Византии правил еще император Анастасий I, а в Иране -
отец Хосрова Кавад. Начиная с 527 г., Прокоппй описывает события как их очевидец и
участник.
Основной герой первой книги "Воины с персами" - полководец Велисарий, фигура
которого как талантливого военачальника и мудрого государственного деятеля явно
доминирует над всеми остальными личностями, выступающими в этом сочинении
Прокопия. Его победа в битве при Даре (530 г.), не принесшая, в сущности, реальных
плодов византийцам, выдвинута в I книге на передний план{*64}. Примечательно в то же
время, что вина за поражение в битве при Каллинике (531 г.) целиком приписана
Прокопием необузданной тяге военачальников и солдат к сражению, их
недисциплинированности и непослушанию{*65}. Что касается Велисария, то Прокопий и
в этом случае находит, чем в нем восхититься, описывая его доблесть в этом неудачном
для него сражении. К тому же само поражение как бы сглажено утверждением Прокопия,
что персы потеряли в битве ни меньше воинов, чем византийцы. Для той же цели автор
вставляет в свое повествование отвлекающий внимание читателя рассказ об обычае
персов с помощью подсчета стрел выявлять число погибших на войне воинов{*66}. Не
сказав ни слова о том, что Юстиниан послал специальную комиссию для расследования
причин поражения{*67}, Прокопий пускается в рассказ об эфиопах и химьяритах, лишь
упомянув затем, что Велисарий был отозван для войны с вандалами{*68}. Далее же
историк сосредоточивает свое внимание на описании заключения "Вечного" мира между
Византией и Ираном{*69}. В сущности, при изложении всех этих событий Прокопий не
искажает фактов, но там, где ему нужно, попросту обходит молчанием некоторые из них.
Основным персонажем второй книги "Войны с персами" является уже не Велисарий, не
стяжавший себе в описываемый период лавров, но, так сказать, антигерой Прокопия,
шахиншах Хосров, в 540 г. вторгнувшийся на земли Византии и нанесший империи
огромный ущерб. В то время как образы иных иранских шахов, да и самого Ирана,
окутаны в произведении Прокопия некоей романтической дымкой, Хосров I изображен
резкими мазками, как злой гений и персов, и византийцев.
Судьба свела самого обожаемого и наиболее ненавистного из героев этого сочинения
Прокопия лишь однажды, когда в 542 г. Велисарий вновь оказался в восточных пределах
империи. Ни тот, ни другой не решились тогда вступить в открытый бой, но в то время
как отказ Хосрова от битвы расценивается Прокопием как поступок, продиктованный
боязнью потерять славу великого воина, поведение Велисария представляется ему
проявлением высокой государственной мудрости{*70}.
Показательно, однако, что образ Хосрова в "Войне с персами" поразительно схож с
образом Юстиниана в "Тайной истории". И того, и другого историк порицает за страсть к
новшествам, за вероломство и предательство{*71}. Поэтому вполне допустимо
предположить, что уже в обрисовке необузданного характера Хосрова, которому
противопоставлен мудрый Велисарий, проявились элементы критики в адрес Юстиниана,
а, возможно, и сожаления, что не Велисарий, а Юстиниан, не ходивший в походы и не
отличавшийся, по мнению Прокопия, другими необходимыми для императора
качествами, обладал престолом.
В силу обстоятельств Прокопий не смог завершить свой труд триумфом Велисария,
поэтому он решился на весьма смелый шаг, рассказав в конце первой книги "Войны с
персами" об опале любимца Юстиниана Иоанна Каппадокийского и затем вновь
вернувшись к его судьбе заключении книги второй. Хотя, на первый взгляд, в этом
проявилось стремление уравновесить композицию произведения, нельзя не заметить, что
с главной темой "Войны с персами" это событие прямо никак не связано.
Вместе с тем разделы, посвященные Иоанну Каппадокийскому, не менее явственно, чем
описание личности Хосрова, перекликаются с разоблачающей Юстиниана "Тайной
историей". Не имея возможности открыто порицать императора в предназначавшемся для
публикации сочинении, Прокопий полной мерой воздал его министру. В неприязни
Прокопия к Иоанну Каппадокийскому, возможно, сыграл свою роль сугубо личный,
психологический мотив. И Иоанн, и Прокопий были выходцами из провинциальных
городов, но из совершенно разных социальных слоев, между которыми лежала если не
пропасть, то весьма значительное расстояние. Образованный аристократ Прокопий,
привыкший свысока смотреть на людей, подобных Иоанну, не мог не чувствовать себя
глубоко уязвленным тем, что в столице этот выходец из низов, заняв важнейший в
имперской администрации пост, оказался в социальном плане далеко впереди него, всего
лишь советника Велисария. Вполне естественно, что в представлении Прокопия
необразованный ловкий мошенник и грубиян Иоанн являлся как бы живым
олицетворением правления Юстиниана, и описанием возмездия Иоанну он как бы
предсказывал отмщение Юстиниану. Именно с этой темы он начал свою "Тайную
историю", говоря, правда, не о физическом возмездии, а о дурной славе среди
потомков{*72}. В этих пассажах, как и в некоторых других своих частях, "Война с
персами" является как бы прелюдией к "Тайной истории".
Вместе, с тем, это сочинение позволяет нам понять еще одну, по крайней мере, причину
конечного разочарования Прокопия в Юстиниане, в то время как в начале своей карьеры
подобных чувств к императору он, по-видимому, не испытывал. Выходец с Востока,
Прокопий, видимо, не разделял устремлений Юстиниана на Запад, во всяком случае
ценой серьезных уступок Хосрову. Не раз историк подчеркивает, что мир с персами
византийцы купили за деньги{*73}.
Страшное впечатление произвело на него и разрушение многих восточных городов
империи, а гибель столицы Сирии, красавицы Антиохии, настолько ошеломила его, что
он даже усомнился в мудрости воли Божьей: "У меня же кругом идет голова, когда я
описываю такое бедствие и передаю его памяти грядущих поколений, и я не могу понять,
какую цель преследует Божья воля, так возвеличивая человека или место, а затем вновь
низвергая их и стирая с лица земли по причине нам совершенно неясной. Ибо нельзя же
сказать, что все совершается у Него беспричинно, хотя он попустил, чтобы Антиохия,
красота которой и великолепие во всем, даже и теперь не исчезли бесследно, оказалась
разрушена до основания рукой нечестивейшего из смертных"{*74}.
"Война с персами" позволяет нам сделать и другие наблюдения относительно
мировосприятия Прокопия, являющего собой любопытный образчик византийского
синкретизма. Историк преисполнен почтения к христианской вере, к самому Христу, к
отшельникам и монахам{*75}, и вместе с тем, в традициях античности, он верит в судьбу,
которая по своему усмотрению правит миром{*76}. Впрочем, Прокопий не любит долго
витать в заоблачных высях, предоставляя это "сведущим людям", и одно из важнейших
его качеств - рационализм. Он внимательно всматривается в окружающий его мир, всем
интересуясь и все пытаясь понять. Его описание чумы, например, не отталкивает
ужасающими подробностями, но поражает как свидетельство объективного наблюдателя,
пытающегося подметить как можно больше симптомов болезни, систематизировать их и
разобраться в ее причинах.
Его поразительная любознательность, проявившаяся, в частности, и в его познаниях в
восточных языках, прежде всего в персидском, а, возможно, и в армянском, помогла ему
создать столь колоритное произведение, как "Война с персами". Обладая широтой
познания, Прокопий не ограничивается описанием посольских миссий и военных
конфликтов, но сочинение это включает в себя немало сведений по внутренней истории
Византии и Ирана, на основании которых можно судить не только о вражде между этими
крупнейшими странами Ближнего Востока, но и о большом сходстве их институтов и
мировосприятия их населения. Это сходство хорошо прослеживается и на памятниках
искусства этих стран и, по всей видимости, не было вызвано лишь их поверхностным
взаимовлиянием.
Прокопий насыщает свое повествование увлекательными рассказами о быте, нравах и
традициях византийцев, персов, армян, лазов, ивиров, а также их грозных соседей гунновэфталитов
и арабов, совершает экскурсы в историю евреев и эфиопов. Источником
сведений Прокопия в "Войне с персами" по большей части служил собственный опыт
писателя; письменные источники (труд Приска Панийского, армянские и персидские
памятники{*77}) использовались им главным образом для описания предшествующих 527
г. событий. Любил историк выслушивать свидетельства очевидцев и активно использовал
устную традицию, в том числе персидскую и армянскую. А вплетенная в его рассказ о
войне 502-506 гг. красочная легенда о св. Иакове{*78}, выдержанная в сирийском духе -
дань местным сирийским преданиям.
Как достойную похвалы черту творческой манеры Прокопия следует отметить его
стремление к объективности при описании врагов империи. Так, никто из его
современников не писал столь непредвзято о персах, как Прокопий, а когда он
изображает воинственного Кавада с короткой саблей в руке{*79}, то в этом присутствует
и некоторое восхищение иранским шахом.
Провозгласив в начале своего сочинения поиск истины главным законом исторического
жанра, Прокопий вместе с тем тщательно заботится о внешней форме своего
произведения, создавая не просто историю, а своего рода исторический роман. Его
повествование соразмерно, плавно и вместе с тем образно и живописно. Все направлено
на то, чтобы создать у читателя цельное, четкое и яркое представление о всех перипетиях
взаимоотношений двух крупнейших держав раннесредневекового мира. Будучи
свидетелем большей части описанных им событий, владея массой фактов и сведений, он
не загромождает ими свое произведение. Определив для себя главное в том или ином
событии, Прокопий высвечивает его наиболее яркими красками, притеняя менее важные
факты или не упоминая о них вовсе. Таким образом, в отличие от современных ему
хронистов (для которых важен сам факт безотносительно к его значимости в длинном
ряду прочих важных и второстепенных фактов, перечисляемых в историческом
сочинении), ему удается создать не только более красочную, но в целом и более
достоверную картину событий.
К числу таких описаний относится, в частности, его рассказ о войне между Византией и
Ираном в 502-506 гг. В то время как современник этой войны, житель Эдессы Иешу
Стилит, рассказывая о ней в своей хронике, сосредоточил внимание почти
исключительно на событиях, происходивших вокруг его родного города, и дал, таким
образом, по существу описание войны с точки зрения эдессита, Прокопий выделяет в этой
войне главное событие - военные действия в районе города Амиды. В соответствии с
этим он определил для себя главную тему и именно ей посвятил свой рассказ, сделав это с
необычайным блеском{*80}.
Иной раз Прокопий просто в угоду читателю выбирает из массы черт какого-то явления
то, что особенно может поразить его воображение. Так, говоря о маздакитском движении,
сторонником которого некоторое время был и шах Кавад, Прокопий сообщает, что среди
прочих новшеств маздакитами была введена и общность жен{*81}. Разумеется, это не
было главным в маздакитстве (более того, спорным является само наличие подобного
положения в догматике маздакитов{*82}), но именно эта черта могла особенно поразить
воображение византийского обывателя, читающего сочинение Прокопия. И если историк
в данном случае и не дает полной картины маздакитского движения, то он все же
позволяет судить о вкусах своей среды.
Важным литературным компонентом сочинения являются речи его персонажей, которые
служат не только риторическим украшением произведения, но и несут важную
смысловую нагрузку, ибо для историка это благоприятный случай высказать собственные
взгляды по тому или иному вопросу. Вложенные в уста врагов, они, в частности,
позволяют автору высказать критику в адрес императора, а порой и весьма дерзко
пошутить на его счет.
Подобная роль речей в произведениях Прокопия, конечно, не означает, что они
полностью представляют собой плод свободного полета фантазии писателя. Прокопий
пользуется реальными речами исторических лиц, преображая их по содержанию и
стилистически согласно потребностям и правилам жанра. Неоднократно историк
использует речи для того, чтобы охарактеризовать ситуацию или действующих лиц. В
качестве примера сошлемся на знаменитую речь императрицы Феодоры, произнесенную
ею на императорском совете в критические минуты восстания Ника{*83}. По
единодушному мнению исследователей, речь была историческим фактом{*84}.
Решительная и смелая, Феодора к тому же как бывшая актриса неплохо владела даром
импровизации. И все же Прокопий, сохранивший смысл ее речи, придал ей больший
литературный блеск. При этом образцом для него послужила приведенная Геродотом (8.
68) речь Артемисии на совете персов перед Саламинской битвой, хотя смысл той и другой
речи прямо противоположен друг другу.
Более интересно здесь, однако, другое. Прокопий вложил в уста Феодоры афоризм
"Царская власть - прекрасный саван", который не только эффектно завершал речь
императрицы, но и служил другой, очень важной для Прокопия цели - напомнить
образованному читателю о сиракузском тиране Дионисии Старшем. В 403 г. до н. э.
Дионисий находился в сходной с Юстинианом ситуации, будучи осажден восставшими в
крепости Ортигия. Тогда, по словам Диодора и Элиана, один из друзей Дионисия
призывая его к решительным действиям, сказал ему: "Тирания - прекрасный
саван"{*85}. Афоризм получил широкую известность, и античные авторы нередко
использовали его в своих сочинениях. Известен он был, по всей видимости, и
образованным византийцам VI в., хорошо знавшим и о самом Дионисии.
Употребив этот афоризм (заменив, естественно, слово "тирания" выражением "царская
власть"), Прокопий сразу же придал описанию совершенно иную окраску: из героини
Феодора превращалась в жену человека, подобного ненавистному всем тирану Дионисию.
Параллель между Дионисием и Юстинианом напрашивалась сама собой. Это был один из
ловких приемов критики правления Юстиниана, примеры которой содержатся и в других
местах "Войн" Прокопия{*86}. Он тем более интересен, что Прокопий использовал его в
тот момент, когда, казалось бы, он прославлял супругу Юстиниана как одну из самых
замечательных женщин человеческой истории.
Продолжая античную традицию, Прокопий вводит в свое сочинение своеобразные
новеллы, например, о гибели шаха Пероза (Фируза){*87}, о Замке забвения{*88} и т. д.
Да и каждое другое событие, будь то битва при Даре, осада персами Амиды или взятие
ими Антиохии представляют собой как бы отдельные изящные эссе. Прекрасные каждое
само по себе, они, соединенные вместе, напоминают удивительное ожерелье из
нанизанных друг за другом жемчужин.
В той же авторской манере написана и "Война с вандалами", объединяющая третью и
четвертую книги "Войн" и посвященная отвоеванию византийцами Северной Африки.
Но, пожалуй, это произведение еще в большей степени, чем "Война с персами",
приближается к известного рода историческому роману, в котором вокруг личности
Велисария сосредоточены важные события восстановления единства древней Римской
империи. По своей теме, манере исполнения и композиции "Война с вандалами"
примыкает к первым двум книгам "Войны с готами" (третьей части эпопеи "Войн",
охватывающей V - VIII книги всего произведения), вместе с которыми она как бы
составляет единое историко-литературное произведение. Несколько обособленное от
остальных четырех книг Прокопиевых "Войн" (т. е. двух книг "Войны с персами" и
третьей-четвертой книг "Войны с готами"), оно вместе с тем не нарушает целостности
всего исторического труда.
Единство "Войны с вандалами" и первых книг "Войны с готами" проявляется в первую
очередь в том, что они проникнуты общей идеей - идеей восстановления в прежних
границах единой Римской империи под скипетром византийского императора. Эту идею
Прокопий ясно излагает в начале "Войны с вандалами", явно имея в виду и готскую
войну. Историко-этнографические пассажи о восточно-германских племенах{*89} равно
касаются и Северной Африки, и Италии.
С точки же зрения литературной композиции звено единства - это личность Велисария,
главного героя. События и лица во всех четырех книгах рассматриваются Прокопием в
тесной связи с его деятельностью. О едином плане сочинений об истории войн с
вандалами и готами свидетельствуют и композиция, и соразмерный объем всех четырех
книг, и распределение материала. Апогей военной деятельности Велисария, падающий на
540 г., освещен в конце первых двух книг "Войны с готами".
Излагая предысторию вандальской войны, Прокопий вспоминает о разделении империи
при Феодосии I (395 г.) и рассказывает о завоевании варварами западной ее части при
сыне Феодосия - Гонории (395-423 г.) 90. Эти события поставлены Прокопием в тесную
связь с грандиозными планами Юстиниана отвоевать утерянные территории древней
Римской империи. Историк в данном случае находится в полном согласии с императором,
который в одной из своих новелл предельно четко выразил концепцию единой Римской
империи и византийского императора как наследника римских цезарей, а потому
имеющего полное право на господство во Вселенной. "Мы питаем полную надежду, -
сказал он после завоевания Африки и Сицилии, - что Бог даст нам возвратить остальные
страны, которыми обладали древние римляне, до пределов обоих океанов"{*90}.
Идее необходимости восстановления в прежних, границах Римской империи служит у
Прокопия и географический экскурс в главе I "Войны с вандалами". При всем том, что
писатель хорошо знал и использовал, как явствует из изложения истории франков{*91},
эллинистическую концепцию деления мира на три континента (Евpony, Азию и Ливию), в
данном географическом экскурсе он руководствуется двухчастным делением Вселенной
на Европу и Азию с границей по Гибралтару и реке Фасис. Использование
географической концепции времен классической Греции понадобилось Прокопию для
того, чтобы подчеркнуть несоответствие между вертикальным делением Вселенной и
горизонтальным разделением империи и таким образом показать необходимость
восстановления единства Римской державы.
В части, повествующей о проникновении германских племен на территорию Западной
Римской империи, Прокопий использовал исторический труд своего предшественника
Приска Панийского (V в.), и это дает нам возможность уяснить себе метод использования
Прокопием письменных источников. В отличие от многих других византийских авторов
Прокопий не переписывает дословно свой источник, но делает в него вставки и
стилистически перерабатывает текст. При описании, например, взятия Рима Аларихом в
410 г., он наряду с Приском использовал либо не дошедший до нас источник, либо (что
более вероятно) устную традицию. В результате он объединил три осады Рима Аларихом
(408-409, 409 и 410 г.) в одну, причем дал ее в литературном обрамлении, выдержанном в
духе античных авторов - Геродота и Дионисия Галикарнасского. Так была создана
историческая новелла, не вполне соответствующая реальным обстоятельствам осады,
хотя, несомненно, имеющая историческую канву{*92}.
Несомненно, подобный подход к источникам таит в себе опасность контаминации. В
самом деле, сведения Прокопия по древней истории вандалов{*93}, да и собственно
римской истории, не всегда безупречны. Иное дело современные Прокопию события,
очевидцем и участником которых он был. Впрочем и здесь автор придает огромное
значение форме изложения и делает это мастерски. Прокопий вводит читателя в вихрь
военных событий, описывая их оживленно, свежо, динамично. Среди прочих
художественных средств живость изложения достигается им и посредством употребления
первого лица. Написанные под непосредственным впечатлением происходящего, многие
главы его труда по существу являются тем, что мы сегодня назвали бы прекрасными
репортажами с фронта. Таково, например, описание битвы при Дециме в главах 17-19
первой книги, где живо и ярко описываются перестрелки между авангардами византийцев
и вандалов, движение основной части византийской армии и, конечно же, само сражение.
Столь же захватывающе описана битва при Трикамаре, имевшая место в сентябре 533
г.{*94}, да и многие другие.
Показательно вместе с тем, что Прокопий, который как советник Велисария был
посвящен в мельчайшие подробности всех дел, зачастую намеренно не дает отдельных
незначительных деталей происходящего, освобождая от них свой рассказ и концентрируя
внимание читателя на самых важных и интересных из событий, к которым он относит и
подвиги героев. Таким образом общая картина оказывается более выпуклой и
впечатляющей. Под талантливым пером историка события вандальской войны как бы
обретают вторую жизнь, сохраняя свою силу и значительность. Как и в "Войне с
персами", Прокопий стремится поразить внимание читателя не только картинами
сражений, но и бытовыми сценами. Таково описание пира Гонтариса в мае 546 г., в
котором Прокопий блистает и тонкостью психологических характеристик, и изложением
примечательных подробностей пиршества: расположением пирующих, ситуацией среди
охраны и в гарнизоне, приготовлениями к убийству мятежников{*95}. Историк прекрасно
владеет материалом, создавая подлинно художественное произведение.
Красочности изложения служат также речи в письма, включенные в произведение,
которые, хотя конечно, не вымышлены до конца, все же сильно переработаны
литературно.
Достойной исторического романа является и сиена встречи Гелимера со своим братом
Назоном{*96}. Прокопий словно прочувствовал историческую значимость
происходящего - упадок государства вандалов - и нашел для его передачи адекватное
литературное выражение.
В "Войне с вандалами" Прокопий с удивительной яркостью обнаружил умение
художественными средствами передать психологически сложный характер действующего
лица. К числу таких наиболее удавшихся образов относится образ короля вандалов
Гелимера. Прокопий рисует его как человека, в котором совсем еще недавно народ видел
Лучшего и безупречного воина, затем вдруг без сопротивления отдавшегося под удары
судьбы. В Дециме Гелимер потерял время, оплакивая своего умершего брата, и упустил
решающий момент; при Трикамаре, сочтя свое дело окончательно проигранным, бежал,
не сделав никаких распоряжений, и даже не попытался вновь собрать свое войско, чтобы
совершить атаку, которая, возможно, доставила бы ему победу. Таким он и оставался до
конца: впечатлительным, изменчивым, безо всякой настойчивости и твердой воли.
Отдавшись в конце концов в руки Велисария, и перед этим полководцем, и перед
императором Юстинианом он держал себя с иронией разочаровавшегося во всем
философа, который знает тщету людских дел и находит удовольствие в том, чтобы видеть
в себе достойный удивле - ния и жалости пример. Именно в уста Гелимера Прокопий
вложил слова Екклезиаста: "Суета сует и всяческая суета"{*97}. .
Судьба Гелимера, да и самого королевства вандалов, недавно еще "цветущего богатством
и военной силой", а теперь "уничтоженного в столь короткое время пятью тысячами
пришельцев, не знающих, куда пристать"{*98}, дает возможность Прокопию
поразмышлять над одной из важных для него тем - темой судьбы, которая в
произведениях Прокопия имеет еще много общего с античной ????. ????казывая, как
византийцы после победы при Дециме наслаждались яствами, приготовленными для
Гелимера, Прокопий восклицает: "Таким образом можно было наблюдать судьбу во всем
ее блеске; она как бы показывала, что все принадлежит ей, у человека же нет ничего, что
может считаться его собственным"{*99}.
И все же, несмотря на отдельные грустные нотки, "Война с вандалами" исполнена
радужных надежд, проникнута гордой уверенностью в мощи византийского оружия и
светлой верой, что самой империи покровительствует Бог.
Тем не менее, разделяя завоевательные планы Юстиниана и веря в их успех, Прокопий
уже тогда начинает испытывать разочарование в самом Юстиниане. Иными словами,
разделяя концепцию прав византийского государства на римское наследие, историк не
принимает безусловно современного ему выразителя этой концепции. Критика в адрес
императора угадывается уже в подчеркивании выдающихся качеств автократора
Феодосия, "справедливого человека и прекрасного воина"{*100}, и в намеке на
основателя Византии Константина{*101}.
Скрытой иронией в адрес Юстиниана проникнута переписка между императором и
королем вандалов Гелимером. Советы, которые Юстиниан дает Гелимеру{*102}, по
существу являются намеком на поведение самого Юстиниана, когда он фактически
правил при своем дяде Юстине, о чем Прокопий с резким осуждением скажет в "Тайной
истории"{*103}. Таким образом Прокопий как бы ставит на один и тот же уровень и
Юстиниана, и жестокого тирана Гелимера, не ограничиваясь при этом лишь намеком на
нравственную сторону их поступков, но прибегая и к титулатуре. "Царь Гелимер царю
Юстиниану"{*104}, - так начинает он письмо Гелимера. В своем ответе Гелимеру
Юстиниан угрожает ему, что его постигнет наказание демона (дьявола){*105}, а
поскольку король вандалов потерпел наказание от Юстиниана, получается, что он-то и
есть демон. Этим скрытым намеком "Война с вандалами" вновь перекликается с "Тайной
историей", где тема Юстиниана как воплощения демона (дьявола) является одной из
главных тем.
Наконец, завершается "Война с вандалами" рассуждением о резком сокращении
населения Ливии и его обнищании{*106}. Это уже не просто критика отдельных
поступков Юстиниана или его ошибок в Африке, это осуждение его политики
восстановления прежних границ Римской империи. И это опять-таки один из мотивов
"Тайной истории", к характерным особенностям которой мы и переходим.
При некоторой близости к другим сочинениям Прокопия, "Тайная история" занимает
совершенно особое место в его творчестве, да, пожалуй, и во всей византийской
историографии в целом. При ее составлении Прокопий не дал ей никакого названия, а в
словаре Суда (X в.), где это сочинение упоминается впервые, оно фигурирует как
'????????, что означает "Неизданное". Найдена была "Тайная история" в XVII в.
директором Ватиканской библиотеки Н. Алеманном, и с момента своего открытия это
произведение породило бурные споры. С одной стороны, католическая церковь, которая
видела в Юстиниане врага своему господству в лице римского папы, охотно отстаивала
подлинность "Тайной истории", с другой стороны, юристы ни за что не желали
признавать подлинность сочинения, порочащего творца знаменитого "Свода
гражданского права", и еще на рубеже XIX - XX вв. ученые высказывали серьезные
сомнения в принадлежности этого сочинения перу Прокопия Кесарийского{*107}.
Однако работы Ф. Дана{*108}, И. Хаури{*110} и Б. Панченко{*109} сделали свое дело, и
теперь мало кто уже сомневается, что автором "Тайной истории" был один из
крупнейших византийских историков, прославивший эпоху Юстиниана в своих "Войнах"
и панегирическом трактате "О постройках".
"Тайная история" и в самом деле произведение необычное, хотя оно, как справедливо
подметила Ав. Камерон, быть может, наиболее византийское из всех сочинений
Прокопия{*110}. Это своего рода памфлет или, как говорили во времена историка,
"псогос" (хула){*111}; ведь по законам именно этого жанра и написана "Тайная
история". Но это еще не объясняет загадки "Тайной истории", ибо сам собой
напрашивается вопрос, почему, все-таки, Прокопию, некогда упоенному быстрыми и
блестящими успехами Византии на Западе, к тому же человеку отнюдь не мрачному, но
полному живого интереса ко всему окружающему и вполне способному воспринимать
иные, нежели его собственная, система ценностей, вдруг вздумалось написать сочинение
в подобном жанре? Ответ на этот вопрос заключается, на наш взгляд, и в судьбе
Византийской империи в середине VI в. (а именно тогда и была написана "Тайная
история"{*112}), и в судьбе самого Прокопия.
В то время как историк готовил первое издание своих "Войн" (543-545 гг.){*113}, судьба
внешнеполитических планов Византии выглядела вполне благоприятной. Были отвоеваны
Северная Африка и Италия. Велисария удостоили великолепного триумфа, радость
которого, вне всяких сомнений, разделил и Прокопий{*114}. К 550 же году для империи
наступила пора крупных потерь. Ее внешняя политика терпела неудачу за неудачей.
Прокопия, хорошо помнившего совсем еще недавние победы византийского оружия,
постигло жестокое разочарование, империя казалась ему стоящей на краю гибели. Эти
настроения и нашли свое отражение в "Тайной истории".
Вполне вероятным поводом к созданию псогоса послужили и личные мотивы его
создателя. Опала Велисария, о которой столь драматично говорит Прокопий{*115},
несомненно, отразилась и на его ближайшем доверенном лице. А слова историка о том,
что он не мог положиться "даже на самых близких родственников"{*116}, позволяют
предположить, что и его семейные дела обстояли далеко не благополучно.
В результате опалы своего патрона Прокопий, видимо, потерял и благосклонность двора,
и почтение и преданность своих домашних. Как знать, может быть и свою собственную
жену имел в виду Прокопий, когда писал, что покровительствуемые императрицей
Феодорой женщины позволяли себе многие вольности, а вину возлагали на своих
запуганных императрицей мужей?{*117}
Как-то один из крупнейших специалистов по эпохе Юстиниана Ш. Диль заметил, что
"Тайная история" - это не историческое сочинение, а политический памфлет,
написанный желчью, а не чернилами{*118}. Нам представляется, что вернее было бы
сказать, что это произведение написано собственной кровью. В нем есть злоба, но гораздо
больше в нем боли, горечи и отчаяния. Чего стоят, например, слова: "И было жалкое
зрелище, и невозможно было поверить глазам: Велисарий ходит по Византию как простой
человек, почти в одиночестве, вечно погруженный в думы, угрюмый и страшащийся
коварной смерти"{*119}.
С темы Велисария, этого главного героя Прокопиевых "Войн", начинается и "Тайная
история". Но здесь Прокопий рассказал о его слабостях, промахах, ошибках, перипетиях
его домашней жизни, пагубно отразившихся на судьбе византийской армии, поведал
грустную историю его опалы. Являясь дополнением к "Войнам", эта часть "Тайной
истории" находится в согласии с ними и отнюдь им не противоречит. В "Войне с
готами", например, Прокопий не раз говорит о враждебных отношениях, возникших
между Велисарием и другими военачальниками: Константином, Иоанном, племянником
Виталиана, Геродианом{*120}. В "Тайной истории" он лишь вскрывает истинные
причины этой вражды.
Не является сплошным вымыслом и упоминание Прокопия в "Тайной истории" о
причастности Антонины к трагической судьбе папы Сильверия{*121}. Ее имя
упоминается в связи с низложением папы, описанном в "Житии Сильверия", где в ее уста
вложены слова: "Скажи, папа Сильверий, что мы сделали тебе и римлянам, что ты хочешь
предать нас готам?"{*122}. Действие происходит в штаб-квартире Велисария в
осажденном готами Риме, где (мы имеем в виду штаб-квартиру полководца)
присутствовал, возможно, и его советник Прокопий.
Как очевидец описывает он в главе IV "Тайной истории" сцену в доме Велисария, когда
вконец запуганный жестокой императрицей и ее коварной наперсницей - его
собственной женой Антониной, - не ведавший страха на поле боя полководец, дрожа и
покрываясь нервным потом, ожидал неминуемой смерти от прихода посланца Феодоры,
"некоего Квадрата", а затем предавался поистине животной радости, когда смерть его все
же миновала{*123}. Прокопий, в силу своего положения, был фактически членом дома
Велисария, он с восторгом упивался его победами и славой, он горько переживал его
промахи, неудачи и падение.
Главы, посвященные теме Велисария, занимают примерно шестую часть "Тайной
истории". Остальная ее часть почти всецело посвящена Юстиниану и Феодоре. Здесь
отчетливо и настойчиво звучат две темы: разрушение царственной четой внутренних
устоев государства, и Юстиниан - воплощение дьявола.
Конечно, в своей критике Юстиниана Прокопий перехлестывает через край, приписывая
ему в частности изобретение методов и способов в государственной политике, к которым
правители прибегали и до него. Это относится к восходящим к эпохе эллинизма
монополиям{*124}, синоне и эпиболэ{*125}, к выдаче денежных субсидий варварам.
Нельзя не вспомнить здесь, что, по подсчетам современных исследователей, выделяемые
Юстинианам варварам средства составляли всего лишь около двух процентов ежегодного
дохода имперской казны и что предшественник Юстина Анастасий I, которого так
восхваляет Прокопий, гораздо больше заплатил персам, чем Юстиниан{*126}.
И все же в большинстве своем известия "Тайной истории" находят подтверждение в
других источниках того времени, в том числе и в законодательстве самого Юстиниана. О
налоговом гнете в тот период достаточно много говорит Иоанн Лид{*127}, а Юстиниан в
своих новеллах требует от правителей провинций больше стараний, с тем чтобы
"увеличить доходы казначейства, всячески заботиться о защите его интересов"{*128} и
ни в коем случае не допускать недоимок{*129}. "Государство, - говорит он в 147
новелле, - так сильно увеличивающееся милостью Божьей и вследствие именно этого
увеличения вовлеченное в войну с соседними варварами, более чем когда-либо нуждается
в деньгах"{*130}.
Почти каждая страница юстиниановых новелл вполне откровенно свидетельствует о
реальности тех пороков администрации Юстиниана, которые бичует Прокопий в главах
своей "Тайной истории"{*131}. Эти пороки - не тайна и не выдумки ее автора; не будем
забывать о том, что уже в "Войне с персами" Прокопий открыто подверг критике первых
министров Юстиниана - Иоанна Каппадокийского и Трибониана{*132}. Порицает
имперских чиновников и его современник Иоанн Лид{*133}.
Прокопий в "Тайной истории" негодует по поводу вымогательств чиновников
казначейства, которые своими махинациями доводили солдат до нищеты, а вот что можно
прочесть по этому поводу у Агафия: "Должностные лица, на которых лежала обязанность
платить жалованье, считали своим долгом под всевозможными предлогами притеснять
солдат и воровать у них пищу. Подобно морской волне, которая приливает и отливает,
серебро, посылаемое в армию, уходит из нее и возвращается неизвестно каким путем к
месту своего отправления"{*134}.
В "Тайной истории" Прокопий ставит в упрек Юстиниану его чрезмерную тягу к
богословию, наносящую ущерб государственным делам{*135}. Эти увлечения императора
тоже не составляли тайны для современников, и в "Войне с готами", которая была
предназначена для открытой публикации, историк устами армянина Аршака прямо
говорит: "Юстиниан постоянно безо всякой охраны сидит до поздней ночи, толкуя с
допотопными старцами из духовенства, переворачивая со всем рвением книги
христианского учения"{*136}. Об этих пристрастиях Юстиниана известно и из других
источников{*137}, в том числе и из новелл Юстиниана{*138}.
Религиозная нетерпимость в ее жесточайших проявлениях, за что самым резким образом
порицает Прокопий Юстиниана в "Тайной истории"{*139}, несомненно, была
свойственна этому императору, который в одной из своих новелл говорит о себе: "Мы
питаем ненависть к еретикам"{*140}.
Некоторое недоумение может вызвать то, что Прокопий, юрист по образованию и
положению при Велисарии, явно высказывается здесь против законотворческой
деятельности Юстиниана{*141}. Но, возможно, он потому и противился новому
законодательству, что сам он прошел определенный (причем основательный) курс права и
питал почтение к "древним" законам. Вспомним, что изданию новых законов противился
и видный юрист того времени, квестор дворца Прокл{*142}, который в произведениях
Прокопия является своего рода антиподом знаменитого квестора Трибониана.
В свое время знаток римского права П. Жиро сказал: "Трибониан наложил варварскую
руку на удивительные остатки римской юриспруденции; он испортил, изувечил самое
лучшее творение Рима - его гражданское право; он уничтожил Ульпиана, Павла,
Папиана, Гая, чтобы только приспособить эти обломки к нуждам греческой империи и
построить из них здание, состоящее из лохмотьев"{*143}. Оставив в стороне
историческую необоснованность подобного суждения, отметим, что, если еще и в XIX в.
создание "Свода гражданского права" подвергалось столь суровой критике, то мы отнюдь
не в праве порицать за то же самое Прокопия, который, конечно же, штудировал и
Ульпиана, и Павла, и Папиана, и Гая, и, возможно, опасался, что созданием Кодекса
Юстиниана древнее право римлян будет обречено на гибель.
Серьезным сомнениям в последнее время подвергают исследователи рассказ Прокопия об
образе жизни Феодоры до ее вступления в брак с Юстинианом. Английская
исследовательница Ав. Камерон, например, в своей фундаментальной монографии о
Прокопии вообще отказывается видеть за описанием молодости Феодоры какую бы то ни
было реальность{*144}. Не вдаваясь в долгие споры относительно образа жизни актрис
весьма грубого в своей откровенности жанра, каким был в те времена мим, скажем лишь,
что современник и Прокопия, и Феодоры Иоанн Эфесский называет ее ?? ???
????????{*145}, что значит - "из публичных женщин".
Известное недоверие вызывает у современных исследователей сообщение Прокопия о
причастности императрицы Феодоры к убийству королевы готов Амаласунты{*146}. Это
известие историка и в самом деле не подтверждено прямо другими надежными
источниками, однако известно, что Феодора состояла в секретной переписке с женой
короля Теодата Гуделиной и однажды обратилась к ней с какой-то необычной
просьбой{*147}. Это позволяет предположить, что императрица имела тайные сношения
с двором Теодата примерно в то время, когда была убита Амаласунта. Поэтому слова
Прокопия, возможно, и не были безосновательной выдумкой.
Итак, мы видим, что при всех преувеличениях фактическая сторона "Тайной истории"
находит себе аналогию в других исторических памятниках VI в.
Согласуются с воззрениями его современников и взгляды Прокопия на общество и
императорскую власть. Историк едко высмеивает старческое тупоумие императора
Юстина{*148}. Но эту тему затрагивает также и трактат анонимного автора "Наука
управлять", составленный в начале VI в., где выдвигается тезис о необходимости
отречения императора в возрасте пятидесяти семи лет{*149}. Чешская исследовательница
Р. Досталова справедливо видит в этом факте не что иное, как проявление острой
критики правления Юстина и его личности{*150}.
Есть между автором трактата и Прокопием сходство и во взглядах на димы, борьбу
которых считает бессмысленной и тот, и другой{*151}, и на сенат, который должен, по их
мнению, обладать большей исполнительной властью{*152}. Следует отметить, что и в
трактате сенат не фигурирует как восходящее к древнему Риму учреждение, ибо автор
говорит о втором, третьем поколении аристократии и считает естественным, чтобы в ее
ряды допускались индивидуумы из нижестоящих по положению групп населения, в том
числе и из варваров; нормальным считает автор и получение сенаторами содержания из
казны{*153}, что характерно для новой, византийской, а не староримской знати.
Прокопий так же, как и автор трактата, стоит за избрание императора при участии
четырех сил: сената, народа, армии и духовенства{*154}. Однако для Прокопия, в отличие
от автора трактата, оказывается вовсе не важный, чтобы император был избран в согласии
с принятыми традициями. Важно, чтобы он соблюдал установленные законы, заботился о
процветании государства и благе подданных. Поскольку же Юстиниан, по
представлениям историка, низвергая законы, потрясая до самых основ государство и
разоряя и губя подданных, делает по существу обратное, он не есть истинный василевс, но
тиран, и власть его, и способ правления - тирания{*155}.
Невольно вспоминается определение понятий "царь" и "тиран", сделанное в начале V в.
аристократом и философом Синесием из Кирены: "...Только тот, кто соединяет свои
интересы с благом подданных, кто готов страдать, чтобы оградить их от страданий, кто
подвергает себя опасности, лишь бы только они жили в мире и безопасности,. кто
бодрствует днем и ночью, чтобы им не было причинено никакого вреда (вспомним, что,
по Прокопию, даже огромная трудоспособность Юстиниана и почти постоянное его
бодрствование шли во вред подданным{*156}), тот - пастух для овец, государь для
людей"{*157}. И далее: "царь подчиняет свой нрав закону", для тирана же "собственный
нрав служит законом"{*158}.
Сам Юстиниан утверждал, что "Бог подчинил императору законы, посылая его людям как
одушевленный закон"{*159}. Между тем сочинения Иоанна Лида и дьякона Агапита
свидетельствуют о том, что в Византии VI в. еще были живы представления о том, что в
дилемме "Царь и закон" предпочтение должно отдаваться
закону{*160}zLTAGzizRTAGz.zLTAGz/izRTAGz
В "Тайной истории" эта идея, так же как и идея Синесия о благополучии государства и
подданных как главном условии и цели императора, нашли наиболее яркое воплощение.
Для Прокопия, как мы видим, важен не столько способ прихода к власти, сколько образ
правления василевса.
Тесно связанной с представлением о Юстиниане как о тиране является и
апокалиптическая линия в "Тайной истории". Сюда относятся рассказы о том, что
Юстиниан родился не от человека, а от некоего невидимого демона{*161}, о видении
Феодоре, что она станет супругой владыки демонов{*162}, о том, как некий монах,
явившийся с прошением к императору, отказался от общения с ним, ибо увидел вместо
него на троне этого самого владыку демонов{*163}, а также рассказы о таинственных
изменениях, происходивших с телом императора, в частности, рассказ о том, как голова
Юстиниана отделялась от туловища, а тело его продолжало двигаться{*164}. Сюжет
этого рассказа поразительно близок к апокрифическому "Завету Соломона"{*165}.
Главное же доказательство дьявольской природы Юстиниана, а вместе с ним и его жены,
заключается, по Прокопию, в той огромной силе зла, который они обладали, и масштабах
вреда, причиненного ими людям{*166}.
По своей сути рассказ о правлении Юстиниана в "Тайной истории" близок к описанию
прихода Антихриста в "Божественных установлениях" Лактанция (IV в.), согласно
предсказанию которого Антихрист, воцарившись, потрясет своим правлением мир,
смешает божественные и человеческие установления, будет замышлять все новое,
изменит законы и учредит свои собственные, будет осквернять, разорять, расхищать и
предавать смерти, приводя мир людской в беспорядок и расстройство{*167}.
Именно таким и предстает в "Тайной истории" Юстиниан. Уподобив его Антихристу,
Проконий смог уяснить себе то, что раньше не поддавалось объяснению: как мог Бог
позволить погибнуть Антиохии{*168}, да и самой империи дойти до такого плачевного
состояния. Ответ заключался в том, что во главе империи стоял не помазанник Божий, а
Антихрист.
Разумеется, впечатление об эпохе Юстиниана как о конце света страдает
преувеличением, как страдает известным преувеличением вся картина правления
Юстиниана в "Тайной истории". Но как она близка к тому, что сказал не выдержавший
тяжести юстинианова наследия и сошедший по этой причине с ума его преемник Юстин
II: "Мы нашли казну разоренной долгами и доведенной до крайней нищеты, и армию до
такой степени расстроенной, что государство предоставлено беспрерывным нашествиям и
набегам варваров"{*169}.
Произведения Прокопия в разное время давали обильный материал для ученых
сочинений, художественной литературы и кинофильмов. Нам представляется, что
читателю окажется небезынтересным самому познакомиться с источником всех версий и
трактовок надолго оставшейся в памяти людей блестящей и трагической эпохи
Юстиниана.
В заключение считаю своим приятным долгом выразить огромную благодарность проф.
А. П. Каждану за ценные консультации, касающиеся всего издания, и проф. Е. СарадиМенделовичи,
обсудившей со мной ряд спорных мест, особенно "Тайной истории". Я
также бесконечно признательна научному центру Дамбартон Оукс (США, Вашингтон),
возглавляемому проф. А. Лайу, за великолепную возможность, предоставившуюся мне
летом 1992 г., познакомиться с отсутствующей в России литературой и изданиями
сочинений Прокопия Кесарийского, в частности переводами их: на различные
европейские языки.
Война с персами
Книга первая (1)
Прокопий Кесарийский описал войны, которые вел василевс{1} римлян{2} Юстиниан с
варварами{3} Востока и Запада, рассказав, как произошла каждая из этих войн, с
тем
чтобы огромная вечность не поглотила оказавшиеся незапечатленными великие дела,
предав их забвению и не оставив от них следа. Он считал, что память о них станет
делом
значительным и очень полезным как для ныне живущих, так и для тех, кто будет
жить
после них, если людям и впредь будет суждено испытать подобную участь. (2) Для
тех,
кто стремится к войне или прочим подвигам, изложение сходных исторических
событий
принесет известную пользу, поскольку укажет им, к чему приводила их
предшественников такая борьба, как бы предсказывая, каков будет ее исход, по
крайней
мере, для тех из них, кто надлежащим образом обдумывает свои дела. (3) Кроме
того, он
сознавал, что более, чем кто-либо другой, способен описать эти события, хотя бы
по той
причине, что, будучи избран советником полководца Велисария, он оказался
очевидцем
почти всех происходивших тогда событий. (4) Он убежден, что риторике подобает
красноречие, поэзии - вымысел, истории - истина{4}. (5) Поэтому он ничего не
скрыл
из дурных поступков даже тех, кто был ему особенно близок, но тщательно описал
все
так, как происходило, независимо от того, хорошо ли им случалось поступать или
нет{5}.
(6) Тому, кто желает судить по справедливости, покажется совершенно очевидным,
что
нет ничего более мощного и грандиозного, чем те события, которые произошли в
этих
войнах{6}. (7) В ходе них были совершены дела более достойные удивления, нежели
все
те, о которых нам известно по преданию, разве только кто-нибудь, читая наш
рассказ, не
отдаст предпочтения старым временам и не посчитает события своего времени не
заслуживающими внимания. (8) В самом деле, некоторые, например, называют
нынешних
воинов стрелками, в то время как самых древних величают ратоборцами, щитоносцами
и
другими возвышенными именами, полагая, что такая доблесть не дожила до нашего
времени. Поспешно и без всякого опыта составляют они свое суждение. (9) Им не
приходит в голову мысль, что у гомеровских лучников, которым самое название их
ремесла служило поруганием{7}, не было ни коня, ни копья; щит не защищал их, и
ничто
другое не оберегало их тело. Они шли в бой пешими и для защиты были вынуждены
либо
брать щит товарища, либо укрываться за какой-нибудь надгробной стелой. (10) В
таком
положении они не могли ни спастись, когда приходилось обращаться в бегство, ни
преследовать убегающих врагов. Тем более они не могли открыто участвовать в
битве, но,
в то время как другие сражались, они, казалось, что-то творили украдкой. (11)
Кроме того,
они нерадиво владели своим искусством: притянув тетиву к груди, они пускали
стрелу
слабую и совершенно безопасную для того, в кого она попадала. Таким было в
прежние
времена искусство стрельбы из лука{8}. (12) Нынешние лучники идут в сражение,
одетые
в панцирь, с поножами до колен. С правой стороны у них свешиваются стрелы, с
левой -
меч. (13) Есть среди них и такие, у которых имеется копье, а [на ремне] за
плечами -
короткий без рукояти щит, которым они могут закрывать лицо и шею. (14) Они
прекрасные наездники и могут без труда на полном скаку натягивать лук и пускать
стрелы в обе стороны, как в бегущего от них, так и преследующего их неприятеля.
(15)
Лук они поднимают до лба, а тетиву натягивают до правого уха, отчего стрела
пускается с
такой мощью, что всегда поражает того, в кого попадает, и ни щит, ни панцирь не
может
отвратить ее стремительного удара. (16) И все же есть люди, которые, пренебрегая
всем
этим, благоговеют перед древностью и дивятся ей, не отдавая дани новым
изобретениям.
(17) Однако вопреки этому мнению в ходе этих войн произошли дела величайшие и
достопамятные. Сначала мы поведем свой рассказ о том, что довелось претерпеть и
совершить в ходе войны римлянам и мидийцам{9}. Причем начнем повествование с
более
ранних событий.
II. Когда в Визaнтии{10} василевс римлян Аркадий{11} находился при смерти, а сын
его
Феодосий был еще грудным ребенком{12}, он испытывал сильное беспокойство и за
сына, и за царскую власть, не зная, как ему уладить и с тем, и с другим делом.
(2) Он
думал, что если он назначит Феодосию соправителя, он в действительности окажется
убийцей своего сына, поскольку уготовит ему врага, облеченного царской властью;
(3)
если же одного его оставит у власти, то многие, пользуясь, как это обычно
бывает,
сиротством ребенка, будут домогаться престола и, восстав, без особого труда
захватят
трон и погубят Феодосия, так как не было у него в Визaнтии родственника, который
мог
бы стать ему опекуном. (4) Он отнюдь не надеялся, что дядя его Гонорий{13}
придет к
нему на помощь, ибо дела в Италии находились в бедственном положении. (5) Не
меньше
повергали его в смятение и мидийцы; он боялся, как бы эти варвары,
воспользовавшись
младенчеством автократора, не напали на римлян и не причинили им большой беды.
(6) В
такое тяжкое раздумье впал Аркадий. И хотя вообще он не был человеком
проницательным, он все же придумал решение, благодаря которому смог сохранить и
сына, и державу. То ли он посоветовался с кем-то из сведущих людей, которых
немало
среди советников василевса{14}, то ли снизошло на него божественное откровение.
(7)
Составив завещание, он объявил своим преемником сына, опекуном же ему назначил
персидского царя Исдигерда{15}, заклиная его в том же завещании употребить все
свое
могущество и прозорливость на сохранении трона за Феодосием. (8) Устроив так
государственные и домашние дела, Аркадий скончался. Когда царь персов Исдигерд
увидел доставленный ему документ, он, и ранее известный своим великодушием,
проявил
добродетель, достойную большого удивления и вечной памяти. (9) Он не стал
пренебрегать поручением Аркадия, все время хранил с римлянами нерушимый мир и
сохранил Феодосию державу{16}. (10) В самом деле, он тотчас же отправил послание
к
римскому сенату{17}, в котором не отказывался быть опекуном василевса Феодосия и
угрожал войной всякому, кто попытается устроить против него заговор.
(11) Когда Феодосий возмужал и прожил уже немало лет, а Исдигерд умер от
болезни, на
землю римлян с большим войском вторгся персидский царь Вараран{18}. Однако он не
нанес ей никакого вреда и, ничего не совершив, вернулся в свою страну по
следующей
причине. (12) Василевс Феодосий отправил в то время к персам в качестве посла
стратига
Востока Анатолия{19}, причем без всякого сопровождения. Когда Анатолий оказался
вблизи мидийского войска, он соскочил с коня и пешим направился к Варарану. (13)
Увидев его, Вараран спросил у своих приближенных, кто это к нему подходит. Те
ему
ответили: "Римский полководец". (14) Пораженный исключительностью оказанной ему
почести, царь, повернув коня, отправился назад, а за ним последовали все персы.
(15)
Оказавшись в родных пределах, он очень благосклонно принял посла и согласился на
такие мирные условия, каких хотел Анатолий, с тем, однако, чтобы ни одна из
сторон не
строила у себя новых крепостей по соседству с границей{20}. Когда мир был
заключен, и
те и другие стали заниматься по своему усмотрению внутренними делами.
III. Впоследствии персидский царь Пероз{21} начал войну из-за пограничных земель
с
гуннским племенем эфталитов, которых называют белыми. Собрав внушительное
войско,
он выступил против них. (2) Эфталиты являются гуннским племенем и называются
гуннами, однако, они не смешиваются и не общаются с теми гуннами, о которых мы
знаем, поскольку не граничат с ними и не расположены поблизости от них, но
соседствуют они с персами у северных их пределов, там, где у самой окраины
Персии есть
город по имени Горго{22}. Здесь из-за пограничных земель они обычно воевали друг
с
другом. (3) Они не кочевники, как другие гуннские племена, но издавна живут
оседло на
плодоносной земле. (4) Они никогда не вторгались в землю римлян, разве что
вместе с
мидийским войском. Среди гуннов они одни светлокожи и не безобразны на вид. (5)
И
образ жизни их не похож на скотский, как у тех. Ими правит один царь и обладают
они
основанным на законе государственным устройством, живя друг с другом и с
соседями
честно и справедливо, ничуть не хуже римлян или персов. (6) Но богатые из них
приобретают себе дружину, порой до двадцати человек, а то и больше, члены
которой
навсегда становятся их сотрапезниками, разделяя и все их богатства, так как в
данном
случае имущество у них становится общим. (7) Когда же тот, у кого они являлись
дружинниками, умирает, эти мужи по существующему у них обычаю живыми ложатся с
ним в могилу{23}.
(8) В то время как Пероз находился в походе против гуннов, при нем был
отправленный к
нему василевсом Зиноном{24} посол по имени Евсевий{25}. Эфталиты, создавая у
неприятеля ложное впечатление, будто они, испугавшись его нашествия, обратились
в
бегство, устремились в некое место, которое со всех сторон было окружено
обрывистыми
горами, сплошь покрытыми густой чашей раскидистых деревьев. (9) Желающему
продолжить там свой путь казалось, что по середине [долины] шла широкая и
дальняя
дорога, которая, однако, не имела выхода, но заканчивалась, упираясь в
образуемый
горами круг. (10) Пероз, не подозревая никакого коварства, не думая о том, что
он
движется по вражеской земле, неосмотрительно вел преследование. (11) Немного
гуннов
бежало впереди него, большинство же их, укрывшись в теснине, оказались в тылу
неприятельского войска, но до поры старались не показываться ему с тем, чтобы,
пройдя
в глубь засады и оказавшись как можно дальше в горах, оно не могло повернуть
назад. (12)
Мидийцы по некоторым признакам уже почувствовали опасность, но из-за страха
перед
Перозом сами хранили об этом молчание, однако очень просили Евсевия убедить
царя,
далекого от мысли о собственном несчастье, вместо того, чтобы предаваться столь
несвоевременной безрассудной смелости, посовещаться и подумать, нет ли какогонибудь
средства к спасению. (13) Тот, представ перед Перозом, ни словом не обмолвился
об
опасности, но начал с басни о том, как лев однажды повстречал козла, который
блеял,
привязанный на невысоком месте. Горя желанием его съесть, лев устремился туда,
чтобы
схватить его, но угодил в очень глубокую яму, в которой по кругу шла узкая, не
имеющая
выхода, дорожка. Хозяева козла сделали ее нарочно, привязав сверху козла, чтобы
он
послужил льву приманкой. (14) Услышав это, Пероэ испугался, как бы мидийцы,
преследуя врагов, не причинили себе вреда; дальше он уже не пошел, и, оставаясь
на
месте, начал обсуждать положение. (15) Гунны, следуя теперь за ними открыто,
охраняли
проход, чтобы никто из неприятелей не мог устремиться назад. (16) Тогда персы,
ясно
уже осознав, в какую беду они попали, сочли положение безвыходным и потеряли
всякую
надежду на спасение. (17) Царь эфталитов{26}, послав к Перозу некоторых из своих
людей, тяжко порицал его за неразумную храбрость, которая чуть бессмысленно но
погубила его самого и весь персидский народ, но при этом заявил, что гунны
пощадят их
всех, если Пероз соизволит упасть перед ним ниц как перед своим владыкой и
поклясться
ему по древним отеческим обычаям, что никогда больше персы не пойдут войной на
племя эфталитов. (18) Услышав это, Пероз стал совещаться с сопровождавшими его
магами{27}, спросив их, следует ли ему выполнить то, что требуют враги. (19)
Маги
ответили ему, что в отношении клятв пусть он поступает, как ему угодно, что же
касается
второго требования, пусть он искусно обманет врага. (20) Ибо есть у персов
обычай
каждый день приветствовать восход солнца земным поклоном. (21) Поэтому для
встречи с
царем эфталитов нужно точно уловить момент начала дня и, повернувшись к
восходящему
солнцу, упасть ниц. Таким образом он может избежать грядущего позора от такого
поступка. (22) Пероз дал клятвы относительно мира, приветствовал врага согласно
наставлению магов и, сохранив в целости мидийское войско, довольный, возвратился
домой{28}.
IV. Немного времени спустя он, презрев клятвы, решил отомстить гуннам за
нанесенное
ему оскорбление. (2) Собрав со всей земли и персов, и их союзников, он повел их
на
эфталитов{29}. Он оставил дома лишь одного из своих сыновей, по имени Кавад,
который
в то время был еще отроком, всех же остальных, числом около тридцати, повел с
собой.
(3) Эфталиты, узнав об его походе, вознегодовали на обман врага и порицали
своего царя
за то, что он отдал персам судьбу своей родины. (4) Тот, смеясь, спрашивал, что
он отдал
из того, что им принадлежало: землю ли, оружие ли или что-нибудь еще из всех их
богатств. (5) Они ответили, что ничего, кроме счастливого случая, от которого,
бывает,
зависит и все остальное. (6) Они горели желанием идти навстречу нападавшим, но
царь в
ту пору не позволил им это сделать. Он твердо стоял на своем, говоря, что о
нашествии
пока нет определенный сведений, ибо персы еще находятся на своей собственной
земле.
(7) Но, оставаясь на месте, царь сделал следующее. На равнине, по которой персы
собирались вторгнуться в пределы эфталитов, он, отмерив большое пространство,
велел
вырыть глубокий и довольно широкий ров, оставив при этом посередине немного
земли,
достаточной для проезда десяти лошадей в ряд. (8) Поверх этого рва он положил
тростник, на который насыпал земли, скрыв таким образом ров извне. Толпе гуннов
царь
приказал при отступлении уплотнить свои ряды и медленно продвигаться по тому
месту,
где земля не была выкопана, остерегаясь того, чтобы самим не попасть в ров. (9)
У
вершины знамени он повесил соль{30}; на ней в свое время Пероз дал клятву,
презрев
которую он теперь двинулся походом против гуннов. (10) Пока царь эфталитов
слышал,
что враги находятся на собственной земле, он ничего не предпринимал. Когда же от
лазутчиков ему стало известно, что те прибыли в город Горго, расположенный у
самой
границы Персии, и, выступив оттуда, уже идут на эфталитов, он, оставшись с
большей
частью войска с внутренней стороны рва, послал немногих своих людей, чтобы они
показались неприятелям на поле издали, а как только они будут замечены, бежали
бы изо
всех сил назад, памятуя об его приказании относительно рва, когда они окажутся
возле
него. (11) Они так и поступили. Приблизившись ко рву, они уплотнили свои ряды,
прошли
это место и присоединились к остальному войску. (12) Персы, не подозревая
никакого
коварства, начали что было сил преследовать их по совершенно ровному полю,
исполненные воинственного пыла против врагов, и поэтому все низверглись в ров,
(13) не
только находившиеся впереди, но и те, которые следовали за ними, так как они,
совершая,
как я сказал, преследование в сильном возбуждении, вовсе не заметили бедствия,
постигшего бывших впереди, и, падая на тех вместе с конями и копьями, они, как и
следовало ожидать, убивали их и губили самих себя. (14) Среди них оказался и
Пероз со
всеми своими сыновьями{31}. Говорят, что перед тем, как рухнуть в эту пропасть,
он,
предчувствуя гибель, снял висевшую у него в правом ухе жемчужину, необычайную по
своему блеску и чрезвычайной величине, и бросил ее, чтобы впредь ее уже никто не
носил, ибо отличалась она редкой красотой и подобной ей но было раньше ни у
одного
царя. (15) Но, по-моему, этот рассказ недостоверен: неужели Пероз, попавший в
такую
беду, мог заботиться о чем-то еще. Мне кажется, что во время этого бедствия у
него было
отсечено ухо, и жемчужина каким-то образом исчезла. (16) Василевс римлян очень
хотел
выкупить ее у эфталитов, но ему это не удалось, так как варвары не смогли ее
найти, хотя
и потратили на поиски немало усилий. Говорят, однако, что эфталиты впоследствии
нашли и продали ее Каваду. (17) Заслуживает особого рассказа то, что говорят об
этой
жемчужине персы. Может быть, кому-то это повествование и не покажется совсем
невероятным.
(18) По словам персов, эта жемчужина пребывала в раковине в море, расположенном
в
персидских пределах. Раковина эта плавала недалеко от берега. Обе створки ее
были
открыты, и находившаяся между ними жемчужина являла зрелище необыкновенное; не
было нигде и никогда подобной ей ни по величине, ни по красоте. (19) Чудовищная
акула,
ужасающе свирепая, очарованная этим зрелищем, влюбилась в нее и неотступно
следовала за ней, не отпуская ее ни днем, ни ночью. Даже тогда, когда она была
вынуждена позаботиться о пище, акула тут же, около раковины, осматривалась в
поисках
добычи, а обнаружив и, поймав ее, как можно быстрее пожирала ее, тотчас же
догоняла
раковину и вновь наслаждалась любимым зрелищем. (20) Как-то, говорят, некий
рыбак
приметил это, но, устрашился, разозлив чудовище, подвергнуться опасности, однако
рассказал обо всем царю Перозу. (21) Услышав об этом, Пероз воспылал страстным
желанием обладать этой жемчужиной и ласковыми речами и обещанием награды
принялся убеждать рыбака отважиться преодолеть эту опасность. (22) Говорят, что
рыбак,
не в силах противиться своему владыке, сказал Перозу следующее: "О владыка,
желанно
человеку богатство, еще более желанна жизнь, но желаннее всего - дети. (23)
Самой
природой побуждаемый любовью к ним, человек способен дерзнуть на все. Я
попытаюсь
одолеть чудовище и сделать тебя обладателем жемчужины. (24) Если я выйду
победителем в этой борьбе, ясно, что я буду причислен к тем, кого называют
счастливыми, ибо вполне вероятно, что ты, будучи царем царей, одаришь меня
всякими
благами; если же случится так, что я и ничего не получу, для меня будет вполне
достаточно оказаться благодетелем моего владыки. (25) Если же суждено мне стать
добычей этого зверя, то твой долг, о царь, вознаградить моих детей за смерть
отца. (26)
Таким образом я и умерший буду вознагражден в лице самых дорогих мне существ, ты
же
приобретешь за свое великодушие большую славу. Ибо оказывая помощь моим детям,
ты
облагодетельствуешь меня, хотя я уже никак не смогу отблагодарить тебя за твое
благодеяние. А только та доброта и истинна, которая проявляется в отношении к
умершим." (27) Сказав так, он удалился. Придя к тем местам, где обычно плавала
раковина, а за ней неотступно следовала акула, он расположился на скале, выжидая
мига,
когда сможет застать жемчужину без влюбленного в нее чудовища. (28) Когда вскоре
акуле попалась подходящая добыча и она замещ" калась с ней, рыбак, оставив на
берегу
тех, кто следовал за ним для содействия ему в этом деле, тотчас же со всей
поспешностью
устремился к раковине и, схватив ее, принялся быстро выбираться из воды. (29) Но
акула
заметила это и устремилась за жемчужиной. Увидев ее, рыбак, хотя и находился уже
недалеко от берега, почувствовал, что она настигнет его, и изо всех сил бросил
свою
добычу на берег, сам же, схваченный акулой, погиб. (30) Те, кто оставался на
берегу,
подобрали жемчужину, отнесли ее к царю и рассказали обо всем, что там произошло.
(31)
Вот какова история этой жемчужины, как рассказывают ее персы, а я передал{32}. Я
же
возвращаюсь к прежнему повествованию.
(32) Так погиб Пероз и все персидское войско. Тот, кто не свалился в ров, попал
в руки
врагов. (33) С тех пор у персов существует закон, запрещающий вести на чужой
земле
стремительное преследование врага, даже если тот бежит от них изо всех сил. (34)
Те
персы, которые не пошли в поход вместе с Перозом и остались в своей земле,
избрали
себе царем младшего сына Пероза Кавада, единственного оставшегося в живых{33}.
(35)
Тогда персы оказались данниками эфталитов и были ими до тех пор, пока Кавад,
укрепив
свою власть, не счел более нужным платить им ежегодную дань. Два года находились
персы под властью этих варваров{34}.
V. Впоследствии Кавад, помимо того, что правил, прибегая к насилию, ввел в
государственную жизнь свои новшества и, между прочим, издал закон,
предписывающий,
чтобы женщины у персов были общими{35}. Это многим пришлось совсем не по душе.
Поэтому они восстали против него, отрешили его от власти и, заключив в оковы,
держали
под стражей. (2) Царем они избрали себе брата Пероза Власа{36}, поскольку, как
было
сказано, у Пероза больше не осталось потомков мужского рода, а у персов не в
обычае
возводить на царство частного человека, разве что царский род совершенно
прекратится.
(3) Влас, приняв власть, собрал знатных персов и стал совещаться с ними
относительно
участи Кавада, ибо большинству не хотелось, чтобы этот человек был казнен. (4)
Много
было высказано мнений в пользу того и другого предложений. Тогда вышел один из
влиятельных персов, по имени Гусанастад, по чину ханаранг (у персов это как бы
стратиг{37}), имевший под своим управлением отдаленные области Персии,
расположенные на границе с землей эфталитов, и показал нож, которым персы обычно
подрезают ногти и который имеет длину с человеческий палец; а ширину - меньше
трети
пальца. (5) "Видите, - сказал он, - как короток этот нож. Его, однако, вполне
достаточно, чтобы совершить сейчас дело, с которым, да будет вам известно,
любезные
персы, немного спустя не смогут справиться и двадцать тысяч одетых в панцири
мужей".
(6) Так он сказал, намекая на то, что если они не уничтожат Кавада, то тот,
оставшись в
живых, вскоре доставит персам немало хлопот. (7) Но они совсем не хотели
предавать
смерти человека царской крови и решили заключить его в крепость, которую
называли
Замком забвения. (8) О том, кто попадал сюда, закон запрещал в дальнейшем
упоминать,
и смерть была наказанием тому, кто произнесет его имя. Потому-то этот замок и
получил
у персов такое название{38}. (9) Лишь однажды, как гласит "История армян"{39},
закон
о Замке забвения был у персов нарушен и вот каким образом.
(10) Некогда между персами и армянами происходила непримиримая
тридцатидвухлетняя
война. У персов царем был в то время Пакурий{40}, у армян - Аршак из рода
Аршакидов{41}. В ходе этой продолжительной войны обе стороны понесли большой
урон, особенно же армяне. (11) Из-за крайнего недоверия друг к другу ни те, ни
другие не
хотели начать переговоры о мире. В это время персам пришлось вести войну с
какими-то
другими варварами, живущими недалеко от армян. (12) Армяне, стремясь показать
свое
расположение к персам и желание заключить с ними мир, решили напасть на земли
этих
варваров, предварительно сообщив об этом персам. (13) Неожиданно напав на них,
они
перебили почти всех зрелых мужчин. Пакурий, очень обрадованный этим событием,
послал к Аршаку нескольких близких себе людей и, дав ему гарантии в личной
безопасности, пригласил к себе. (14) Когда Аршак прибыл к нему, Пакурий оказал
ему
особые знаки расположения и держался с ним на равных, как с братом. (15) Получив
от
Аршака самые страшные клятвы и сам так же поклявшись ему в том, что впредь персы
и
армяне будут друзьями и союзниками, он тотчас отпустил его на родину.
(16) Немного времени спустя кто-то оклеветал Аршака, будто он замышляет
переворот.
Поверив этому, Пакурий вновь пригласил его к себе под предлогом, что ему надо
посоветоваться с ним о важных делах. (17) Тот без промедления прибыл к нему в
сопровождении нескольких храбрейших армян. Среди них был Васикий, его
военачальник
и советник, отличавшийся исключительной храбростью и благоразумием. (18) Тотчас
Пакурий принялся бранить и порицать обоих, Аршака и Васикия, что они, презрев
клятвы,
так быстро дошли до измены. Те это упорно отрицали, с клятвами заверяя, что ни о
чем
подобном они не помышляли. (19) Сначала Пакурий содержал их под стражей, не
оказывая никакого почета, затем обратился к магам за советом, как ему поступить
с ними.
Маги сочли несправедливым осуждать людей, отрицающих преступление и явно не
изобличенных, но указали способ вынудить Аршака обнаружить свою вину. (21) Они
предложили, чтобы пол царского шатра покрыли наполовину персидской, наполовину
армянской землей. Царь так и поступил. (22) Тогда маги, совершив магические
обряды
над всем шатром, велели царю походить в нем вместе с Аршаком, упрекая его при
этом в
нарушении заключенного и скрепленного клятвами договора. (23) Маги тоже должны
были присутствовать при разговоре: таким образом они явились бы свидетелями всех
его
речей. Пакурий тотчас же послал за Аршаком и в присутствии магов стал вместе с
ним
прохаживаться по шатру, допытываясь у него, ради чего он пренебрег клятвами и
пытается вновь подвергнуть невыносимым бедствиям и персов, и армян. (24) Пока
разговор происходил в том месте, которое было покрыто землей" взятой из Персии,
Аршак все отрицал и заверял самыми страшными клятвами, что он верный раб
Пакурия.
(25) Когда же в ходе разговора он дошел до середины шатра, готовый вступить на
землю
из Армении, он, побуждаемый неведомой силой, внезапно стал более смелым в речах,
не
удерживая уже более от угроз в адрес Пакурия и персов, но заявляя, что отомстит
им за
нанесенное оскорбление, как только обретет свободу. (26) Такие речи с подобающей
юноше дерзостью он произносил, когда шел по этой части шатра до тех пор, пока не
вступил на насыпь из персидской земли. Тогда он вновь завел свою прежнюю песню,
начал умолять и произносить жалобные речи. (27) Когда же он опять вступал на
армянскую землю, снова пускался в угрозы. Таким образом много раз происходила в
нем
подобная перемена то в ту, то в другую сторону, так что он ничего не скрыл из
своих тайн.
(28) Тогда уже маги признали его виновным, нарушившим договор и клятвы. С
Васикия
Пакурий велел содрать кожу, сделать из нее мешок, набить мякиной и повесить на
высоком дереве. (29) Что же касается Аршака, то убить его, человека царской
крови, он
никак не решался и заключил его в Замок забвения.
(30) Какое-то время спустя один армянин{42}, из числа очень близких Аршаку
людей,
сопровождавший его в Персию, принял участие в походе против какого-то
варварского
племени. Этот человек на глазах самого Пакурия отличился в произошедшем сражении
и
оказался истинным виновником одержанной персами победы. (31) Поэтому Пакурий
удостоил его права просить, о чем он пожелает, утверждая, что ни в чем не будет
ему
отказа. (32) Тот же ничего не стал просить для себя, кроме возможности один день
послужить Аршаку, как ему хочется. (33) Просьба эта была очень неприятна царю,
ибо
ему при этом надо было нарушить древний закон, однако, чтобы сохранить верность
данному слову, он согласился исполнить просьбу. (34) Когда, по велению царя,
этот
армянин оказался в Замке забвения, он приветствовал Аршака, оба они обняли друг
друга,
проливая сладкие радостные слезы. Оплакивая судьбу, они с трудом могли
оторваться
друг от друга. (35) Когда, вдоволь наплакавшись, прекратили они свои стенания,
армянин
омыл Аршака, со всем тщанием привел его в порядок, надел на него царское одеяние
и
поместил на соломенное ложе. (36) Тогда Аршак стал по-царски, как привык делать
раньше, угощать присутствующих. (37) Во время пира за кубком вина было сказано
много
речей, понравившихся Аршаку; много другого, доставившего ему радость, случилось
тогда. Пирушка затянулась до ночи; исполненные огромной радости от взаимного
общения, они с тру дом расстались, упоенные наслаждением. (38) Говорят, что
тогда
Аршак сказал, что провел сладчайший из дней с самым дорогим ему человеком и что
после этого у него нет желания выносить тяготы жизни. (39) Сказав это, он
поразил себя
ножом, украденным нарочно для того во время пира, и так и ушел из мира людей.
(40) Так
излагает армянское повествование историю Аршака, которую я только что рассказал,
и
то, как был нарушен закон о Замке забвения. Мне же надлежит возвратиться туда,
где я
прервал свое повествование.
VI. Когда Кавад был заключен в крепость, попечение о нем имела его жена{43}: она
приходила к нему и доставляла ему все необходимое. Начальник тюрьмы принялся
соблазнять ее, так как она отличалась удивительно красивой наружностью. (2)
Кавад,
узнав об этом со слой самой жены, повелел ей отдаться этому человеку, как только
тот
пожелает. Когда же начальник тюрьмы сошелся с этой женщиной, он безоглядно
влюбился в нее, можно сказать, обезумел от любви. (3) С того времени он позволял
ей
приходить к мужу, когда ей будет угодно, и уходить от него, не встречая никаких
препятствий. (4) Среди знатных персов был некто по имени Сеос{44}, безгранично
преданный друг Кавада, который поселился недалеко от крепости, выжидая удобного
момента, чтобы каким-либо образом вызволить его оттуда. (5) Через жену он дал
знать
Каваду, что недалеко от крепости для него готовы лошади и люди, и точно указал
ему это
место. (6) Как-то с наступлением ночи Кавад убедил жену отдать ему свою одежду,
а
самой переодеться в его одеяние и остаться вместо него в тюрьме там, где он
обычно
находился, (7) Так Кавад вышел из заключения. Те, на кого была возложена охрана,
приняли его за его жену и потому не решились остановить его или как-то
побеспокоить.
(8) С наступлением дня, увидев в комнате эту женщину в одежде мужа и совершенно
ни о
чем не догадываясь, они сочли, что там находится сам Кавад. Заблуждение их
продолжалось несколько дней, Кавад между тем был уже далеко. (9) Что случилось с
его
женой, когда обман открылся, и каким образом она была наказана, точно сказать не
берусь, так как персы в данном случае не согласны между собой. Поэтому я это
опускаю.
(10) Кавад, никем не замеченный, вместе с Сеосом прибыл к гуннам-эфталитам. Их
царь
выдал за Кавада свою дочь{45} и вместе с ним как с зятем послал против персов
весьма
значительное войско. (II) Персы с этим войском сражаться решительно не захотели,
но
бежали кто куда. (12) Прибыв в область, которой управлял Гусанастад, Кавад
сказал комуто
из приближенных, что сделает ханарангом того человека, который первым из
персов
явится к нему в этот день с желанием служить ему. (13) Произнеся это, он тотчас
раскаялся в своих словах, так как вспомнил о законе, предписывающем персам не
жаловать должности лицам посторонним, но только тем, кому данная почесть
подобает
по праву рода. (14) Его взволновало, как бы тот, кто первым явится к нему, не
оказался бы
не состоящим в родстве с теперешним ханарангом, и ему пришлось бы, чтобы
сохранить
справедливость, нарушить закон. (15) Такие мысли овладели им, но судьба
распорядилась
так, что ему удалось быть справедливым, не нарушив при этом закон. Ибо первым
пришел
к нему молодой человек по имени Адергудунвад{46}, приходившийся родственником
Гусанастаду и отличавшийся особыми дарованиями в военном деле. (16) Он первый
обратился к Каваду как к владыке, простерся перед ним ниц как перед царем и
просил
распоряжаться им по своему усмотрению как своим рабом. (17) Без особого труда
Кавад
овладел дворцом и, захватив Власа, покинутого своими защитниками, ослепил его
тем
способом, каким персы обычно ослепляют преступников: кипятят масло и еще кипящее
заливают его в широко открытые глаза или же, накалив докрасна иглу, пронзают ею
глазное яблоко{47}. И впредь он держал Власа, управлявшего персами в течение
двух лет,
под стражей. (18) Гусанастада он предал смерти, а вместо него назначил на
должность
ханаранга Адергудунвада. Сеосу же он тотчас пожаловал чин адрастадаран
салана{48};
это означало, что он стал главным над всеми должностными лицами, а также над
всеми
войсками. (19) Сеос был первым и единственным, кто имел эту должность: ни
прежде, ни
впоследствии никто на нее не назначался. Кавад укрепил свою власть и незыблемо
хранил
ее. Ибо в проницательности и деятельности он не уступал никому.
VII. Некоторое время спустя Кавад, не имея возможности вернуть царю эфталитов
деньги,
которые он был ему должен, попросил римского автократора Анастасия{49} одолжить
ему эту сумму{50}. Тот, собрав на совещание не которых из своих придворных,
спросил у
них, нужно ли ему это делать. (2) Они не советовали ему вступать в эту сделку,
указывая,
что невыгодно укреплять дружбу [исконных] врагов с эфталитами и что гораздо
выгоднее
[для римлян] ссорить их между собой{51}. (3) Поэтому Кавад безо всякой иной
причины
решил начать войну со всей поспешностью и, предупреждая молву о своем появлении,
вторгся в Армению. Много награбив в результате набега{52}, он неожиданно подошел
к
расположенному в Месопотамии городу Амиде и приступил к его осаде, хотя уже была
зима{53}. (4) Амидяне, жившие в мире и при благоприятном течении дел, не имели у
себя
солдат и вообще не были подготовлены к войне, однако они нисколько не хотели
уступать
неприятелю и, сверх ожидания, стойко переносили опасности и нужду.
(5) Был у сирийцев в это время некий праведник по имени Иаков, который ревностно
предавался религии{54}. Много лет назад он уединился в местечке Ендиелон,
расположенном в дне пути от Амиды, чтобы там без каких-либо помех он мог
предаваться
благочестию. (6) Местные жители, идя навстречу ему в его стремлении, обнесли его
убежище изгородью, но не сплошной, а с промежутками между планками, так, чтобы
приходящим можно было видеть его и беседовать с ним. (7) Сверху ему сделали
небольшой навес, защищавший его от дождя и снега. С давних пор этот человек жил
здесь,
не отступая ни перед жарой, ни перед стужей. Питался он кое-как растениями, да и
те
привык употреблять не каждый день, а с большими промежутками времени. (8) Этого
Иакова увидели некоторые из эфталитов{55}, совершавших набеги на окрестности.
Тотчас натянув луки, они хотели поразить его стрелами. Но руки у всех низ
оцепенели, и
они уже не могли действовать луками. (9) Когда слух вб этом, облетев все войско,
дошел
до Кавада, он захотел убедиться во всем своими собственными глазами, и, увидев,
так же
как и находившиеся при нем персы, пришел в великое изумление и стал умолять
Иакова
отпустить варварам их вину. Одним лишь словом отпустил он им их прегрешения, и
страдания людей прекратились. (10) Кавад предложил Иакову просить у него чего он
только ни пожелает, думая, что он попросит у него много денег, и с некоторым
хвастовством добавил, что ни в чем ему не будет отказа. (11) А тот попросил
пожаловать
ему тех людей, которые в ходе этой войны, спасаясь бегством, явятся к нему.
Кавад эту
просьбу полностью исполнил я в качестве гарантии дал охранную грамоту. Как и
следовало ожидать, многие стекались сюда отовсюду и здесь спаслись, ибо дело это
получило большую огласку. Вот что там произошло.
(12) Тем временем Кавад, осаждая Амиду, на протяжении всей городской стены
пустил в
ход тараны. Амидяне же отражали удары головы тарана при помощи наискось
опущенных
балок{56}. Кавад не прекращал осады до тех пор, пока не понял, что таким путем
ему не
разрушить стену. (13) Ибо несмотря на многократные удары, он не мог ни разрушить
какой-либо ее части, ни сотрясти ее: настолько прочным оказалось сооружение,
возведенное древними зодчими. (14) Потерпев здесь неудачу, Кавад начал строить
для
нападения на город искусственный холм, намного превосходящий высоту стены. Но
осажденные соорудили подземный ход до этого холма, начав его изнутри города.
Тайком
унося оттуда землю, они сделали внутренность холма по большей части полой. С
внешней
стороны холм сохранял прежний вид, не внушая никому подозрения в том, что тут
делалось. (15) Ибо многие из персов поодиночке поднимались на его вершину как по
вполне безопасному пути, рассчитывая оттуда поражать головы находившихся на
стенах.
Когда же масса людей бегом устремилась туда, холм неожиданно обрушился и почти
все
погибли{57}. (16) Очутившись вследствие этого в затруднении, Кавад решил снять
осаду
и приказал войску на следующий день отступать. (17) Тогда осажденные, забыв об
опасности, стали со стен, издеваясь над варварами, подвергать их насмешкам. (18)
А
некоторые гетеры, подняв безо всякого приличия свои платья, принялись показывать
находившемуся поблизости Каваду те части тела, которые женщинам не подобает
обнаженными показывать мужчинам. (19) Увидев это, маги предстали перед царем и
помешали отступлению, решительно утверждая, что случившееся - верный признак
того,
что амидяне в скором времени покажут Каваду все сокровенные и скрываемые части
города. И персидское войско не ушло от города.
(20) Немного дней спустя некий перс увидел вблизи одной из башен плохо скрытый
выход
старого подземного хода, заваленный, да и то весьма непрочно, мелкими камнями.
(21)
Ночью он пошел туда один, попытался проникнуть в проход и оказался внутри
укреплений. Утром он обо всем рассказал Каваду. С наступлением ночи Кавад сам
явился
сюда с немногими людьми, имея при себе заранее приготовленные лестницы. И тут
судьба послала ему благоприятный случай. (22) Охрана башни, возле которой
находился
подземный ход, была возложена на самых целомудренных христиан, которых обычно
называют монахами{58}. Случилось так, что в тот день они справляли какой-то
ежегодный праздник Господень. (23) Когда наступила ночь, они, утомленные
празднеством в сверх обычного насытившись едой и питьем, заснули сладким и
спокойным сном, совершенно не подозревая о случившемся. (24) И вот персы малопомалу
проникли по подземному ходу внутрь укрепления, поднялись на башню и,
застав
там монахов все еще спящими, всех их перебили. (25) Когда это стало известно
Каваду, он
приказал подтащить лестницы к стене там, где она была ближе всего к башне. (26)
Уже
рассвело. Амидяне, охранявшие соседнюю башню, заметили опасность и как можно
быстрее бросились туда на помощь. (27) И те, и другие сошлись в схватке, и уже
перевес
был на стороне амидян. Многих врагов, поднявшихся на башню, они убили, тех,
которые
поднимались по лестнице, сталкивали вниз, и до устранения опасности было уже
недалеко. (28) Но тут сам Кавад, обнажив акинак и устрашая им, бросился к
лестницам и
не давал персам сойти вниз, тем же, кто решился спуститься, наказанием была
смерть.
(29) Поэтому персы, намного превосходя численностью своих врагов, одержали
победу в
бою, и город был взят штурмом на восьмидесятый день осады. (30) Началось
страшное
избиение жителей Амиды, продолжавшееся до тех пор, пока к въезжавшему в город
Каваду не подошел один из амидян, старец-священник, и не сказал, что не царское
это
дело - избивать захваченных в плен. (31) Кавад, все еще охваченный гневом,
ответил
ему: "А почему вы решили воевать со мной?". Тот, подхватив его слова, сказал:
"Божья
воля была передать тебе Амиду не по нашему решению, а в силу твоей доблести".
(32)
Каваду очень понравились эти слова, и он запретил впредь кого-либо убивать, но
велел
персам грабить богатства, а оставшихся в живых обращать в рабство, приказав
отобрать
лично для него всех знатных.
(33) Вскоре, оставив там в качестве гарнизона тысячу человек под началом Глона,
родом
перса, и несколько несчастных амидян, которые за пропитание должны были служить
персам, Кавад со всем остальным войском и с пленными вернулся домой. (34) К этим
пленным он проявил достойное царя человеколюбие: немного времени спустя он
отпустил их всех домой. (35) А по рассказам, они бежали от него, и василевс
римлян
Анастасий оказал им милости, достойные его добродетели: он на целых семь лет
освободил город от уплаты ежегодных налогов и всех жителей вместе и каждого в
отдельности он осыпал многими благодеяниями, так что они совершенно забыли
перенесённые бедствия. Но это уже относится к более позднему времени.
VIII. Тогда же василевс Анастасий, узнав, что Амида осаждена, спешно послал
достаточное войско{59}. У каждого отряда были свои архонты, но над всеми были
поставлены четыре стратига: Ареовинд, являвшийся в то время стратигом Востока,
зять
Оливрия, который незадолго до этого правил государством на Западе{60}; (2) Келер
-
командир дворцовых тагм (римляне обычно называют эту должность магистр){61};
кроме
того, командующие войсками, расположенными в Визaнтии, фригиец Патрикий б{62} и
племянник василевса Ипатий{63}. Эти четверо были главнокомандующими. (3) Вместе
с
ними были Юстин{64}, который после смерти Анастасия стал василевсом; Патрикиол с
сыном Виталианом{65}, некоторое время спустя поднявшим восстание против
василевса
Анастасия и ставшим узурпатором; Фаресман{66}, родом колх, отличавшийся
различными военными дарованиями, Годидискл и Весса, оба готы, из тех готов,
которые
не последовали за Теодорихом, когда он из Фракии пошел на Италию, оба высокого
происхождения и опытные в военном деле{67}. Кроме них, с войском отправилось
много
других аристократов. (4) Говорят, что такого войска против персов ни раньше, ни
позднее
у римлян никогда не собиралось. Однако они шли не все вместе, составив единое
войско,
но каждый отдельно вел на врагов находившихся под его началом солдат{68}. (5)
Распорядителем же расходов войска был назначен египтянин Анион, видный патрикий
и
очень предприимчивый человек{69}. Василевс в своей грамоте провозгласил его
своим
соправителем, чтобы он имел право распоряжаться расходами по своему усмотрению.
(6) Это войско и собиралось медленно, и двигалось с большими остановками.
Поэтому
варваров в римских пределах они не застали, ибо, совершив свой внезапный набег,
персы
тотчас удалились со всей добычей в родные пределы. (7) Никто из стратигов не
хотел
приниматься за осаду тех, кто был оставлен в Амиде, поскольку им стало известно,
что
там у них много заготовлено продовольствия, но всем им не терпелось совершить
вторжение в землю неприятелей. (8) Тем не менее и на варваров они не пошли
сообща, но
двигались, располагаясь лагерем каждый отдельно от других. Узнав об этом, Кавад
(случилось так, что он оказался недалеко от этих мест) стремительно двинулся к
римским
границам и пошел им навстречу. (9) Римляне же еще не знали, что против них идет
Кавад
со всем войском, но думали, что тут находится незначительный отряд персов. (10)
Войско
Ареовинда стало лагерем в местечке Арзамон, расположенном на расстоянии двух
дней
пути от города Константины{70}, а войско Патрикия и Ипатия в местечке Сифрий,
отстоящем от города Амиды не меньше, чем на триста пятьдесят стадий. Келер же
туда
еще не пришел.
(11) Когда Ареовинд узнал, что на них идет Кавад со всем своим войском, он,
покинув
лагерь, вместе со всеми своими людьми обратился в бегство и буквально бегом
отступил к
Константине{71}. (12) Прибыв вскоре сюда, враги захватили опустевший лагерь
вместе с
его богатствами. Отсюда они спешно двинулись против другого римского войска.
(13)
Между тем воины Патрикия и Ипатия, встретив восемьсот эфталитов, шедших впереди
персидского войска, почти всех их перебили. (14) Ничего не разузнав о Каваде и о
персидском войске, они, чувствуя себя победителями, с тем большим спокойствием
предались обычному образу жизни. Сняв оружие, они стали готовить себе завтрак,
час
которого уже подошел. (15) Р этом месте протекал ручей, и римляне начали
обмывать в
нем мясо для приготовления пищи. (16) А некоторые, страдая от жары, сами стали в
нем
мыться. Из-за этого вода в источнике замутилась и мутной потекла дальше. Узнав о
приключившемся с эфталитами несчастье, Кавад быстро двинулся на врагов. (17)
Увидев
помутневшую воду источника и догадавшись о том, что происходит, Кавад понял, что
противники не готовы к сражению, и приказал мчаться на них что было сил. Тотчас
персы оказались перед ними, еще занятыми едой и невооруженными. (18) Римляне не
выдержали этого нападения и, уже совсем не думая об отпоре, бежали кто куда мог.
Одни
из них, попав в плен, были убиты; другие же, взобравшись на возвышавшуюся там
гору, в
великом страхе и смятении валились с ее утесов{72}. (19) Говорят, что ни один
отсюда не
спасся, Патрикий же и Ипатий сумели бежать в самом начале боя. Затем Кавад со
всем
войском вернулся домой, так как враги-гунны напали на его землю, и долгое время
он вел
войну с этим племенем в северной части своей страны. (20) Между тем подошло и
остальное римское войско, но не совершило ничего примечательного, потому что не
было
над ним единого главнокомандующего, но все военачальники были равны между собой,
один противоречил предложениям другого, и никак они не хотели стоять лагерем
вместе.
(21) Келер со своими людьми, перейдя реку Нимфий, совершил набег на
Арзанену{73}.
(22) Эта река расположена очень близко от Мартирополя, а от Амиды отстоит
приблизительно стадий на триста. Разорив тамошние местности, римляне вскоре
вернулись назад. Набег этот продолжался недолго,
IX. После этого Ареовинд, отозванный к василевсу, отправился в Визaнтий.
Остальные
же, прибыв к Амиде зимней порой, приступили к ее осаде{74}. Покорить крепость
силой
они не могли, хотя неоднократно пытались это сделать; поэтому они решили взять
ее
измором, ибо осажденные испытывали недостаток в самом необходимом. (2) Однако
римские полководцы не были осведомлены относительно недостатка продовольствия у
неприятеля, но, видя, что солдаты утомлены осадой и зимой, и вместе с тем
подозревая,
что персидское войско в скором времени придет сюда, против них, заботились о
том, как
бы самим уйти отсюда. (3) Персы же, не зная, как им быть в таком бедственном
положении, тщательно скрывали недостаток продовольствия, делая вид, что у них
изобилие съестных припасов. Сами же под благовидным предлогом хотели вернуться
домой. (4) Между теми и другими начались переговоры, и было условлено, что
персы,
получив от римлян тысячу либр золота{75}, отдадут им Амиду, Обе стороны охотно
исполнили этот договор, и сын Глона, получив деньги, сдал Амиду римлянам. Сам
Глон к
тому времени уже погиб следующим образом.
(5) Когда римляне еще не расположились здесь лагерем, но находились недалеко от
Амиды, некий крестьянин, который обычно тайком ходил в город и за большие деньги
продавал Глону птицу, хлеб и плоды, явившись к стратигу Патрикию, пообещал сдать
ему
в руки Глона с двумястами персами, если взамен ему можно будет надеяться на
вознаграждение. (6) Патрикий, пообещав, что он получит все, что пожелает,
отпустил от
себя этого человека. Тот, сильно порвав на себе одежду и притворившись
заплаканным,
вошел в город. (7) Явившись к Глону, он стал рвать на себе волосы, говоря: "Нес
я тебе,
владыка, из селения все, что было хорошего, как вдруг встретились мне римские
солдаты
(ведь они ходят по здешним местам небольшими шайками и грабят бедных крестьян);
страшно избив меня и отняв все, что я нес, эти разбойники ушли; издавна у них
существует закон - персов бояться, а несчастных земледельцев грабить. (8) Прошу
тебя,
господин, защити и себя, и нас, и персов. Если ты отправишься на охоту в
окрестные
места, неплохая будет у тебя добыча. Эти проклятые занимаются грабежами, шляясь
по
четыре или пять человек". Так он сказал. (9) Глон, поверив этому человеку, стал
спрашивать его, сколько персов, по его мнению, будет достаточно для этой цели.
(10) Он
сказал, что пятидесяти будет вполне достаточно, ибо он никак не встретит на пути
более
пяти человек, но чтобы не случилось ничего неожиданного, хорошо повести с собой
сто
человек, а если взять воинов и вдвое больше, то будет лучше всего, так как не
бывает
человеку вреда от излишка. (И) Итак Глон, отобрав двести всадников, велел этому
человеку показывать им дорогу. (12) Но тот стал уверять Глона, что лучше послать
его на
разведку и если он увидит, что римляне бродят в тех же местах, он сообщит об
этом, и
тогда поход персов будет произведен вовремя. Глону его слова показались
надежными и
он, отпустив его, велел ему идти. (13) Тот, придя к Патрикию, обо всем рассказал
ему.
Патрикий послал с ним двоих из своих копьеносцев, а также тысячу солдат. (14)
Крестьянин скрыл их в гористой и лесистой местности возле деревни Филасамон,
отстоящей от Амиды на сорок стадий. Велев ждать его в этой засаде, он бегом
поспешил в
город. (15) Сказав Глону, что добыча готова, он повел его вместе с двумястами
воинами к
засаде неприятеля. Когда они прошли то место, где залегли в засаде римляне, он
тайно от
Глона и всех персов поднял римлян из укрытия и показал им их врагов. (16) Персы,
увидев, что они [римляне] движутся на них, были поражены такой неожиданностью и
не
знали, что им предпринять. Они не могли ни отступить, так как в тылу у них
оказались
неприятели, ни бежать в другую сторону, ибо там была вражеская земля. (17)
Построившись, как могли при данных обстоятельствах) Для боя, персы стали
отражать
напавших, но, намного уступая им числом, потерпели поражение, и все вместе с
Глоном
погибли{76}. (18) Когда сын Глона узнал об этом, он, в глубоком страдании и
гневе,
оттого, что не мог защитить отца, сжег храм св. Симеона, служивший местом
пребывания
Глону, (19) хотя ни Глон, ни Кавад, ни кто-либо другой из персов не решались ни
разрушить, ни причинить иного вреда постройкам в самой Амиде или вне ее{77}. Я
же
вернусь к прежнему повествованию. (20) Итак, римляне, заплатив деньги, получили
назад
Амиду спустя два года после того, как она была захвачена врагами. Когда они
оказались в
городе, стала явной их нерадивость и упорство персов при перенесении нужд. (21)
Измерив количество съестных' припасов и подсчитав полчище ушедших отсюда
варваров,
они поняли, что продовольствия в городе осталось дней на семь, хотя Глон в его
сын
давно уже давали персам хлеба намного меньше, чем требовалось. (22) Римлянам же,
которые, как я сказал, были оставлены в городе, они, с тех пор как неприятели
начали
осаду, решили совсем ничего не давать, и те сначала ели непривычную пищу, а
затем
коснулись самых отвратительных вещей и наконец стали есть человеческое мясо.
(23)
Узнав таким образом, что они оказались полностью обмануты варварами, полководцы
стали упрекать воинов за их нетерпение, так как они проявили непокорность, и в
то
время, как можно было взять в плен такое количество персов и сына Глона, и сам
город,
римляне, дав врагам деньги, навлекли на себя большой позор, взяв Амиду у персов
за
деньги. (24) Затем персы, поскольку у них затянулась война с гуннами, заключили
с
римлянами мирный договор. Произошло это на седьмом году войны{78}. Со стороны
римлян его заключил Келер, со стороны персов - Аспевед. (25) Так, как я
рассказал,
окончилась война, начавшаяся между римлянами и персами. Теперь я приступаю к
рассказу о том, что случилось у Каспийских ворот.
X. Киликийский горный хребет Тавр сначала проходит по Капиадокии, Армении и так
называемой Персоармении, затем по земле албанцев и ивиров, а также других
обитающих
здесь племен, либо независимых, либо подвластных персам. (2) Он тянется на
огромном
пространстве, и если идти все дальше и дальше, этот горный хребет предстанет
широкой и
высокой громадой. (3) Кто пройдет через пределы ивиров, встретит среди теснин
узкую
трепу, простирающуюся на пятьдесят стадий. (4) Эта тропа упирается в круто
поднимающееся и совершенно непроходимое место{79}. Дальше не видно никакого
прохода, если не считать как бы сотворенных природой ворот, которые издревле
назывались Каспийскими. (5) Далее идут равнины, удобные для езды верхом и
орошаемые
обильными водами, страна большая, ровная и удобная для разведения лошадей. (6)
Здесь
поселились почти все гуннские племена, занимая пространство до озера Меотиды.
(7)
Когда эти гунны нападают на земли персов или римлян, то они едут на свежих
лошадях
через эти ворота, о которых я сейчас упомянул, не делая никаких объездов и не
встречая
никаких крутых подъемов, кроме тех пятидесяти стадий, которые, как сказано,
ведут в
пределы Ивирии. (8) Двигаясь какими-либо другими проходами, они должны
преодолевать большие трудности и не в состоянии пользоваться одними и теми же
лошадьми; ибо им поневоле приходится делать большие объезды, и при этом по
крутизнам. (9) Когда на это обратил внимание Александр, сын Филиппа, он выстроил
в
названном месте настоящие ворота и воздвиг укрепление{80}. С течением времени
многие им владели, в том числе Амвазук, родом гунн, друг римлян и василевса
Анастасия.
(10) Достигнув глубокой старости и собираясь умирать, этот Амвазук, отправив к
Анастасию доверенных лиц, просил дать ему денег, за что он обещал отдать
римлянам
укрепление и Каспийские ворота. (11) Так как василевс Анастасий не умел, да это
и не
было в его привычке, делать что-либо необдуманно, рассудив, что ему невозможно
содержать там солдат, в месте пустынном в лишенном всех жизненных удобств, где
не
было по соседству ни единого подвластного римлянам племени, он велел передать
Амвазуку большую благодарность за его расположение, но самое предложение признал
для себя неприемлемым. (12) Немного времени спустя Амвазук умер от болезни, а
Кавад,
силой изгнав детей Амвазука, завладел воротами.
(13) После заключения мирного договора с Кавадом, василевс. Анастасий выстроив в
местечке Дара хорошо укрепленный и весьма заслуживающий упоминания город, назвав
его своим именем{81}. (14) Он отстоит от города Нисибиса на расстоянии девяноста
восьми стадий, а от границы, которая отделяет земли римлян и персов, самое
большее на
двадцать восемь стадий. (15) Персы очень хотели помешать его строительству, но
сделать
этого никак не могли, потому что были втянуты в трудную войну с гуннами. (16) Но
как
только Кавад ее закончил, он отправил к римлянам послов до проводу того, что они
выстроили город так близко от его границ, хотя это было запрещено заключенным
ранее
между персами и римлянами договором. (17) Тогда Анастасий, то применяя угрозы,
то
уверяя Кавада в дружбе и одаряя его крупными денежными подарками, хотел
успокоить
его и отвести его обвинения. (18) Этот василевс построил и другой подобный город
в
пределах Армении, очень близко от границ Персоармении. Когда-то это была
деревня, но,
получив от василевса Феодосия{82} достоинство и название города, [это поселение]
с тех
пор называлось его именем. (19) Анастасий же окружил его очень крепкой
стеной{83},
причинив таким образом персам ничуть не меньше тревоги, чем постройкой Дары: ибо
оба эти города были укреплениями, очень удобными для нападения на их страну.
XI. Вскоре после этого Анастасий умер, и власть получил Юстин, отстранив от нее
всех
родственников Анастасия, хотя их было много и они были весьма имениты{84}. (2) И
тогда-то Кавада охватило беспокойство, как бы персы, как только он окончит дни
своей
жизни, не произвели мятежа против его дома, тем более что он собирался передать
власть
одному из своих сыновей не без их противодействия. (3) Старшего из его сыновей
Каоса{85}, уже в силу возраста закон призывал на престол. Это отнюдь не было по
душе
Каваду, и воля отца шла вразрез с правами природы и существующими законами. (4)
Закон не позволял вступить на престол второму его сыну Заму, так как он был
лишен
одного глаза. Ибо у персов нельзя стать царем одноглазому или страдающему какимлибо
другим физическим недостатком. (5) Хосрова же, который родился у него от сестры
Аспеведа{86}, отец очень любил, но видя, что поистине почти все персы восхищены
храбростью Зама (был он превосходный воин) и чтут его за другие достоинства, он
боялся,
как бы они не восстали против Хосрова и не нанесли бы непоправимой беды его роду
и
царству. (6) Итак он счел за лучшее прекратить войну с римлянами и уничтожить
все
поводы к ней при условии, что Хосров станет приемным сыном василевса Юстина.
Только тогда, думал он, будет надежной его власть. Поэтому он по поводу этих
вопросов
отправил в Визaнтий к василевсу Юстину послов с грамотами. (7) Послание гласило:
"То,
что мы претерпели со стороны римлян несправедливости, ты и сам знаешь, но все
обиды
на вас я решил окончательно забыть, будучи убежден, что истиннейшими
победителями
являются те из людей, которые, имея правду на своей стороне, себе во вред
добровольно
уступают друзьям. (8) Однако за все это я прошу у тебя одной милости, которая,
соединив
не только нас самих, но и всех наших подданных узами родства и естественно
вытекающим отсюда взаимным расположением, оказалась бы в состоянии дать нам в
изобилии все блага мира. (9) Я предлагаю тебе сделать моего Хосрова, который
будет
преемником моей власти, своим приемным сыном".
(10) Когда василевс Юстин ознакомился с этим посланием, то он очень обрадовался,
так
же как и его племянник Юстиниан, который, по общему мнению, должен был перенять
от
него власть. (11) Они хотели спешно приступить к делу, составив, в соответствии
с
существующим у римлян законом, письменный акт об усыновлении, если бы от этого
их
не удержал Прокл{87}, который являлся советником василевса, исполняя должность
так
называемого квестора; это был человек справедливый и известный полным своим
бескорыстием. (12) Поэтому он не так легко соглашался на создание нового закона
и не
хотел менять что-либо из уже установленного. Так и теперь, возражая против их
намерения, он сказал: (13) "Я не привык прилагать свою руку к тому, что отдает
новшеством, и вообще я боюсь этого больше всего, хорошо зная, что стремление к
новшествам всегда сопряжено с опасностью. (14) Мне кажется, что даже очень
смелый
человек в делах подобного рода задумался бы над этим предложением и ужаснулся
возможному в будущем потрясению. (15) Ибо, по моему мнению, мы сейчас рассуждаем
ни о чем ином, как о том, чтобы под благовидным предлогом передать персам
государство римлян. Они не скрывают своих мыслей и не пользуются какой-либо
завесой,
но открыто признаются в своем намерении и, совершенно не стесняясь, выставляют
свое
требование отобрать у нас все государство, прикрывая явный обман личиной
простодушия, речами о любви к миру оправдывая свои бесстыдные домогательства.
(10)
Потому вам обоим следовало бы всеми силами отвергнуть эту попытку варваров:
тебе,
государь, чтобы не быть тебе последним васнлевсом римлян, а тебе, стратиг, чтобы
она не
оказалась помехой в достижении престола. (17) Ибо если другие их хитрые планы,
скрытые обычно под пышностью слога, и нуждаются для многих в объяснениях, это
посольство с самого начала имеет целью этого Хосрова, кто бы он ни был, сделать
наследником римского василевса. (18) Вот как, по-моему, вы должны смотреть на
это
дело: по естественному праву имущество отцов принадлежит их детям и, хотя законы
у
всех пародов, расходясь между собой, по многом друг другу противоречат, в этом
случае,
как у римлян, так и у варваров они сходны и, согласуясь друг с другом, признают
детей
полными наследниками отцовского имущества. Посему, если вы согласитесь на первое
предложение, вам останется принять и все остальное".
(19) Так сказал Прокл. Василевс и его племянник одобрили его слова и стали
размышлять
над тем, что предпринять. (20) В это время Кавад прислал василевсу Юстину другое
письмо, где он говорил о своем намерении послать к нему знатных лиц с тем, чтобы
был
заключен мир и письменно закреплено, каким образом ему угодно произвести
усыновление его сына. (21) Тогда Прокл стал еще сильнее, чем прежде, высказывать
подозрение относительно намерения персов, настойчиво утверждая, что у них одна
цель:
как бы присвоить себе самым спокойным образом всю державу римлян. (22) Он
советовал
как можно скорее заключить с ними мир и с этой целью послать первых у василевса
лиц,
которые должны будут, если Кавад спросит, каким образом должно произойти
усыновление Хосрова, прямо ответить: так, как это происходит у варваров, при
этом он
объяснил, что варвары производят усыновление не с помощью грамот, а вручением
оружия и доспехов. (23) Так и решив, василевс Юстин отпустил послов Кавада,
пообещав,
что вскоре за ними последуют знатнейшие из римлян, которые и относительно мира,
и
относительно Хосрова все устроят наилучшим образом. (24) В том же духе он
написал и
Каваду. Со стороны римлян были отправлены Ипатий, племянник ранее царствовавшего
Анастасия, патрикий, имевший должность стратига Востока, и Руфин, сын
Сильвана{88},
пользовавшийся почетом среди патрикиев и известный Каваду по предкам своим; (25)
со
стороны персов послами были Сеос, человек могущественный и располагающий
великими правами, носивший звание адрастадаран салана, и Мевод{89}, имевший
должность магистра. (26) Съехавшись в месте, которое находится на самой границе
государств римского и персидского, они вступили в переговоры друг с другом,
прилагая
старание к тому, чтобы прекратить несогласия и установить прочный мир. (27)
Прибыл и
Хосров к реке Тигр, которая отстоит от города Нисибиса на расстоянии
приблизительно
двух дней пути с намерением отправиться в Визaнтий, когда той и другой стороне
покажется, что мир прочно установлен. (28) Много было сказано послами и той и
другой
стороны относительно существующих между ними несогласий. Сеос утверждал, что
римляне насильственно и безо всякого на то права владеют издревле подвластной
персам
Колхидой, которая теперь называется Лазикой{90}. (29) Римляне, услышав эти речи,
сочли для себя глубоко оскорбительным то, что даже Лазика оспаривается персами.
Когда
же они, в свою очередь, сказали, что усыновление Хосрова должно произойти так,
как
полагается у варварских народов, это показалось персам нестерпимой обидой{91}.
(30)
Разойдясь, и те и другие вернулись к себе домой; вернулся к отцу и Хосров, не
достигнувший своей цели. Сильно разгневанный всем происшедшим, он поклялся
отомстить римлянам за нанесенное ему оскорбление.
(31) Впоследствии Мевод оклеветал Сеоса перед Кавадом, будто бы он умышленно,
вопреки данному ему от повелителя поручению, затеял спор о Лазике, срывая таким
образом мирные переговоры, и что он заранее сговорился с Ипатием, который,
отнюдь нс
будучи преданным своему василевсу, пытался не допустить заключения мира и
усыновления Хосрова. Враги Сеоса, обвиняя его еще во многом другом, призвали к
суду.
(32) И весь совет персов - люди, собравшиеся сюда скорее по злобе, чем по
требованию
закона, судили его. Их очень тяготила его власть, совершенно для них
непривычная, да и
характер этого человека они переносили с трудом. (33) Ибо, хотя Сеос был самым
бескорыстным человеком и со строгой точностью следил за правосудием, он был
охвачен
недугом надменности несравненно больше, чем другие. Этот порок, по-видимому,
свойствен всем персидским сановникам, однако у Сеоса, даже по их представлениям,
эта
страсть была совершенно чрезмерной. (34) Его обвинители назвали все то, о чем я
сейчас
сказал, а также и то, что этому человеку ке угодно было жить по существующим
обычаям
пли выполнять персидские установления. (35) Ибо, по их словам, он почитает
какие-то
новые божества, а недавно умершую свою жену он похоронил, хотя персидские законы
запрещают предавать земле тела покойников. (36) Итак, судьи приговорили этого
человека к смерти. Кавад же, хотя, казалось, что он относится с состраданием к
Сеосу как
к своему другу, отнюдь не обнаруживал желания его спасти. (37) Но в то же время
он не
делал вид, будто бы он на него разгневан, а говорил, что не хочет нарушать
персидских
законов. Между тем он был обязан Сеосу своей жизнью, так как именно Сеос был
главной
причиной того, что он остался жив и стал царем. Таким образом, Сеос был осужден
и
окончил дни своей жизни{92}. (38) Присвоенное ему звание с пего началось и на
нем
окончилось. Второго адрастадаран салана больше уже не было. Руфин также донес
василевсу на Ипатия. (39) Поэтому василевс отрешил его от должности, а некоторых
из
близких ему людей предал жестокой пытке; но ничего основательного в этом доносе
он
не обнаружил. Таким образом, он больше не причинил Ипатию ничего худого.
XII. После этого, хотя Кавад горел желанием вторгнуться в пределы римлян, он
никак не
мог сделать этого, ибо встретил следующее препятствие. (2) Живущие в Азии ивиры
поселились у самых Каспийских ворот, расположенных к северу от них. Налево от
них, к
западу, находится Лазика, направо, к востоку - племена, подвластные персам. (3)
Ивиры - христиане и лучше всех известных нам народов хранят уставы этой веры, но
издревле они находятся в подчинении у персидского царя. (4) Каваду же вздумалось
насильственно обратить их в свою веру. Он потребовал от их царя Гургена{93},
чтобы он
выполнял все те обряды, которых придерживаются персы, и, помимо прочего: ни в
коем
случае не предавать земле тела умерших, по всех их бросать на съедение птицам и
псам{94}. (5) Поэтому Гурген решил перейти на сторону царя Юстина и просил его
дать
твердое обещание, что римляне никогда не отдадут ивиров под власть персов. (6)
Василеве Юстин очень охотно дал ему такое обещание и отправил племянника
прежнего
василевса, Анастасия, патрикия Прова с большими деньгами в Боспор, чтобы,
склонив
дарами войско гуннов, послать их на помощь в качестве союзников ивирам{95}. (7)
Боспор - город приморский; кто вплывает в так называемый Понт Эвксинский, для
того
он находится налево, а от Херсона, самого отдаленного города римской земли, он
находится на расстоянии двадцати дней пути{96}. Расположенные между Херсоном и
Боспором местности заняты гуннами{97}. (8) Жители Боспора издревле жили
независимо, но недавно они отдали себя под власть василевса Юстина. (9) Однако
Пров
возвратился оттуда, не достигнув своей цели, и василевс отправил в Лазику
военачальника Петра{98} с небольшим количеством гуннов, чтобы он, насколько
возможно, помог Гургену. (10) В то же время и Кавад послал против Гургена и
ивиров
весьма значительное войско во главе с военачальником, родом персом, имеющим сан
вариза, по имени Вой{99}. (11) Увидев, что у него недостаточно сил, чтобы
выдержать
нашествие персов, ибо помощь римлян была невелика, Гурген со всеми знатными
ивирами бежал в Лазику, захватив с собой жену и всех своих сыновей и братьев,
старшим
из которых был Пераний{100}. (12) Оказавшись в пределах Лазики, они там
остановились
и, защищенные узкими горными проходами, стали сопротивляться врагам. (13)
Преследовавшие их персы не сделали здесь ничего значительного, так как та же
труднодоступная местность оказалась препятствием для их нападения.
(14) Затем ивиры прибыли в Визaioeй; вернулся и Петр, отозванный василевсом, и
на
будущее, поскольку лазы не хотели нести здесь охрану, василевс счел необходимым
охранять эту землю вместе с ними, послав туда войско под начальством
Иринея{101}.
(15) На самой границе у лазов, в том месте, где к ним входят из пределов Ивирии,
есть два
укрепления, охрана которых издревле была возложена на местных жителей, хотя они
и
терпели здесь большой недостаток во всем, ибо нет тут ни зерна, ни вина, ни
чего-либо
другого, необходимого для жизни. (16) А из иных мест доставить что-либо
невозможно
из-за горных теснин, разве что люди принесут это на себе. (17) Тамошние лазы
смогли
жить там, питаясь растущим в этих местах просом, к которому они привыкли. (18)
Удалив
из этих крепостей гарнизоны, василевс велел римским воинам нести здесь
сторожевую
службу. (19) Вначале лазы, хотя и с большим трудом, доставляли им
продовольствие, по
потом они отказались от этой службы; поэтому римляне покинули эти крепости, и
персы
безо всякого труда их заняли. Вот что произошло в земле лазов.
(20) Римляне под командованием Ситы{102} и Велисария вторглись в подвластную
персам Персоармению, опустошили значительную часть этой земли, и, захватив в
плен
множество армян, удалились в свои пределы. (21) Оба они были молодыми людьми, у
которых только что показывалась первая борода; оба они являлись копьеносцами
стратига
Юстиниана, который позже стал соправителем своего дяди Юстина. Когда же
произошло
вторичное вторжение римлян в Армению, то Нарсес и Аратий{103}, неожиданно
встретив их, вступили с ними в бой. (22) Эти мужи немного времени спустя прибыли
к
римлянам в качестве перебежчиков и вместе с Велисарием ходили походом в Италию;
тогда же, столкнувшись с войском Ситы и Велисария, они оказались победителями.
(23) В
область около города Нисибиса вторглось другое римское вопско, которым
командовал
фракиец Ливеларий; но оно, обратившись в бегство, круто повернуло назад, хотя
никто
против него не выступал{104}. (24) Поэтому василевс отрешил его от командования
и
назначил Велисария командующим расположенных в Даре войск{105}. Тогда же в
качестве советника был к нему назначен Прокопий, который описал эти войны.
XIII. Немного времени спустя василевс Юстин, провозгласивший своего племянника
Юстиниана соправителем, умер, и с этого времени царская власть перешла в руки
одного
Юстиниана. (2) Этот Юстиниан приказал Велисарию построить крепость в местечке
Миндуе, которое находится у самой персидской границы, по левую сторону, если
идти в
Нисибис. (3) Велисарий с величайшей поспешностью выполнял указание василевса, и
стены укрепления, благодаря большому числу рабочих, поднялись уже высоко. (4)
Персы
запротестовали, не позволяя далее что-либо строить и грозя, что немедленно
воспрепятствуют этому не только словом, но и делом. (5) Получив это известие и
зная,
что Велисарий не в состоянии с имевшимся там войском отразить персов, василевс
приказал направиться туда другому войску, а также и Куце и Вузе{106}, которые
тогда
командовали войсками, находившимися в Ливане. Они были братьями, родом из
Фракии,
оба молодые и без оглядки бросавшиеся в рукопашный бой с врагом. (6) Итак,
собранные
с обеих сторон войска двинулись к месту строительства: персы, чтобы всеми силами
помешать работам, римляне - чтобы защитить строителей. (7) Произошло жестокое
сражение; римляне оказались побеждены и подверглись страшному избиению, а
некоторых враги взяли живыми в плен. (8) В числе их был Куца. Всех их персы
увели в
свои пределы и постоянно держали в пещере в оковах, а строившуюся крепость, так
как
никто больше ее не защищал, они срыли до основания{107}.
(9) После этого василевс Юстиниан, назначив Велисария стратигом Востока{108},
приказал ему выступить против персов. Собрав значительное войско, Велисарий
пришел в
Дару. (10) Прибыл от василевса и Гермоген{109}, чтобы вместе с ним руководить
военными действиями. Он имел звание магистра. Раньше он был советником
Виталиана,
когда тот выступил против василевса Анастасия. (11) Василевс послал Руфина в
качестве
посла, которому велел, пока он не даст ему знать, оставаться в Иераполе у
Евфрата. Ибо
уже и с той, и с другой стороны распространялись частые слухи о мире. (12) Вдруг
кто-то
сообщил Велисарию и Гермогену, что персы собираются вторгнуться в римскую землю
с
намерением захватить город Дару. (13) Услышав об этом, они приготовились к
сражению
следующим образом. Недалеко от ворот, обращенных к городу Нисибису, на
расстоянии
полета брошенного камня они вырыли многоколенный ров. Вырыт он был не по прямой
линии, но следующим образом. (14) В середине был выкопан недлинный прямой ров, с
каждой его стороны под прямым углом были выведены траншеи, а от их краев вновь
по
горизонтали прорыли длинные рвы{110}. (15) Немного времени спустя пришли персы
большим войском и стали лагерем в местечко Аммодии, расположенном в двадцати
стадиях от города Дары. (16) Среди их военачальников были Питиакс и одноглазый
Варесман. Над всеми ними один был поставлен в качестве главнокомандующего, перс
родом, по своему положению мирран (так персы называют эту должность){111}, по
имени Пероз. (17) Он, тотчас послав к Велисарию, велел приготовить ему баню,
поскольку завтра ему угодно в ней помыться. (18) Поэтому римляне начали с
большим
рвением готовиться к бою, уваренные, что на следующий день предстоит сражение.
(19) С восходом солнца, видя наступающих на них врагов, они построились
следующим
образом. Край прямого левого рва, который подходил к поперечной траншее, вплоть
до
находившегося здесь холма занял Вуза с многочисленной конницей и герул Фара{112}
с
тремястами своими соплеменниками. (20) Направо от них, снаружи рва, в углу,
образованном поперечной траншеей и прямо идущим рвом, стояли Суника и Эган{113},
массагеты родом{114}, с шестьюстами всадниками с тем, чтобы они в случае, если
отряды Вузы и Фары обратятся в бегство, двинулись наискось и, оказавшись в тылу
у
неприятеля, быстро смогли помочь находившимся там римлянам. На другом крыле
всадники были выстроены подобным же образом. (21) Край прямого рва занимали
многочисленные всадники, которыми командовали Иоанн, сын Никиты, Кирилл и
Маркелл{115}; с ними были Герман и Дорофей; в углу, который был в правой
стороне,
были поставлены те шестьсот всадников, которыми командовали массагеты Симма и
Аскан, для того чтобы, как сказано выше, в случае бегства отряда Иоанна, они,
двинувшись отсюда, зашли бы в тыл персам. (22) Вдоль всего рва стояли отряды
всадников и пешее войско. Позади них, в самой середине, находились воины
Велисария и
Гермогена. (23) В таком порядке стояло римское войско, состоявшее из двадцати
пяти
тысяч воинов, войско же персов состояло из сорока тысяч всадников и пехотинцев.
Все
они выстроились по порядку, в одну линию, устроив свою фалангу по фронту
возможно
глубже. (24) Долгое время ни те, ни другие не начинали сражения, но персы с
удивлением
смотрели на искусное расположение войск римлян, и, казалось, недоумевали, что им
делать в таком положении.
(25) Когда день уже стал клониться к вечеру, один отряд персидских всадников,
который
находился у них на правом фланге, отделившись от остального войска, двинулся
против
Вузы и Фары. Те несколько подались назад. (26) Но персы не стали их
преследовать, а
остались на месте, боясь, я думаю, окружения со стороны врагов. Тогда
отступившие
римляне внезапно бросились на них. (27), Персы, не выдержав их натиска, погнали
коней,
устремившись назад к своей фаланге. Войско Вузы в Фары вернулось на прежнее
место.
(28) В этой схватке пало семь персов, тела которых остались в руках римлян. В
дальнейшем и те, и другие стояли спокойно в своих рядах. (29) Тут один молодой
перс,
подъехав очень близко к римскому войску, обратился ко всем с вызовом, крича, не
хочет
ли кто вступить с ним в единоборство. (30) Никто не отважился на такую
опасность,
кроме Андрея, одного из домашних Вузы: вовсе не воин и никогда не упражнявшийся
в
военном деле, он был учитилем гимнастики и стоял во главе одной палестры{116} в
Визaнтии. (31) Он и за войском последовал потому, что ухаживал за Вузой, когда
тот
мылся в бане; родом он был из Визaнтия. Он один, причем без приказания Вузы или
коголибо
другого, по собственному побуждению осмелился вступить в единоборство с
этим
человеком. Опередив варвара, еще раздумывавшего, как ему напасть на противника,
Андрей поразил его копьем в правую сторону груди. (32) Не выдержав удара этого
исключительно сильного человека, перс свалился с коня на землю. И, когда он
навзничь
лежал на земле, Андрей коротким ножом заколол его, как жертвенное животное.
Необыкновенный крик поднялся со стен города и из римского войска. (33) Крайне
огорченные случившимся, персы послали другого всадника на такой же бой; то был
муж
храбрый и отличавшийся крупным телосложением, уже не юноша, с сединой в волосах.
(34) Подъехав к неприятельскому войску и размахивая плетью, которой он обычно
подгонял коня, он вызвал на бой любого из римлян. (35) Так как никто против него
не
выступал, Андрей опять, никем не замеченный, вышел на середину, хотя Гермоген
запретил ему этц делать. (36) Оба они, охваченные сильным воодушевлением, с
копьями,
устремились друг на друга; копья их, ударившись о броню, отскочили назад, а
кони,
столкнувшись друг с другой головами, упали и сбросили с себя всадников. (37) Оба
эти
человека, упав близко друг от друга, с большой поспешностью старались подняться,
но
персу мешала сама громада его тела, и он не мог легко это сделать; Андрей же,
опередив
его (занятия в палестре обеспечили ему такое преимущество) и толкнув коленом уже
поднимающегося противника, вновь опрокинул его на землю и убил. (38) Со стены и
из
римского войска поднялся крик пуще прежнего; тогда персы, распустив фалангу,
удалились в Аммодий, а римляне с победными песнями вошли в крепость. (39) Уже
наступали сумерки; так оба вражеских войска провели эту ночь.
XIV. На следующий день к персам присоединилось еще десять тысяч воинов,
вызванных
ими из Нисибиса, Велисарий же и Гермоген написали миррану следующее: "Что первым
благом является мир, в этом согласны все люди, даже те, которые недалеки умом.
(2)
Поэтому тот, кто нарушает его, является главным виновником несчастья не только
для
соседей, но и для своих соотечественников. И поистине тот - самый лучший
полководец,
кто сумел войну сменить миром. (3) Ты же в то время, как между римлянами и
персами
царило полное согласие, решил двинуться на нас войной безо всякой причины,
несмотря
на то, что оба государя стремятся к миру, и у нас уже находятся поблизости
послы,
которые в скором времени разрешат в совместной беседе все несогласия, разве что
неотвратимая беда, которую принесет твое нападение, не отнимет у нас эту
надежду. (4)
Уведи же, как можно скорее, войско в пределы персов и не будь препятствием к
наступлению величайших благ, чтобы не оказаться возможным виновником грядущих
бед
для персов". (5) Мирран, ознакомившись с доставленным к нему посланием, ответил
следующее: "Возможно, я исполнил бы просьбу, убежденный посланием, если бы оно
исходило не от римлян, которые легко дают обещания, а когда дело доходит до
исполнения, для них это оказывается исключительно трудным и безнадежным, даже
если
они подтвердили договор любыми клятвами. (6) Поэтому мы, отказавшись далее
терпеть
ваши обманы, были вынуждены с оружием в руках двинуться против вас, а вам,
милейшие
римляне, не о чем больше думать, как о том, что вам надлежит воевать с персами.
Ибо
нам предстоит здесь либо умереть, либо состариться, пока мы на деле не добьемся
от вас
справедливости". (7) Таков был ответ миррана. И вновь Велисарий в его соратники
написали следующее: "Не следует, славнейший мирран, поддаваться высокомерному
хвастовству и укорять своих соседей в том, что к ним не относится. (8) Мы
сказали - и
это сама истина, - что Руфин прибыл в качестве посла, что он находится недалеко,
- и
об этом ты сам скоро узнаешь. Если вы так стремитесь к войне, то мы выступим
против
вас с помощью Бога: мы уверены, что Он поможет нам в опасности, снисходя к
миролюбию римлян и гневаясь на хвастовство персов, которые решили идти войной на
нас, предлагавших вам мир. (10) Мы выступим против вас, прикрепив перед битвой к
наверщиям наших знамен то, что мы взаимно друг другу написали". Так гласило
письмо.
(11) Мирран опять на это ответил: "И мы вступаем в бой не без помощи наших
богов, с
ними мы пойдем на вас, и я надеюсь, что завтра они введут нас в Дару. (12)
Поэтому пусть
в городе будут для меня готовы баня и обед". Когда Велисарий и его соратники
прочитали
это письмо, они стали готовиться к бою. (13) На следующий день, собрав с
восходом
солнца всех персов, мирран сказал следующее: "Мне хорошо известно, что не из-за
слов
военачальников, а от природной храбрости и желания заслужить взаимное уважение
персы привыкли проявлять смелость в опасных обстоятельствах. (14) Видя же, что
вы
недоумеваете, почему римляне, которые раньше обычно выходили на бой в беспорядке
шумною толпою, ныне, выступив в таком порядке, который совершенно им не
свойственен, выдержали натиск персов, я считаю нужным обратиться к вам со
словами
внушения, чтобы не случилось с вами беды из-за того, что у вас неверное
представление о
деле. (15) Да не подумайте, что они вдруг стали более храбрыми и опытными!
Наоборот,
они теперь еще более трусливы, чем прежде. Они до того боятся персов, что не
отважились построить свои фаланги при отсутствии рва. (16) И даже тогда они не
начали
битву, а когда мы не вступили с ними в сражение, они с великой радостью
отступили к
своим стенам, считая, что дела их оказались лучше, чем они могли ожидать. (17)
Потому
только они не пришли в замешательство, что не подверглись опасности сражения. Но
как
только мы вступим с ними в рукопашный бой, то ужас и неопытность, охватив их
души,
непременно доведут их до обычного для них беспорядка. (18) Таковы наши враги; вы
же,
персы, подумайте о том, какое суждение вынесет о вас царь царей; (19) ибо если
вы
теперь не проявите достойного персов мужества, то знайте, что вас ожидает
бесславное
наказание". (20) Обратившись к войску с таким увещанием, мирран повел его против
врагов. Со своей стороны, Велисарий и Гермоген, собрав перед городскими стенами
римских воинов, обратились к ним с такими словами: (21) "Что персы отнюдь не
непобедимы, что они не бессмертны, в этом вы уже убедились на основании только
что
случившегося сражения. Никто не станет возражать, что вы, превосходя их
храбростью и
телесной силой, уступаете им только в том, что не так, как они, послушны своим
военачальникам. (22) Но исправиться в этом никому из вас не составит труда.
Никакими
стараниями невозможно отвратить препятствия судьбы, но рассудок легко может
стать
врачевателем зла, причина которого - сам человек. (23) Итак, если вы пожелаете
слушать и исполнять приказания, то вы скоро одержите победу в войне. Враг идет
на нас,
полагаясь не на что иное, как на наш беспорядок; (24) но, обманувшись в своем
ожидании,
он теперь так же, как и в предыдущем сражении, отступит. И самой
многочисленностью,
которой вас пугает враг; вы должны пренебречь; (25) ибо вся их пехота - не что
иное, как
толпа несчастных крестьян, которые идут 39 войском только для того, чтобы
подкапывать
стены, снимать доспехи с убитых и прислуживать воинам в других случаях{117}.
(26)
Поэтому у них нет никакого оружия, которым они могли бы причинить вред
неприятелю;
а свои огромные щиты они выставляют только для того, чтобы самим обороняться от
неприятельских стрел и копий. (27) Итак, проявив мужество в этом сражении, вы не
только победите персов, но накажете их за дерзость, чтобы они уже никогда больше
не
пошлж войной на римскую землю". (28) Такое увещание сделали Велисарий и
Гермоген.
Когда же они увидели, что персы, не останавливаясь, идут на них, спешно
выстроили
воинов в прежнем порядке. (29) Варвары, подойдя к ним, построились во фронт.
Однако
мирран поставил против врагов не всех персов, а лишь половину, приказав
остальным
держаться сзади. (30) Они должны были сменять сражавшихся и со свежими силами
нападать на врагов с тем, чтобы все время они сражались поочередно. (31) Только
отряду
так называемых бессмертных он велел оставаться в бездействии, пока он не подаст
им
знак. (32) Сам он стал в середине фронта, Питиакса поставил во главе правого
крыла,
Варесмана - левого. Так были построены оба войска. В это время Фара, явившись к
Велисарию и Гермогену, сказал им следующее: (33) "Я думаю, что оставаясь здесь
со
своими герулами, я не смогу причинить врагам большого вреда. Если же мы
спрячемся у
этого склона, а затем, когда персы вступят в сражение, поднявшись из-за холма,
внезапно
окажемся у них В тылу и начнем поражать их сзади, то, естественно, мы нанесем им
большой урон". Так сказал Фара, и поскольку это пришлось по душе Велисарию и его
соратникам, он так и стал действовать.
(34) До середины дня ни те, ни другие не начинали боя. Но как только наступил
полдень,
персы начали сражение, отложив столкновение до этого срока по той причине, что
сами
они привыкли есть на исходе дня, а римляне до полудня; поэтому они решили, что
условия окажутся неравны, если они нападут на голодных. (35) Сначала и те, и
другие
пускали друг в друга стрелы, которые своим множеством, можно сказать, совсем
затемняли свет; и с той, и с другой стороны многие пали, но со стороны врагов
стрел
неслось гораздо больше. (36) Сменяя друг друга, они постоянно сражались свежими
силами, не позволяя противникам заметить того, что происходит. Однако и при этом
римляне не оказались в худшем положении: ветер, поднявшийся с их стороны, дул
прямо
на варваров, сильно ослабляя действие их стрел. (37) Когда, наконец, у тех и у
других
истощились все стрелы, они начали действовать копьями и все чаще и чаще вступали
в
рукопашный бой. Особенно тяжелое положение создалось у римлян на левом фланге.
(38)
Дело в том, что кадисины{118}, которые сражались здесь под началом Питиакса,
внезапно явившись на помощь в большом количестве, обратили в бегство своих
противников и, сильно наседая на бегущих, многих убили. (39) Увидев это, люди
Суники
и Эгана стремительным броском ринулись на врагов. А до того триста герулов во
главе с
Фарой, спустившись с холма и оказавшись в тылу врагов, проявили чудеса храбрости
в
борьбе с персами, особенно с кадисинами. (40) Те, увидев, что с фланга против
них
движется еще отряд Суники, обратились в бегство. (41) Неприятель был разгромлен
совершенно, так как римляне, соединив вместе все находившиеся здесь войска,
учинили
страшное избиение варваров. (42) На правом крыле в этом бою у них погибло не
менее
трех тысяч, а остальные, с трудом добежав до своей фаланги, спаслись. (43)
Римляне, со
своей стороны, дальше их не преследовали, и те, и другие снова выстроились друг
против
друга. Так происходило сражение. (44) Между тем мирран незаметно перевел на
левый
фланг большое число воинов, в том числе всех так называемых бессмертных. Заметив
это,
Велисарий и Гермоген велели Сунике и Эгану с их шестьюстами воинами двинуться на
угол правого фланга, где находились войска Симмы и Аскана, а позади них они
поставили
многих из личного войска Велисария. (45) Персы, которые стояли на левом фланге
во
главе с Варесманом, вместе с бессмертными стремительно бросились на стоявших
против
них римлян; те, не выдержав их натиска, обратились в бегство. (46) Тогда
римляне,
находившиеся в углу фланга, вместе с теми, которые стояли позади них, спешно
двинулись против преследовавших. (47) Нападая на врагов сбоку, они разрезали их
отряд
надвое: большинство персов оказалось у них с правой стороны, некоторые остались
с
левой. В числе этих немногих случайно оказался и тот, который нес знамя
Варесмана;
напав на него, Суника поразил его копьем. (48) Те персы, которые первыми
преследовали
римлян, заметив уже, в какую беду они попали, повернули назад и, прекратив
преследование, пошли на нападавших на них римлян, но тут они попали под
перекрестные удары врагов. (49) Ибо убегавшие римляне, сообразив, что
происходит,
повернулись против них. Остальные персы и отряд бессмертных, видя склоненное и
почти
лежащее на земле знамя, во главе с самим Варесманом бросились на находившихся
там
римлян. (50) Римляне встретили их удар. Первым Суника убил Варесмана и сбросил
его с
коня на землю. Тогда варваров охватил великий страх, п они, не помышляя больше о
защите, в полном беспорядке обратились в бегство. (51) Римляне, окружив их,
убили
около пяти тысяч человек. Таким образом, оба войска полностью покинули свои
места:
войско персов для отступления, войско римлян для преследования. (52) Во время
сражения пехотинцы из персидского войска побросали свои длинные щиты и пребывали
в
полном беспорядке, враги же нещадно избивали их. Однако римляне недолго
продолжали
преследование. (53) Велисарий и Гермоген ни в коем случае не позволяли им
заходить
очень далеко, опасаясь, как бы враги по какой-то случайности не повернули назад
и не
обратили бы в бегство их самих, ведущих преследование безо всякой осторожности.
Они
считали, что для них достаточно удержать победу. (54) Ибо в этот день римлянам
удалось
победить персов в сражении, чего уже давно не случалось. Таким образом,
разошлись оба
войска. (55) Персы больше не хотели вступать с римлянами в открытое сражение.
Тем не
менее и те, и другие совершали внезапные набеги, причем римляне не оказывались
слабее. Так обстояли дела в Месопотамии.
XV. Между тем Кавад отправил другое войско в подвластную римлянам Армению. Оно
состояло из персоармян и сунитов{119}, соседей аланов. С ними было три тысячи
гуннов,
так называемых савиров, воинственнейшего племени. (2) Командующим всеми ими был
поставлен Мермерой{120}, перс родом. Когда они оказались в трех днях пути от
Феодосиополя, они стали лагерем в области персоармян, готовясь к вторжению. (3)
В то
время стратигом Армении был Дорофей, муж разумный и испытанный во многих войнах.
Сита же имел. должность стратига в Визaнтии и был поставлен во главе всего
войска
Армении{121}. (4) Оба они, узнав, что в Персоармении собирается войско, тотчас
послали двоих своих телохранителей с тем, чтобы они, разведав все о
неприятельских
силах, уведомили бы их. (5) Эти двое, проникнув в лагерь варваров и тщательно
все
высмотрев, отправились назад. (6) По дороге в одном из тамошних местечек они
неожиданно встретились с враждебными гуннами. Один из римлян, по имени Дагарис,
был ими схвачен и связан, другому удалось бежать и обо всем рассказать
стратигам. (7)
Те, вооружив все войско, внезапно напали на лагерь врага. (8) Варвары,
пораженные
неожиданностью, уже не думали о сопротивлении, но бежали, кто куда мог. Римляне,
многих убив и разграбив лагерь, тотчас же вернулись назад.
(9) Немного спустя Мермерой, собрав все свое войско, вторгся в пределы римлян и
настиг
врагов возле города Саталы{122}. Став здесь лагерем в местечке Октава,
отстоявшем от
города на расстоянии пятидесяти шести стадий, они отдыхали. (10) Сита, взяв с
собой
тысячу воинов, скрылся за одним из холмов, которые в большом количестве окружают
город Саталу, расположенный на равнине. (11) Дорофею со всем остальным войском
он
велел оставаться в стенах города, так как, по их мнению, они не могли на ровном
месте
выдержать нападение врагов, которых было не менее тридцати тысяч, в то время как
силы
римлян с трудом доходили до половины этого числа. (12) На следующий день
варвары,
подойдя очень близко к укреплениям, решили осадить город со всех сторон.
Внезапно
увидев, что люди Ситы спускаются с холма и идут на них, и совершенно не имея
возможности составить представление об их числе, поскольку было лето и
поднималась
густая пыль, они подумали, что их гораздо больше, тотчас отказались от окружения
города и поспешили собраться на небольшом пространстве сомкнутым строем. (13)
Опередив их и разделившись на два отряда, римляне напали на них во время
отступления
от укреплений; когда это увидело все войско римлян, оно, осмелев, ринулось из
укрепления и устремилось на врагов. (14) Оказавшись между римскими войсками,
персы
обратились в бегство. Однако, как было сказано, превосходя численностью своих
врагов,
они сопротивлялись римлянам; завязалась жестокая битва и дело дошло до
рукопашной.
(15) Сражающиеся, так как все они были всадниками, быстро то наступали, то
отступали.
Тогда Флорентий, фракиец, возглавлявший конный отряд, устремился в середину
врагов,
схватил знамя военачальника, пригнул его как можно ниже к земле и стал отъезжать
назад. (16) Но его настигли и тут же изрубили на куски, и все же [именно] он
оказался
главным виновником победы римлян. Варвары, не видя больше знамени, пришли в
полный беспорядок и, пав духом, отступили. Оказавшись в своем лагере, они
пребывали в
бездействии, понеся в сражении большие потери. (17) На следующий день все они
отправились домой, и их никто не преследовал: римскому войску казалось, что дело
большое и славное - заставить варваров, столь многочисленных, претерпеть в своей
земле то, о чем было сказано несколько раньше, а затем их, вторгшихся в чужую
землю,
заставить уйти, не только ничего не совершив, но и потерпев такое поражение от
более
слабого противника{123}. (18) Тогда римляне овладели двумя персидскими
местностями
в Персоармеиии: укреплением Вол и так называемым Фарангием{124}, откуда персы,
добывая золото, отправляют его своему царю. (19) Незадолго до этого им удалось
покорить народ цанов{125}, которые издревле жили в пределах римского государства
как
независимое племя. Как это произошло, я сейчас расскажу. (20) Если идти из
Армении в
Персоармению, то направо находятся горы Тавра, тянущиеся до Ивирии и земель
расположенных там народов, как я рассказывал несколько раньше. Налево же на
большом
протяжении тянется дорога, идущая все время под уклон, а над ней высятся горы с
крутыми обрывами, окутанные вечными тучами и снегами. (21) Вытекая отсюда, река
Фасис{126} бурно несется затем в землю Колхиды. Здесь искони жили варвары, племя
панов, которое в прежнее время называлось санами. Они никому не были подвластны
и
занимались грабежом живших по соседству римлян; жизнь они вели самую суровую и
питались только тем, что награбят, ибо их земля ничего не давала для их
пропитания. (22)
Поэтому василевс римлян ежегодно посылал им определенное количество золота с
тем,
чтобы они больше не грабили тамошние места. (23) При этом они давали свои
старинные
клятвы, однако потом, презрев то, чем они клялись, совершали неожиданные набеги,
причиняя огромные опустошения не только армянам, но и соседним с ними римлянам,
вплоть до моря; затем после кратковременного набега они быстро возвращались
домой.
(24) Конечно, когда им приходилось встречаться с римским войском, они терпели
поражение в битве, но вследствие неприступности их местности окончательно
покорить
их было невозможно. Еще до этой войны Сита победил их в сражении; ласковыми
словами и кротким обращением ему удалось полностью привлечь их на свою
сторону{127}. (25) Переменив образ жизни на более культурный, они стали
записываться
в римские отряды и в дальнейшем ходили с римским войском на врагов. Переменили
они
и свою веру на более благочестивую, став христианами. Так обстояли дела с
цанами.
(26) Если перейти границы их области, то открывается глубокая долина,
окаймленная
крутыми утесами и простирающаяся до Кавказских гор. Тут разбросаны очень
многолюдные селения и в изобилии растут виноград и другие плоды. (27) Эта долина
на
протяжении приблизительно трех дней пути находится под властью римлян, и затем
начинаются пределы Персоармении, где расположены золотые рудники. Управлять ими
Кавад поручил одному из местных жителей по имени Симеон. (28) Когда этот Симеон
увидел, что война между римлянами и персами находится в полном разгаре, он решил
лишить Кавада дохода от получаемого отсюда золота. (29) Поэтому он, перейдя на
сторону римлян, передал им и Фарангий, но решил не отдавать получаемое из
рудника
золото ни тем, ни другим. (30) Римляне от него ничего не требовали, считая, что
для них
выгодно уже то, что враги потеряли свои доходы отсюда, персы же не могли против
воли
римлян чинить насилие тамошним жителям, тем более, что мешали им в этом
труднопроходимые места.
(31) Примерно тогда же в Нарсес и Аратий, которые в начале этой войны имели в
Персоармении рукопашное сражение с Велисарием, как я рассказал об этом раньше,
вместе со своей матерью добровольно перешли к римлянам. Они были приняты царским
казначеем Нарсесом (ибо и он тоже был родом из Персоармении){128} и осыпаны
великими богатствами. (32) Когда их младший брат Исаак узнал об этом, он,
вступив в
тайные переговоры с римлянами, сдал им укрепление Вол, расположенное недалеко от
окрестностей Феодосиополя{129}. (33) Он предложил им спрятать где-нибудь
поблизости воинов, а ночью принял их в укрепление, тайком открыв маленькие
ворота.
Таким образом и он ушел в Визaнтии.
XVI. Так обстояли тогда дела у римлян. Персы же, хотя Велисарий победили их в
битве
под Дарой, не хотели удаляться отсюда, пока Руфин, явившись к Каваду, не сказал
ему
следующего: "Послал меня к тебе, о царь, брат твой принести тебе его
справедливые
жалобы на то, что персы, не имея никакой законной причины, вошли в его земли с
оружием в руках. (2) А ведь царю, столь великому и мудрому, более подобает
превращать
войну в мир, чем при полном мире и благополучии причинять и самому себе и своим
соседям ненужное беспокойство. (3) Исполненный этих надежд, я и прибыл сюда,
чтобы в
дальнейшем оба государства пользовались благами мира". Так сказал Руфин. (4)
Кавад в
ответ заявил: "О сын Сильвана! Не пытайся обращать вину на нас, ибо ты больше,
чем
кто-либо другой, знаешь, что вы, римляне, являетесь главными виновниками всего
этого
замешательства. Для блага как персов, так и римлян мы заняли Каспийские ворота,
силой
изгнав оттуда варваров после того, как римский автократор Анастасий, как ты сам
знаешь, не захотел, хотя и мог, купить за деньги это место с тем, чтобы не было
необходимости держать там войско и тратить на это большие деньги для вашей и
нашей
пользы. (5) С того времени мы, поставив там многочисленное войско, которое мы и
поныне содержим, доставили вам возможность жить в этой стране, не подвергаясь
опустошительным набегам со стороны тамошних варваров, и владеть своими землями с
полным спокойствием. (6) Но вам как будто этого мало, вы построили большой город
Дару как крепость против персов, хотя в договоре, который был заключен Анатолием
с
персами, это было определенно запрещено{130}. В результате этого персам по
необходимости приходится нести бремя бедствий, страдая от войны и тратясь на
Книга вторая (2)
Немного времени спустя Хосров, узнав, что Велисарий начал приобретать для
василевса
Юстиниана и Италию{233}, уже больше не мог обуздать себя, и ему хотелось найти
какой-нибудь предлог, чтобы под благовидной причиной нарушить договор{234}. (2)
Посовещавшись по этому делу с Аламундаром, он велел ему придумать повод к войне.
(3)
Тот, обвинив Арефу в том, что он чинит ему насилия в пограничных областях, напал
на
него, несмотря на мир, и под этим предлогом начал производить набеги на землю
римлян{235}. (4) Он заявил, что, действуя так, он не нарушает существующего
между
персами и римлянами договора, поскольку ни та, ни другая сторона при заключении
договора о нем не упоминала. (5) Это в самом деле так и было. Ибо в договорах
никогда
не упоминалось о сарацинах по той причине, что они всегда подразумевались, когда
речь
шла о персах и римлянах. (6) Земля, из-за которой возник спор у сарацин,
называется
Страта{236} и расположена она к югу от города Пальмиры. На ней нет ни деревьев,
ни
посевов, поскольку она совершенно иссушена солнцем, но издавна она служила
пастбищем для разного рода скота. (7) Арефа утверждал, что эта земля является
римской,
ссылаясь при этом на ее название, которым с древних времен ее все именуют (на
латинском языке Страта значит мощеная дорога). Он прибегал также к
свидетельствам
старейших людей. (8) Аламундар не считал нужным спорить относительно названия
местности, но утверждал, что по существующему здесь издревле закону владельцы
стад
вносили ему плату. (9) Поэтому василевс Юстиниан поручил патрицию Стратигию,
начальнику царской казны, человеку мудрому и знатному{237}, а также Суму,
командующему воинами в Палестине, разобрать этот спор. (10) Сум приходился
братом
Юлиану, который незадолго до этого отправлялся с посольством к эфиопам и
омиритам{238}. (11) Один из них, а именно Сум, считал, что римляне не должны
отдавать эту землю. Стратигий же просил василевса не давать персам предлога к
войне,
которой они жаждут, из-за какой-то ничтожной и ничего не стоящей земли,
совершенно
пустынной и бесплодной. Василевс Юстиниан держал по этому поводу совет, и в
разбирательстве этого дела прошло много времени{239},
(12) Царь же персов Хосров заявил, что договор нарушил Юстиниан, который недавно
проявил большую враждебность по отношению к его дому тем, что, несмотря на
договор,
попытался привлечь на свою сторону Аламундара. (13) По его словам, Сум, прибыв к
Аламундару под предлогом разбирательства возникшего спора, старался обольстить
его
обещанием большой суммы денег с тем, чтобы он перешел на сторону римлян. Он
предъявил и письмо, которое Юстиниан якобы написал по этому поводу Аламундару.
(14)
Он также утверждал, что Юстиниан отправил письмо к некоторым из гуннов, побуждая
их вторгнуться в землю персов и опустошить насколько возможно тамошние земли.
Это
письмо, говорил он, гунны вручили ему сами, когда явились к нему. (15) Предъявив
такие
обвинения римлянам, Хосров решил расторгнуть мирный договор с ними. Но был ли он
прав, говоря так, я не могу сказать{240}.
II. В это время Витигис, вождь готов{241}, уже испытавший поражение в войне,
отправил
к нему двух послов{242}, чтобы убедить его выступить против римлян. Однако для
того,
чтобы их тотчас же не опознали и не погибло от этого все предприятие, посланники
были
не готами, но лигурийскими священниками, которых склонили к этому большими
деньгами. (2) Один из них, более представительный, отправился в посольство,
приняв
внешность и сан епископа, отнюдь ему не принадлежавшие, другой следовал за ним
как
слуга. (3) Когда они в ходе путешествия прибыли во Фракию, они взяли себе в
спутники
одного из тамошних жителей с тем, чтобы он был им переводчиком с сирийского и
греческого языков. Они прибыли в персидские пределы, не замеченные никем из
римлян:
было мирное время, и римляне не считали нужным тщательно охранять здешние
области.
(4) Представ перед Хосровом, они сказали следующее: "О царь, все остальные люди
отправляют посольства как правило ради собственных интересов. Нас же Витигис,
царь
готов и италийцев, направил к тебе, чтобы говорить об интересах твоей державы.
Считай,
что он сам, присутствуя здесь, говорит тебе следующее. (5) Если бы кто-нибудь
без долгих
речей сказал бы, что ты отдал Юстиниану и свое царство, и всех людей, он
оказался бы
прав. (6) От природы любящий нововведения и перевороты, жаждущий того, что ему
никак не принадлежит, он не момет мириться с установленным порядком вещей, но
хочет
объять всю землю и захватить всякое государство. (7) Поскольку он не мог один
выступить против персов или идти войной на других, если персы противостоят ему
как
враги, он решил обмануть тебя видимостью мира и, одолев других, приобрести себе
крупные силы для борьбы с твоей державой. (8) Разрушив уже царство вандалов и
покорив
маврусиев, поскольку готы из-за дружбы с ним находились в стороне, он, собрав
огромные богатства и множество людей, двинулся против нас. (9) Ясно, что если
ему
удастся полностью, разбить и готов, он вместе с нами и теми, которые были
порабощены
ранее, двинется против персов, не вспомнив о дружбе и не стыдясь произнесенных
клятв.
(10) Поэтому, пока еще есть у тебя надежда на спасение, не причиняй нам больше
зла и не
испытывай его сам. В наших бедах узри то, что в недалеком будущем произойдет с
персами. Подумай о том, что римляне никогда не питали расположения к твоему
царству
и, став сильнее, они не замедлят проявить свою враждебность к персам{243}. (11)
Используй возможность вовремя, а не ищи ее, когда ее уже не будет. Ибо если
удобное
время пройдет, ему уже никогда не суждено повториться. Лучше, опередив,
оказаться в
безопасности, чем, упустив благоприятный случай, испытать самое страшное от
врагов".
(12) Услышав это, Хосров подумал, что Витигис дает ему дельный совет, и он еще
больше
воспламенился желанием нарушить договор. (13) Движимый завистью к Юстиниану, он
совершенно не принял во внимание того, что слова эти исходят от злейших врагов
Юстиниана, а с готовностью поверил в то, во что ему хотелось верить. Так же он
отнесся
и к словам армян и лазов, о чем я вскоре расскажу. (14) Однако Юстиниану
предъявлялись такие обвинения, которые для истинного царя обычно являются
похвалой,
а именно то, что он стремится увеличить свое царство и еще больше его
прославить. (15)
Такой упрек можно было бы сделать и персидскому царю Киру, и Александру
Македонскому{244}. Но зависть никогда не уживается со справедливостью. По таким
причинам Хосров решил нарушить договор.
III. В это время произошло и другое событие. Тот самый Симеон, который уступил
римлянам Фарангий, еще в разгар войны выпросил у Юстиниана в подарок несколько
армянских деревень{245}. (2) Став господином этих мест, он погиб от коварства их
прежних владельцев. (3) Совершив зло, убийцы бежали в персидские пределы. Это
были
два брата, сыновья Пероза. Услышав об этом, василевс передал эти деревни
племяннику
Симеона Амазаспу и назначил его архонтом армян{246}. (4) Этого Амазаспа по
прошествии времени оклеветал перед Юстинианом один из его близких, по имени
Акакий, сказав, что он обижает армян и хочет передать персам Феодосиополь и
некоторые другие маленькие города. (5) После таких слов Акакий по воле Юстиниана
коварно убил Амазаспа и сам получил от василевса власть над армянами{247}. (6)
Дурной от природы, он получил возможность проявить свой нрав. По отношению к
подвластным ему людям он был суров, как никто. (7) Без всякого основания он
грабил их
имущество и обложил их неслыханным налогом в четыре кентинария. Не в силах
выносить его далее, армяне, составив заговор, убили его и бежали в
Фарангий{248}.
(8) Поэтому василевс послал против них из Византия Ситу, который находился здесь
с тех
пор, как между римлянами и персами был заключен мирный договор. (9) Прибыв к
армянам, Сита поначалу медлил с военными действиями, но старался мягким
обращением
привлечь людей и вернуть их на прежние земли, обещая уговорить василевса
отменить
новый налог. (10) Но когда василевс, руководствуясь доносом Адолия, сына Акакия,
стал
бранить его, сильно упрекая за медлительность, Сита начал готовиться к схватке.
(11)
Прежде всего он попытался обещанием великих благ склонить на свою сторону и
присоединить к себе некоторых армян, чтобы было легче и без особого труда
осилить
остальных. (12) Влиятельный и многолюдный род Аспетиан{249} захотел
присоединиться к нему. (13) Послав к Сите своих людей, они просили дать им
письменную клятву в том, что, если они во время сражения оставят своих
соплеменников
и перейдут к римлянам, они не потерпят никакого ущерба и сохранят все свои
владения.
(14) Довольный этим, Сита написал письмо, дав клятву, как они просили. Запечатав
послание, он отправил его к ним. (15) Уверенный в том, что с их помощью он без
боя
выиграет войну, он отправился со всем войском к местечку Инохалаку, где был
расположен лагерь армян. (16) По какой-то случайности те, которые несли письмо
Ситы,
идя другой дорогой, никак не могли встретить Аспетиан. (17) Часть же римской
армии,
встретив некоторых из них и не зная о соглашении, обошлась с ними как с врагами.
(18) И
сам Сита, захаватив где-то в пещере их детей и жен, убил их, то ли не узнав их
род, то ли в
гневе на Аспетиан за то, что они не присоединились к нему, как было условлено.
(19) Те, охваченные гневом, вместе с остальными построились для битвы. Так как
местность, где находились оба войска, была неудобной из-за теснин и крутых гор,
они
сражались не в одном месте, а рассеявшись по предгорью и ущельям. Случилось так,
что
небольшой отряд армян, с одной стороны, и Сита с немногими своими воинами, с
другой,
оказались поблизости друг от друга, отделенные горной лощиной. И те, и другие
были
всадниками. (20) Сита, перейдя лощину с небольшим числом спутников, начал
теснить
врагов. Армяне, отступив назад, остановились. Сита тоже больше их не
преследовал, по
остался на месте. (21) Неожиданно один из римских солдат, только что
преследовавший
врагов, родом герул, возвращаясь в полном воодушевлении, оказался возле Ситы и
его
людей. Сита в это время стоял с воткнутым п землю копьем. В стремительной скачке
конь герула сокрушил копье. (22) Это сильно огорчило стратига. Наблюдая эту
сцену,
какой-то армянин узнал его и стал уверять всех, что это сам Сита. Ибо в ту пору
у Ситы не
оказалось шлема на голове. Таким образом, врагам стало ясно. что это он пришел
сюда,
имея при себе немногочисленный отряд. (23) Сита услышал слова армянина, и, так
как
копье его сломленным лежало на земле, обнажил меч и попытался тотчас же перейти
лощину обратно. (24) С большим рвением враги погнались за ним. Кто-то, настигнув
его в
лощине, ударил его мечом наискось по макушке. Кожа на темени была содрана, но
череп
оказался совершенно не задетым. (25) Сита помчался быстрее, чем прежде, но тут
Артаван, сын Иоанна из рода Аршакидов{250}, напал на него сзади и убил его,
поразив
копьем. (26) Так из-за пустяка погиб Сита, недостойно своей доблести и
постоянных
подвигов, совершенных им в борьбе с врагом. Он был очень хорош собой, храбр как
воин и
никому не уступал как полководец. (27) Некоторые говорят, что Сита погиб не от
руки
Артавана, но что убил его Соломон, весьма незначительный среди армян человек.
(28) После смерти Ситы василевс направил против армян Вузу. Тот на своем пути
туда
отправил к армянам посланника с обещанием примирить всех армян с василевсом и
предлагая, чтобы кто-нибудь из видных армян прибыл к нему для переговоров по
этому
поводу. (29) У остальных армян не было оснований доверять Вузе, и они не хотели
принимать его предложений. Но был среди них один Аршакид по имени Иоанн, отец
Артавана, находившийся с ним в большой дружбе. Доверяя Вузе как Другу, он вместе
со
своим зятем Вассаком и еще несколькими людьми отправился к нему. Прибыв и
остановившись на ночь в том месте, где они должны были на следующий день
встретиться
с Вузой, они почувствовали, что попали в окружение римского войска. (30) Зять
Иоанна
Васак{251} всячески уговаривал того воспользоваться бегством. Когда же он не
смог его
убедить, он, оставив его там одного, вместе со всеми остальными тайком от римлян
ушел
назад той же самой дорогой. (31) Найдя Иоанна одного, Вуза убил его. Тогда
армяне,
потеряв всякую надежду на соглашение с римлянами и не имея возможности превзойти
василевса в войне, явились к персидскому царю во главе с Васаком, человеком
очень
энергичным{252}. (32) Первые из них, представ перед Хосровом, сказали следующее:
"О
владыка, многие из нас Аршакиды{253}, потомки того Аршака, который не был чужим
для парфянских царей, когда власть над персидским государством находилась в
руках
парфян. Это был славный Царь, ни в чем не уступавший своим современникам. (33)
Теперь же мы пришли к тебе как беглые рабы, ставшие ими, однако, не по
собственной
воле, но в значительной степени по принуждению, на первый взгляд, из-за Римской
державы, на деле же по твоему решению. (34) Ибо позволяющий тому, кто хочет
поступать несправедливо, сам поистине является виновником свершившегося. Чтобы
можно было проследить весь ход событий, мы начнем со времени более раннего. (35)
Итак, Аршак, последний царь наших предков, добровольно отказался от своей власти
в
пользу римского автократора Феодосия с тем условием, чтобы все, кто до конца
времен
будут принадлежать к его роду, пользовались полной свободой, и, кроме того,
никогда не
платили никаких налогов. (36) И мы пользовались этим договором до тех пор, пока
вы не
заключили этот знаменитый мирный договор. Если бы кто-нибудь назвал его всеобщим
бедствием, думается нам, он не ошибся бы. (37) Ибо с тех пор тот, кто, о царь,
на словах
тебе друг, а на деле - враг, пренебрегая и друзьями, и врагами, разрушил и
привел в
беспорядок мир человеческий. (38) В этом ты и сам скоро убедишься, когда ему
удастся
полностью подчинить себе западные народы. Чего он только не сделал из того, что
было
ранее запрещено? Чего он не подверг потрясению из того, что было хорошо
устроено?
(39) Разве не обложил он нас податью, которой раньше не было? Разве не обратил
он в
рабов наших соседей цанов, бывших до того независимыми? Разве не поставил он
римского архонта над царем несчастных лазов, совершив таким образом недостойный
поступок, противоречащий самой природе вещей и нелегко объяснимый словами? (40)
Разве не послал он своих военачальников к жителям Боспора и не подчинил своей
власти
город, совершенно ему не принадлежавший? Разве не заключил он военный союз с
царством эфиопов, о котором римляне никогда раньше не слыхали? (41) Более того,
он
покорил и омиритов, завоевал Красное море, присоединил к Римской державе землю
фиников. (42) Не будем уже говорить о страданиях ливийцев и италийцев. Всей
земли
мало этому человеку. Ему недостаточно властвовать над всеми людьми. (43) Он
помышляет о небе и рыщет в глубинах океана, желая подчинить себе какой-то иной
мир.
(44) Что же ты медлишь, о царь? Почему тебе стыдно нарушить этот проклятый
договор?
Уж не потому ли, что ты хочешь стать его последней жертвой? (45) Если ты хочешь
знать,
каким может быть Юстиниан по отношению к тем, кто уступает ему, перед тобой наш
пример и пример несчастных лазов. (46) Если же ты хочешь знать, как он обходится
с
людьми, ему не известными и не причинившими ему ни малейшего вреда, вспомни о
вандалах, готах и маврусиях. (47) Но мы еще не сказали главного. Разве он, о
всемогущий
царь, не прилагал стараний к тому, чтобы, несмотря на мир, обманом привлечь на
свою
сторону твоего раба Аламундара, отняв его у твоего царства? Разве он не пытался
во вред
тебе сделать своими союзниками гуннов, которые до тех пор ему даже не были
известны?
Никогда еще не совершалось поступка более недостойного. (48) Так как он, как нам
кажется, чувствует, что покорение им Запада уже близится к концу, он уже готовит
наступление на Восток. Ибо ему осталось побороть только персидскую державу. (49)
С
его стороны мир уже нарушен, и он сам положил конец "вечному миру"{254}. (50)
Ибо не
те нарушают мир, кто первыми поднимают оружие, а те, кто уличены в злодеяниях по
отношению к соседям в период мирного договора. (51) Обвинение обычно
предъявляется
тому, кто начал первым, даже если он потерпел неудачу. Как пойдет эта война,
ясно
всякому. Ибо, как правило, одерживают верх над врагами не те, которые подают
повод к
войне, а те, которые их отражают. (52) Более того, борьба не будет идти с
равными
силами. У римлян большая часть солдат находится на краю света, а из двух лучших
полководцев одного, Ситу, мы, явившись сюда, убили; Велисария же Юстиниан больше
никогда не увидит, ибо пренебрегши своим господином, он остался там, где заходит
солнце, сам властвуя над италийцами{255}. (53) Так что, если ты пойдешь на
врага, тебе
никто не будет противостоять, а в нас, само собой, разумеется, ты найдешь людей,
к тебе
расположенных, и надежных проводников (благодаря хорошему знанию местности) для
твоего войска". (54) Услышав такие слова, Хосров остался доволен и, собрав всех,
кто
только отличался знатностью, изложил им, что написал Витигис и что сказали
армяне, и
стал с ними совещаться, что им предпринять. (55) Много было высказано мнений и
за, и
против. В конце концов они решили, что с наступлением весны им следует начать
войну с
римлянами. (56) Была осень, шел тринадцатый год правления автократора Юстиниана.
(57), Римляне ничего не подозревали и не думали, что персы нарушат так
называемый
вечный мир, хотя до них доходили слухи, что Хосров ставит их василевсу в вину
его
успехи на Западе и выдвигает те обвинения, о которых я только что упомянул.
IV. В это время появилась комета, величиной вначале примерно с высокого
человека,
затем намного больше. Ее хвост был направлен к западу, голова - к востоку. Она
следовала за самим солнцем. (2) Солнце находилось тогда в созвездии Козерога, а
она -
в созвездии Стрельца. Одни называли комету мечом-рыбой, поскольку она была очень
длинной и очень острой вверху, другие же окрестили ее бородатой. Видна она была
более
сорока дней. (3) Люди, в этих делах сведущие, резко расходились во мнениях,
каждый по
своему толкуя, что предвещает эта комета. Я же пишу о том, что было,
предоставляя
каждому судить, как ему хочется, исходя из того, что произошло. (4) Тотчас же
огромное
войско гуннов, переправившись через Истр, вторглось в Европу, наводнив всю ее.
Это
часто случалось и раньше, но никогда прежде не обрушивалось на жителей этих мест
столько несчастий и таких огромных бед. Варвары грабили все подряд от Ионийского
залива вплоть до предместьев Византия. (5) Они разорили тридцать два укрепления
в
Иллирии, а город Кассандрию (в древности она, насколько нам известно, звалась
Потидеей) они взяли силой, хотя раньше они никогда не брали приступом
городов{256}.
(6) Со всей добычей, имея при себе сто двадцать тысяч пленных, они удалились
домой, не
встретив нигде никакого сопротивления. (7) Впоследствии они часто появлялись в
этих
местах, причиняя римлянам неисцелимые беды. (8) Они взяли штурмом и
Херсонес{257}.
Осилив находившихся на стене защитников и переправившись во время прибоя через
укрепление, которое находилось у так называемого Черного залива, они оказались
внутри
длинных стен и неожиданно напали на находившихся в Херсонесе римлян. Многих они
убили и почти всех обратили в рабство. (9) Небольшой их отряд, перейдя пролив
между
Систем и Авидосом{258}, опустошил азиатские земли и сразу же вернулся в
Херсонес.
Затем вместе с остальным войском и всей добычей они возвратились домой. (10) Во
время другого вторжения они ограбили иллирийцев и фессалийцев и попытались взять
штурмом укрепление в Фермопилах. Но так как находившийся внутри стен гарнизон
защищался очень храбро, гунны начали искать обходные пути и неожиданно нашли
тропинку, которая вела на возвышающуюся здесь гору, (11) Таким образом, истребив
почти всех эллинов, кроме жителей Пелопоннеса, они удалились. (12) Немного
спустя
персы, нарушив мир, причинили много ужасных бедствий римлянам на востоке, о чем
я
сейчас и начну свой рассказ. (13) Велисарий, взяв в плен Витигиса, короля готов
и
италийцев, привез его живым в Визaнтий{259}. А я перейду к тому, как персидское
войско вторглось в земли римлян.
(14) Когда василевс Юстиниан заметил, что Хосров собирается начать против него
войну,
он решил обратиться к нему с увещанием и попытаться отклонить его от этого
намерения.
(15) Случилось так, что в это время прибыл в Визaнтий некто из Дары, по имени
Анастасий, человек, известный своим благоразумием, который еще недавно низложил
объявившегося там тирана{260}. (16) Этого Анастасия Юстиниан и отправил к
Хосрову с
посланием. Содержание послания было следующим: (17) "Люди разумные, которые в
достаточной мере чтут божество, всеми силами должны устранять возникающие поводы
к
войне, особенно между людьми, весьма дружественными между собой. Напротив, людям
неразумным и ставящим ни во что враждебное отношение к себе божества свойственно
придумывать не имеющие оснований поводы к войне и смятению. (18) Для них не
составляет никакого труда, нарушив мир, перейти к войне, поскольку, согласно
закону
природы, у самых негодных людей легко пробуждаются самые скверные чувства. (19)
Но
начавшим войну по своему произволу не так легко, думаю, опять вернуться к миру.
(20)
Однако ты упрекаешь нас за письма, написанные без всякой задней мысли, и спешишь
истолковать их теперь по собственному произволу не в том смысле, в каком мы их
писали, а как тебе кажется выгодным для исполнения твоего желания, стремясь это
сделать не без некоторого благовидного предлога. (21) Нам легко показать, что
твой
Аламундар недавно произвел набег на наши земли и совершил во время мира
ужасающие
дела: захват укрепленных мест, грабеж имущества, убийство людей и обращение
многих
из них в рабство, относительно чего не тебе жаловаться на нас, а самому бы
следовало
оправдываться перед нами. (22) Не мысли, а дела показывают соседям, кто
заслуживает
упреков за содеянные несправедливости. Тем не менее, несмотря на все эти
обстоятельства, мы намерены даже и так сохранить мир, ты же, как мы слышим,
стремясь
начать войну с римлянами, придумываешь обвинения, никоим образом к нам не
относящиеся. (23) Да это и естественно: те, которые стараются сохранить нынешние
отношения, даже там, где можно сделать серьезный упрек, отказываются от
обвинений
против своих друзей; те же, которых не удовлетворяют узы дружбы, стараются
выдумать
необоснованные предлоги. (24) Поступать так, казалось бы, неприлично даже любым
частным лицам, не говоря уж царям. (25) Но, оставив в стороне все это, подумай,
сколько
людей падет с обеих сторон в этой войне и кто по справедливости будет нести вину
за то,
что случится; вспомни о клятвах, которые ты произнес, получив деньги. Хотя ты
беззаконно презрел их, но извратить их ты не сможешь никакими хитростями и
выдумками, ибо божество слишком могущественно, чтобы какие бы то ни было люди
могли его обмануть"{261}. (26) Когда Хосров познакомился с доставленным ему
посланием, он не дал никакого ответа и не отпустил Анастасия, велев ему остаться
при
нем.
V. Когда зима была уже на исходе и заканчивался тринадцатый год единодержавной
власти Юстиниана{262}, Хосров, сын Кавада, с наступлением весны вторгся с
большим
войском в римские пределы, открыто уже нарушив так называемый вечный мир. Он
продвигался не по земле, расположенной между реками, но имея Евфрат с правой
стороны{263}. (2) По ту сторону реки расположено последнее римское укрепление по
имени Киркесий. Это очень мощное укрепление, поскольку крупная река Аворрас,
имея
здесь свое устье, впадает в этом месте в Евфрат, укрепление же расположено в том
самом
углу, который образован слиянием двух рек. (3) Кроме того, другая длинная стена,
заключая пространство между реками, завершает вокруг Киркесия форму
треугольника{264}. (4) Поэтому Хосров, не желая ни брать приступом столь сильное
укрепление, ни переходить назад Евфрат, не задерживаясь двинул свое войско
дальше,
решив идти на сирийцев и киликийцев. Пройдя вдоль берега Евфрата расстояние,
равное
трем дням пути для легковооруженного воина, он достиг города Зиновии. Некогда
этот
город выстроила Зиновия и, что вполне естественно, дала ему свое имя. (5) Была
Зиновия
женой Одоната{265}, вождя тамошних сарацин, издревле являвшихся союзниками
римлян. (6) Этот Одонат вернул римлянам восточные земли, оказавшиеся под властью
мидийцев. Но это происходило в давно прошедшие времена. (7) Подойдя близко к
Зиновии и заметив, что укрепление ничем не примечательно, а прилегающая к нему
область безлюдна, Хосров, опасаясь, как бы бесполезно потраченное здесь время не
помешало его великим планам, попытался овладеть городом на условии добровольной
сдачи, но поскольку в этом не преуспел, он быстро двинул войско вперед.
(8) Проделав такой же путь, он достиг города Сурона{266}, расположенного на
берегу
Евфрата. Оказавшись совсем близко от него, он здесь остановился. (9) И тут
случилось
так, что конь, на котором восседал Хосров, заржал и ударил копытом о землю.
Обдумав
это, мага заявили, что город будет взят. (10) Хосров, разбив лагерь, послал
войско к стене,
чтобы взять укрепление. (11) Гарнизоном города командовал тогда некто Аршак,
армянин
по происхождению. Он вывел солдат на зубцы стен и, упорно сражаясь там, убил
многих
врагов, но сам умер, пораженный стрелой. (12) День уже клонился к вечеру, и
персы
возвратились в лагерь, с тем чтобы на следующий день вновь приступить к атаке.
Римляне
же, упав духом после смерти своего военачальника, решили молить Хосрова о
пощаде.
(13) На следующий день они послали городского епископа, чтобы он молил за них и
просил милости для города. Итак, он в сопровождении нескольких служителей,
несущих
птицу, вино и белый хлеб{267}, явился к Хосрову. Пав наземь, он начал со слезами
просить его пощадить несчастных людей и город, который ничего не значил для
римлян и
который и для персов никогда в прошлом не имел никакого значения и не будет
иметь его
никогда в будущем. Он обещал, что они дадут достойный выкуп за себя и за город,
который населяют. (14) Хосров был очень сердит на суронцев за то, что они,
первые из
встретившихся ему римлян, не только не впустили его добровольно в город, но и
отважились поднять против него оружие, убив множество видных персов. (15) Однако
он
не обнаружил своего гнева, но тщательно скрыл под спокойным выражением лица для
того, чтобы, наказав суронцев, он мог явить себя римлянам грозным и непобедимым.
Он
считал, что благодаря этому он сможет покорять без особого труда всех тех, с кем
ему
придется столкнуться. (16) Поэтому он весьма благосклонно велел епископу
подняться и,
приняв дары, сделал вид, что тотчас же, посовещавшись со знатнейшими из персов
относительно выкупа, разрешит их просьбу. (17) Итак, епископ, не подозревавший
никакого коварства, был отпущен вместе со своими людьми. С ними он [Хосров]
якобы
для сопровождения отправил несколько видных персов. (18) Тем он тайно приказал
идти
с ним до самой стены, утешая его и вселяя в него добрую надежду так, чтобы и он
сам, и
все, кто был с ним, показались горожанам веселыми и не испытывающими никакого
страха. (19) Когда же стражники откроют ворота с намерением их принять, [дoлжно
было] бросить камень или какую-нибудь деревяшку между порогом и воротами, чтобы
их
нельзя было закрыть, и самим им какое-то время стараться мешать тем, кто хочет
их
закрыть, поскольку вскоре за ними последует все войско. (20) Отдав такое
распоряжение
своим людям, Хосров привел все войско в готовность и повелел, как только он
подаст
знак, бегом броситься в город. (21) Оказавшись возле стен, персы, почтительно
распрощавшись с епископом, остались снаружи. Суронцы же, видя епископа,
исполненного огромной радости и с большой честью сопровождаемого врагами, забыли
об опасности, открыли настежь ворота и приняли епископа и его спутников
рукоплесканиями и громкими восклицаниями. (22) Когда же все они оказались
внутри,
стражники начали толкать ворота, намереваясь их закрыть. Между тем персы бросили
в
ворота камень. (23) Стражники еще сильнее стали толкать ворота, изо всех сил
пытаясь
надвинуть их на порог, но никак не могли этого сделать. (24) Открыть же их вновь
они не
решались, поскольку догадывались, что ворота не закрываются из-за врагов.
Некоторые
говорят, что персы бросили в ворота не камень, а деревяшку. (25) И едва суронцы
заметили это коварство, как со всем войском явился Хосров. Варвары силой открыли
ворота, и город был взят. (26) И тотчас Хосров, обуреваемый гневом, велел
разграбить
дома, многих людей он убил, а остальных обратил в рабство. Город же весь он
сжег,
сравняв его с землей. (27) Тогда он и отпустил Анастасия, повелев объявить
Юстиниану, в
какой земле он оставил Хосрова, сына Кавада. (28) Затем, движимый то ли
человеколюбием, то ли сребролюбием, а, может быть, желая сделать приятное
женщине
по имени Евфимия, которую он здесь взял в плен и, безумно полюбив ее, сделал
своей
женой (она в самом деле была удивительно хороша собой), Хосров решил оказать
суронцам некую милость. (29) Послав в подвластный римлянам город Сергиополь,
названный так в честь прославленного святого Сергия{268}, отстоящий от
захваченного
города на расстоянии ста двадцати шести стадий и расположенный к югу от него на
так
называемой Варварской равнине, он предложил тамошнему епископу Кандиду выкупить
у
него за два кентинария двенадцать тысяч пленных. (30) Но тот честно отказался от
этого
дела, сказав, что у него нет денег. Тогда Хосров предложил, чтобы он, написав
расписку с
согласием выплатить впоследствии эти деньги, выкупил за столь незначительную
сумму
денег такое огромное число порабощенных людей. (31) Кандид так и сделал. Он
согласился выплатить золото в течение года, дав самые страшные клятвы и избрав
себе
следующее наказание: если он не отдаст деньги в условленный срок, то заплатит
вдвое
больше и как нарушитель клятвы перестанет быть священнослужителем. (32) Написав
об
атом расписку, Кандид принял всех суронцев. Но из них лишь немногие остались
живы,
большинство же, не имея сил вынести постигшее их бедствие, вскоре умерли.
Совершив
это, Хосров повел свое войско вперед.
VI. Незадолго до этого василевс разделил надвое командование армией на Востоке:
за
Велисарием, который прежде один имел всю власть, он оставил командование в
областях,
простирающихся до Евфрата{269}, а власть над областями, занимающими пространство
отсюда вплоть до персидской границы, он вверил Вузе{270}, которому повелел до
тех
пор, пока Велисарий не вернется из Италии, управлять одному всем Востоком. (2)
Поэтому Вуза, имея под своим командованием всю армию, сначала оставался в
Иераполе.
Когда же ему стало известно, что произошло с суронцами, он собрал первых лиц
Иераполя и сказал им следующее: (3) "Для тех, кто может вступить в борьбу с
врагом на
равных, не будет ничего неразумного в том, что они встретятся с неприятелем в
открытом
бою. Тем же, кто значительно слабее своих противников, более выгодно превзойти
врагов
какой нибудь хитростью, нежели, открыто выступив против них, подвергнуть себя
явной
опасности. (4) Сколь велико войско Хосрова, вы, конечно, уже слышали. Если он
захочет
брать нас осадой, у нас, очевидно, не хватит продовольствия; персы же, не
встречая
никакого сопротивления, будут из наших же краев везти все для себя необходимое.
(5) К
тому же, если осада затянется, стены, я думаю, не выдержат нападений врага, так
как они
во многих местах очень уязвимы, и тогда с римлянами произойдет нечто ужасное.
(6)
Если же мы с частью войска будем охранять стены города, а остальные займут
окружающие его склоны гор, совершая оттуда набеги то на вражеский лагерь, то на
тех,
кто послан за продовольствием, это скоро заставит Хосрова снять осаду и быстро
удалиться, поскольку он не сможет ни без опасения нападать на стены, ни получать
достаточно продовольствия для такого большого войска". (7) Так сказал Вуза.
Слова его
показались убедительными, однако сам он не сделал ничего из того, что было
необходимо. Отобрав лучших солдат из римского войска, он с ними удалился. (8) И
где он
потом находился, никто не мог узнать: ни римляне из Иераполя, ни неприятели. Так
обстояли здесь дела,
(9) Василевс Юстиниан, узнав о вторжении персов, тотчас же с большим шумом{271}
отправил своего двоюродного брата{272} Германа с тремястами спутниками, пообещав
послать вскоре большое войско. (10) Прибыв в Антиохию, Герман обошел кругом все
стены и большую часть их нашел хорошо укрепленными. Вдоль той части стен,
которая
находится на равнине, протекает река Оронт, что делает ее на всем протяжении
недоступной для вражеской атаки. Те же стены, которые тянулись по склону горы,
поднимаясь по отвесным и скалистым местам, были совершенно неприступны{273}.
Однако, оказавшись на вершине горы, которую местные жители называют
Орокасиадой{274}, Герман заметил, что в этом месте стена может быть легко взята,
(11)
Ибо здесь находилась довольно широкая спала высотой немного ниже стены. (12)
Поэтому он приказал либо срезать скалу и провести вокруг стены глубокий ров,
чтобы
никто не смог подняться отсюда на стену, либо возвести здесь большую башню,
соединив
ее с городской стеной. (13) Но архитекторам общественных зданий показалось, что
нельзя
сделать ни того, ни другого, поскольку в короткий срок (ибо вот-вот ожидалось
вражеское
нашествие) выполнить работы полностью невозможно, а начать дело и не довести его
до
конца значило показать неприятелю, с какой стороны им следует штурмовать стены.
(14)
Отчаявшись в этом, Герман вначале ждал войска из Византия, возлагая на него
какие-то
надежды{275}. (15) Но когда прошло уже много времени, а войско василевса не
прибывало и не было даже признаков, что оно появится, Герман начал опасаться,
как бы
Хосров, узнав, что здесь находится двоюродный брат василевса, не предпочел
захват
Антиохии и его самого всем другим предприятиям и потому, отказавшись от
остальных
намерений, не двинулся бы со всем войском к этому городу. (16) Такие же мысли
приходили в голову и антиохийцам. Посоветовавшись между собой, они решили, что
для
них выгоднее предложить Хосрову деньги и избегнуть таким образом угрожающей им
опасности.
(17) Поэтому они послали к Хосрову в качестве просителя епископа Верои{276}
Мегаса{277}, человека рассудительного, который в это время оказался у них.
Отправившись оттуда, он застал мидийское войско недалеко от Иераполя. (18)
Представ
перед Хосровом, он всячески умолял его пожалеть людей, которые ни в чем не
погрешили
против него и которые не в состоянии оказать сопротивление персидскому войску.
(19)
Мужу-царю менее, чем кому-либо другому, пристойно нападать и вершить насилие над
людьми, которые ему уступают и не желают оказывать сопротивление. Ибо и в том,
что
он совершает сейчас, говорил он, нет ничего царственного и благородного, так как
он не
дал василевсу римлян времени подумать, чтобы либо укрепить мир с обоюдного
согласия,
либо, что естественно, подготовиться к войне, как было обусловлено договором о
мире. А
он так неожиданно двинулся на римлян с оружием в руках, что их василевс до сих
пор не
знает, что здесь произошло. (20) Услышав это, Хосров по своему невежеству{278}
никак
не мог разумными увещеваниями укротить свой нрав, но пуще прежнего преисполнился
гордостью. (21) Он начал грозить завоеванием всей Сирии и Киликии, и, приказав
Мегасу
следовать за ним, повел свое войско в Иераполь. (22) Прибыв туда и
расположившись там
лагерем, он увидел, что стены города крепки{279}. Узнав к тому же, что город
охраняет
достаточное количество воинов, он потребовал от жителей Иераполя денег, послав к
ним
толмачем Павла. (23) Этот Павел воспитывался на римской земле и посещал
грамматиста
в Антиохии. Говорят, что и родом он был настоящий римлянин. (24) Жители города,
и без
того опасавшиеся за свои стены, протянувшиеся на большом пространстве до самой
горы,
которая тут возвышалась, и, кроме того, желая уберечь свою землю от разорения,
согласились отдать ему две тысячи либр серебра. (25) Мегас между тем не
переставал
молить Хосрова за все восточные земли, пока Хосров не дал ему обещания по
получении
десяти кентинариев золота оставить в покое всю Римскую державу.
VII. В тот же день Мегас удалился оттуда и отправился в Антиохию. Хосров же,
взяв
выкуп, двинулся к Верое. (2) Вероя расположена между Антиохией и Иераполем,
отстоя
от того и другого города на расстоянии двух дней пути для легковооруженного
воина. (3)
Мегас, поскольку он двигался с небольшой группой спутников, совершал свой путь
быстрее, нежели персидское войско, которое двигалось вдвое медленнее его{280}.
(4) На
четвертый день Мегас прибыл в Антиохию, а персы - в предместье Верой. (5)
Хосров,
тотчас же послав Павла, потребовал от веройцев денег, однако не столько, сколько
он
получил от жителей Иераполя, а вдвое больше, так как увидел, что стены их города
во
многих местах сильно уязвимы для натиска. (6) Веройцы, совершенно не полагаясь
на
свои стены, охотно согласились заплатить все, но, отдав две тысячи либр серебра,
они
сказали, что остальное выплатить не могут. (7) Поскольку Хосров упорно требовал
от них
уплаты всей суммы, они, как только наступила ночь, вместе с воинами, которые
были
поставлены охранять город, бежали в укрепление, расположенное на акрополе. (8)
На
следующий день Хосров послал своих людей в город получить деньги. Оказавшись
возле
стены, они увидели, что ворота заперты и не видно ни души. Об этом они и
доложили
Хосрову. (9) Тот приказал приставить лестницы к стене и попытаться подняться по
ним
вверх. Они так и сделали. (10) Не встретив сопротивления, они оказались внутри
укреплений, беспрепятственно открыли ворота и приняли в город все войско и
самого
Хосрова. (11) И, охваченный уже страшным гневом, царь сжег почти весь город.
Поднявшись на акрополь, он решил штурмовать укрепление. (12) Но тут римские
солдаты,
мужественно сражаясь, убили нескольких врагов. Однако для Хосрова оказалась
большой
удачей неразумность осажденных, которые не только сами бежали в укрепление, но и
взяли с собой лошадей и других животных. Оказавшись жертвой мелочной
скупости{281},
они попали в опасное положение. (13) Дело в том, что там был всего один
источник, и
когда лошади, мулы и другие животные выпили из пего воды больше, чем следовало,
он
пересох. Так обстояли дела у жителей Верой.
(14) Тем временем Мегас, прибыв в Антиохию, сообщил об условиях, которые были
оговорены с Хосровом, но ему никак не удалось убедить жителей выполнить их. (15)
В то
время случилось так, что василевс Юстиниан отправил послов к Хосрову - Иоанна,
сына
Руфина{282}, и Юлиана, секретаря тайной канцелярии. Эта должность называется у
римлян "асекретис"{283}, поскольку словом "секрета" они обозначают тайные дела.
(16)
Прибыв в Антиохию, они там и остались. Один из послов, Юлиан, со всей решимостью
запретил давать врагам деньги и таким образом выкупать города василевса{284}.
Кроме
того, он донес Герману на архиерея Ефремия, будто тот прилагает старания к тому,
чтобы
отдать город Хосрову{285}. (17) Поэтому Мегас, ничего не добившись, удалился.
Антиохийский же епископ Ефремий, опасаясь нашествия персов, удалился в Киликию.
(18) Вскоре туда прибыл и Герман{286}, взяв с собой лишь немногих из своих
людей,
большинство же оставив в Антиохии.
(19) Мегас, вскоре прибывший в Верою, был чрезвычайно огорчен тем, что здесь
произошло. Он принялся обвинять Хосрова в том, что тот поступил с веройцами
безбожно, поскольку, послав его в Антиохию для заключения мира, сам обидел ни в
чем
не повинных граждан, ограбил их и принудил запереться в укреплении, а затем еще
сжег
город, уничтожив его до самого основания безо всяких причин. (20) На это Хосров
ответил следующее: "В этом, приятель, ты виноват сам, поскольку заставил нас так
долго
здесь оставаться. Ибо ты прибыл не в назначенный срок, но намного позже. (21) А
о
глупости твоих сограждан, милейший, к чему много говорить? Согласившись
заплатить
нам за собственное спасение условленное количество серебра, они и теперь не
думают
выполнять договор, но, так нагло полагаясь на укрепление этого местечка, они
презирают
нас, в то время как мы, и это ты видишь сам, вынуждены сидеть здесь, осаждая эту
крепость. (22) С помощью богов я надеюсь отомстить им за это и наказать
виновников
того, что у этих стен незаслуженно погибли мои персы". (23) Так сказал Хосров.
Мегас в
ответ возразил следующее: "Если принять во внимание, что ты, будучи царем,
выдвигаешь
подобные обвинения против несчастных, ничего не значащих людей, то следует,
ничего
не возражая на эти слова, согласиться с ними. Раз и во всем остальном ты
обладаешь
властью, то, следовательно, и слово твое сильнее всех. (24) Но если бы было
возможно,
невзирая на все остальное, сказать одну только правду, то ты, о царь, по
справедливости
ни в чем не можешь нас упрекнуть. Только выслушай с кротостью. (25) Что касается
меня,
то, когда я был послан к антиохийцам, чтобы объявить им твои предложения, я на
седьмой день предстал перед тобой (что может быть скорее этого?), и тут я
увидел, что ты
сделал с моей родиной. (26) И вот мои сограждане, лишенные всего самого
дорогого,
борются теперь только за свою жизнь и на это они более способны, чем на то,
чтобы
заплатить тебе остаток неуплаченных денег. (27) Ибо человек не может отдать то,
чего у
него нет. (28) Издревле у людей правильно и хорошо различаются названия вещей, в
числе
подобных различий есть и такое: безрассудство отличается от бессилия.. (29)
Первое из
них, стремящееся к противодействию в силу своей дерзости, обычно естественно
порождает ненависть, второе же из-за невозможности выполнить приказание, как
будто
бы оказывающее такое же сопротивление, вызывает тем не менее сострадание к себе.
(30)
Позволь же, о царь, нам, на долю которых выпало перенести самое худшее,
сохранить
утешение не думать, что мы сами виновники всех случившихся с нами несчастий.
(31)
Считай, что полученных денег тебе достаточно. Не измеряй ими свое величие, но
прими в
расчет возможности веройцев. (32) Не принуждай нас больше ни к чему, чтобы тебе
не
показалось, что ты не можешь завершить задуманное. Непомерные стремления
наказываются невозможностью выполнить их. (33) Пусть же слова мои будут теперь
защитой этих жалких людей. А если бы я смог увидеться с этими несчастными, то,
может
быть, я смог бы прибавить что-либо еще, о чем сейчас сказать забыл". (34) Когда
Мегас
произнес это, Хосров позволил ему пойти на акрополь. Оказавшись там и узнав обо
всем,
что произошло с источником, он, обливаясь слезами, вновь явился к Хосрову и, пав
перед
ним ниц, заверил его, что у веройцев совершенно не осталось денег, и умолял его
сохранить этим людям только жизнь. (35) Тронутый его рыданиями, Хосров
согласился
выполнить его просьбу и дал клятвенные обещания в этом всем бывшим на
акрополе{287}. (36) И вот веройцы, подвергнувшиеся такой огромной опасности,
покинули невредимыми акрополь и ушли, кто куда хотел. (37) Из воинов лишь
немногие
последовали за ними; большинство же добровольно перешло к Хосрову, жалуясь, что
казначейство задолжало им жалование за долгое время, и впоследствии они ушли за
Хосровом в персидские пределы.
VII. Хосров (поскольку Мегас сказал, что ему не удалось убедить антиохийпев дать
деньги) со всем войском двинулся против них. (2) Некоторые антиохийцы,
поднявшись
вместе со своим имуществом, бежали, кто куда мог. Об этом же подумывали и все
остальные, но Феоктист и Молац, военачальники из Ливана, которые между тем
прибыли
сюда с шестью тысячами воинов, воодушевив их надеждой, помешали им. (3)
Несколько
позже сюда прибыло и персидское войско. Раскинув шатры, все оно расположилось
здесь
лагерем, частью возле Оронта, частью неподалеку от него. (4) Хосров послал к
городской
стене Павла и потребовал от антиохийпев денег, обещая за десять кентинариев
золота
удалиться отсюда; и было ясно, что за свое отступление он возьмет и меньшую
сумму. (5)
Тогда пришли к Хосрову послы и, сказав ему многое относительно нарушения мира и
выслушав его ответ, удалились. (6) На следующий день народ Антиохии,
легкомысленный,
дерзкий на слова и склонный к беспорядкам, собравшись на стенах, оскорблял
оттуда
Хосрова и, отпуская непристойные остроты, издевался над ним. (7) И когда Павел,
подойдя поближе к стене, стал убеждать антиохийцев заплатить небольшие деньги и
выкупить и себя, и город, они было убили его, пуская в него стрелы, если бы он,
предвидя
это, не принял меры предосторожности{288}. Поэтому Хосров, кипя гневом, решил
брать
город штурмом. (8) На следующий день, выведя всех персов к стене, он приказал
одним из
них штурмовать город в разных местах со стороны реки, а сам, взяв большую и
лучшую
часть войска, начал атаковать вершину. Ибо здесь, как я сказал ранее, стена была
наиболее уязвимой. (9) Тут римляне, поскольку стена, на которой они собирались
сражаться, была очень узкой, придумали следующее. Связав большие бревна, они
укрепили их между башнями. Таким образом они сделали это место гораздо более
широким с тем, чтобы быть в состоянии в большем числе отражать нападающих. (10)
Тогда персы в мощном натиске засыпали их тучей стрел, особенно с вершины скалы.
(11)
Римляне отражали их, что было сил, и не только воины, но и многие отважные
юноши{289} из народа. (12) Казалось, что в этой битве силы штурмующих город и их
противников были равны. Ибо эта скала, широкая и высокая и лежащая прямо против
стены, позволяла вести бой так, словно дело происходило на ровном месте. (13) И
если бы
кто-нибудь из римского войска осмелился выйти за стену хотя бы с тремястами
воинами
и, опередив персов, занял бы эту скалу и оттуда отражал нападающих, никогда бы,
я
думаю, город не подвергся опасности со стороны врагов{290}. (14) Тогда у
варваров не
было бы места, с которого они могли нападать, поскольку их поражали бы и со
скалы, и
со стены. Но в то время (так как суждено было антиохийцам погибнуть от этого
мидийского войска) это никому не пришло в голову. (15) Поскольку Хосров сам
присутствовал здесь и громким криком отдавал приказания, персы наступали с
неимоверными усилиями и совершенно не давали противнику времени оглянуться или
уберечься от сыпавшихся на них стрел. Со своей стороны, римляне в большом числе,
громко крича, все сильнее отбивались, как вдруг канаты, которыми были связаны
бревна,
не выдержав тяжести, лопнули, и вместе с этими бревнами все, которые находились
на
них, упали наземь со страшным грохотом. (16) Заметив это, остальные римляне,
сражавшиеся на ближайших башнях, не понимая, что произошло, и решив, что здесь
обрушилась стена, бросились бежать. (17) Напротив, многие юноши из народа,
которые
обычно на ипподромах заводят друг с другом драки, спустившись со стены, никуда
не
побежали, но остались тут. Воины же вместе с Феоктистом и Молацом тотчас вскочив
на
коней, которые стояли у них здесь наготове, поскакали к воротам, распространяя
слух, что
пришел Вуза с войском и они как можно скорее хотят принять их в город, чтобы
вместе с
ними отразить врагов. (18) Тогда многие антиохийпы, и мужчины, и женщины, все с
детьми, устремились бегом к воротам, и тут, как это бывает при узком проходе, их
затолкали кони, и они стали падать наземь. (19) Солдаты же, совершенно не щадя
тех,
которые оказались у них под ногами, еще быстрее, чем прежде, скакали по лежащим
телам. И погибло здесь большое количество народа, особенно у самых ворот.
(20) Персы же, поскольку никто им не противостоял, приставили лестницы к стене и
безо
всякого труда стали подниматься на нее. Быстро оказавшись наверху стены, они
некоторое время не решались спуститься, и было похоже, что они оглядываются по
сторонам, не зная, что им предпринять. Мне кажется, что они думали, будто в этих
труднопроходимых местах их ожидают неприятельские засады. (21) Местность за
укреплениями в том месте, где надо спускаться в город, была по большей части
безлюдной. Там поднимались очень высокие скалы и отвесные скаты. (22) Некоторые
говорят, что замедление в продвижении произошло по воле Хосрова. (23) Когда он
увидел, что представляет собой местность, он, заметив, как бегут воины, сначала
опасался, как бы по какой-нибудь причине они не повернули назад и не нанесли им
[персам] вреда, помешав ему таким образом захватить этот город, древний и
знаменитый,
первый из всех городов римских на востоке, выделяющийся богатством, обширностью,
многолюдностью и процветающий во всех отношениях. (24) Считая все остальное
несущественным, он хотел предоставить римским солдатам полную возможность
воспользоваться бегством. Поэтому-то и персы, делая бегущим знаки руками,
побуждали
их бежать как можно скорее. (25) Итак, римские воины с военачальниками все ушли
через
ворота, которые вели к предместью Антиохии, Дафне{291}. (26) Только эти ворота
персы
оставили свободными, все остальные были в их руках. Из народа лишь немногие
бежали с
солдатами. (27) Когда персы увидели, что все римские солдаты уже очень далеко,
они,
спустившись с вершины, оказались в самом городе. (28) Тут многие антиохийские
юноши
вступили с ними в бой, и вначале казалось, что они одерживают верх в этой
схватке. Лишь
немногие из них были тяжеловооруженными, большинство же были безоружными и
использовали в нападении только камни. (29) Оттеснив противников, они запели
победную песнь и, окрыленные успехом, провозгласили Юстиниана славным
победителем{292}.
(30) В это время Хосров, расположившись на башне, которая находилась на вершине
горы,
отправил за послами, желая им что-то сказать. Тогда один из его архонтов,
Заверган{293}, думая, что он хочет вступить с послами в переговоры о мире,
быстро
представ перед царем, сказал следующее: (31) "Мне кажется, что ты, владыка,
неодинаково с римлянами думаешь об их спасении. Ибо они и до того, как
подвергнуться
опасности, оскорбляли твое царское достоинство и, побежденные, решаются на
невероятное и творят по отношению к персам недопустимые поступки, словно боясь,
что
они оставят тебе повод для человеколюбия; а ты хочешь спасать тех, которые ае
просят
спасения, и стараешься пощадить тех, кто не желает пощады. (32) Они и в
завоеванном
уже городе устраивают засады и коварно уничтожают победителей, хотя у них давно
уже
бежали солдаты". (33) Услышав это, Хосров послал против жителей многих отборных
воинов, которые, вскоре вернувшись, доложили, что никаких беспорядков больше
нет.
(34) Персы, одолев антиохийцев своей численностью, уже обратили их в бегство, и
произошло там страшное избиение. Персы, не щадя людей никакого возраста,
избивали
всех поголовно, кто попадался им на пути. (35) Рассказывают, что тогда две
женщины из
знатных антиохийских семей оказались за стенами города. Поняв, что они попадут в
руки
врагов (ибо было видно, что они окружены со всех сторон), они бегом бросились к
реке
Оронт, боясь, как бы персы не надругались над их телами, и, закрыв покрывалами
свои
лица, бросились в воды реки и там погибли. Так все виды бедствий обрушились
тогда на
антиохийцев.
IX. Тогда Хосров сказал послам следующее: "Думаю, недалеко от истины старинное
изречение, что Бог не дает чистого счастья, но лишь примешав к нему зло,
предоставляет
его людям. (2) Поэтому мы и смеемся со слезами, и всегда благополучию
сопутствует
несчастье, удовольствию - печаль, не позволяя никому вполне насладиться данным
ему
благоденствием. (3) Я мог бы, поскольку, как вы сами видите, Бог дал нам эту
победу,
безо всякого труда взять этот город, который считается - да он таков и есть -
самым
замечательным на римской земле. (4) Но когда я вижу гибель такого количества
людей, а
свой трофей - обагренный кровью, у меня нет никакого чувства радости от этого
успеха.
(5) И в этом повинны сами несчастные антиохийцы, которые оказались не в
состоянии
отразить штурмующих город персов, а теперь, когда мы, взяв город при первом же
натиске, уже победили их, они в неразумной дерзости, ища смерти, решили нам
противоборствовать. (6) И вот все знатные персы стали осаждать меня, требуя,
чтобы я
как дикого зверя поймал в сети этот город и всех захваченных предал смерти: я же
приказывал бегущим еще более ускорить отступление, чтобы как можно быстрее
спастись; ибо противно божеским законам издеваться над захваченными", (7) Так
сказал
Хосров, сокрушаясь и мороча послам голову, но от них не укрылось, почему он дал
возможность римлянам бежать.
(8) Изо всех людей он более, чем кто-либо другой, умел говорить то, чего не
было,
скрывать правду и, совершая преступления, приписывать вину за них тем, кого он
обидел.
Готовый согласиться на все и свое согласие подкрепить клятвой, он всегда еще
более был
готов забыть о том, о чем недавно договорился и относительно чего клялся. Из-за
денег он
готов был совершить любое злодеяние, и в то же время он удивительно умел надеть
личину богобоязненности и на словах был готов искупить вину за свой
поступок{294}. (9)
Так он, как мной было сказано, коварно обманул и погубил ни в чем перед ним не
повинных суронцев. Когда город был взят, он увидел, как одну почтенную знатного
рода
женщину кто-то из варваров с жестоким насилием тащил за левую руку, в то время
как
правой рукой она держала, не желая от себя отпустить, ребенка, только что
отнятого от
груди, и как тот, будучи не в состоянии поспеть за ней в столь стремительном
беге, упал
наземь. И в этом случае Хосров обнаружил свой привычный нрав. (10) Говорят, что
он
притворно застонал перед присутствующими, в первую очередь, перед послом
Анастасием, сделав вид, что плачет, и молил Бога наказать виновника этих
бедствий. (11)
Он хотел показать, что имеет в виду римского автократора Юстиниана, хорошо зная,
что
сам он больше всего виновен во всех этих несчастьях. (12) Обладая такими
странными
природными задатками, Хосров стал персидским царем (так как судьба лишила глаза
Зама, имевшего по старшинству рождения право на первое место на престол после
Каоса,
которого безо всякой причины ненавидел Кавад), без труда одолел тех, кто восстал
против
него, и не было такого зла, которое он, замыслив против римлян, легко не
причинил бы
им. (13) Ибо судьба, пожелав возвысить кого-либо, всегда в надлежащее время
выполняет
свое решение, и никто не может противиться силе ее веления; она не обращает
внимания,
достоин ли человек этого и не задумывается о том, чтобы не совершилось тут чтонибудь
такое, чему не следует совершиться; она не смотрит на то, что многие из-за этого
ее
бранят, насмехаясь над ней, поскольку ее милость получил человек совершенно того
не
достойный; она ничего не принимает во внимание, лишь бы исполнилось то, что было
ею
задумано. Но пусть это свершается так, как угодно Богу.
(14) Хосров отдал своему войску приказ брать в плен оставшихся в живых
антиохийцев,
обращать их в рабство и грабить все их имущество. Сам он, спустившись, с
вершины,
вместе с послами отправился в храм, который называют церковью{295}. (15) Там
Хосров
нашел сокровища, состоявшие из такого количества золота и серебра, что безо
всякой
другой добычи, захватив только эти сокровища, он мог бы удалиться, обремененный
огромным богатством. (16) Взяв здесь немало прекрасных вещей из мрамора, он
повелел
все это вынести за городские стены, чтобы и это отправить в персидские пределы.
(17)
После этого он поручил персам сжечь весь город. Послы просили его пощадить одну
эту
церковь, с которой он получил более чем достаточный выкуп. (18) Уступив в этом
послам,
он приказал сжечь все остальное и, оставив тут немногих персов, чтобы они
предавали
город огню, .удалился со всеми остальными в свой лагерь, где и раньше находились
их
шатры.
X. Незадолго до этого несчастья Бог явил здешним людям чудо как знамение
будущего. У
воинов, которые издавна здесь находились, знамена, обращенные прежде на запад,
сами
собой повернулись и обратились на восток, а затем вновь, хотя их никто не
трогал,
перешли в прежнее положение. (2) Когда знамена еще меняли свое положение,
солдаты
указывали на это многим, кто оказался поблизости, в том числе и распорядителю
расходов войска. Это был человек по имени Татиан, очень умный, родом из
Мопсуестии.
(3) Но и видевшие это чудо не поняли, что власть над этим местом перейдет от
царя
западного к царю восточному, очевидно, потому, чтобы те, кому это было суждено,
никоим образом не могли избежать тех бедствий, которые на них обрушились. (4) У
меня
же кругом идет голова, когда я описываю такое бедствие и передаю его памяти
грядущих
поколений, и я не могу понять, какую цель преследует Божья воля, так
возвеличивая
человека или место, а затем вновь низвергая их и стирая с лица земли по причине,
нам
совершенно неясной. (5) Ибо нельзя же сказать, что все постоянно совершается у
Него
беспричинно, хотя Он попустил, чтобы Антиохия, красота которой и великолепие во
всем
даже и теперь, не исчезли бесследно, оказалась разрушена до основания рукой
нечестивейшего из смертных. (6) В разрушенном городе уцелела лишь одна церковь
благодаря стараниям и предусмотрительности персов, которым было поручено это
дело.
(7) Сохранилось также много домов возле так называемого Кератия{296}, однако, не
по
людской, предусмотрительности, но потому, что они находились на окраине города,
не
соседствуя ни с какими другими строениями, и поэтому огонь никак не мог их
достигнуть. (8) Варвары сожгли и то, что находилось за стенами города, кроме
храма во
имя святого Юлиана{297} и тех домов, которые были расположены вокруг него. Ибо
случилось так, что здесь жили послы. (9) Однако стен персы не тронули вовсе.
(10) Немного спустя послы вновь пришли к Хосрову и сказали следующее: "Если бы
мы, о
царь, вели эти речи не с тобой лично, мы никогда бы не поверили, что Хосров, сын
Кавада, с оружием в руках вторгся в Римскую землю, презрев недавно произнесенные
им
клятвы (а это у людей считается самым крайним и самым надежным средством
сохранения взаимной верности и доверия), и что он нарушил мирный договор, эту
единственную надежду у живущих среди бедствий войны и неуверенности в
безопасности.
(11) Подобный поступок нельзя было бы назвать иначе, как превращением
человеческого
образа жизни в звериный. Ибо не заключать мирных договоров - значит воевать без
конца. (12) А война, не имеющая конца, обыкновенно всегда заставляет терять свой
природный облик и подобие тех, кто ее ведет. (13) С какой другой мыслью ты
недавно
писал своему брату, что он виновник нарушения договора? Разве не ясно, что ты
признаешь, что нарушение мира является величайшим злом? (14) И если он ни в чем
не
погрешил против тебя, то ты теперь несправедливо идешь на нас; если же случилось
так,
что твой брат совершил нечто подобное, то ограничься упреками и не иди дальше,
чтобы
ты сам оказался лучше его. Ибо тот, кто терпит поражение в дурных делах, тот по
справедливости побеждает в добрых. (15) А мы знаем, что Юстиниан никогда не
нарушал
мира, и мы просим тебя не причинять римлянам такого зла, от которого персам нет
никакой пользы, а тебе одна только выгода, что ты несправедливо причинил ужасный
вред людям, которые заключили с тобой мирный договор"{298}.
(16) Так сказали послы. Услышав это, Хосров продолжал настаивать, что мирный
договор
нарушил василевс Юстиниан. И причины войны перечислил, которые тот подал (к
войне);
некоторые из них заслуживали внимания, другие были ничтожными и выдуманными безо
всяких оснований. Более всего он стремился показать, что главной причиной войны
послужили письма, написанные Аламундару и гуннам, как об этом я рассказал
раньше{299}. (17) Но римлянина, который бы вторгся в персидскую землю или
проявлял
бы враждебные действия, он не мог ни назвать, ни указать. (18) Послы, однако; с
одной
стороны, снимали обвинения с Юстиниана, приписывая вину тем или иным его
подчиненным, с другой стороны, опровергали сказанное, утверждая, что все
происходило
не так, как говорилось. (19) В конце концов Хосров потребовал от римлян много
денег, но
при этом твердил, чтобы они не надеялись, что, дав деньги в настоящий момент,
они
укрепят таким образом мир навеки. (20) Ибо дружба, заключенная между людьми за
деньги, по большей части кончается, как только истратятся деньги. (21) Поэтому
римлянам следует ежегодно давать персам установленную сумму. "На этих условиях,
-
сказал он, - персы будут сохранять с ними крепкий мир и будут сами охранять
Каспийские ворота и больше не будут выражать неудовольствие из-за города Дары,
поскольку они будут сами получать за это плату". (22) "Итак, - сказали послы, -
персы
хотят сделать римлян своими подданными и получать с них дань". (23) "Нет, -
сказал
Хосров, - напротив, в дальнейшем римляне будут иметь в лице персов собственное
войско, выплачивая им установленную плату за помощь. Ибо, когда вы ежегодно
даете
золото некоторым гуннам и сарацинам{300}, вы не как подданные платите им дань,
но с
тем, чтобы они охраняли вашу землю от грабежей. (24) Много было сказано друг
другу
подобных речей Хосровом и послами, и наконец они пришли к согласию, что Хосров,
получив в данное время пятьдесят кентинариев золота, впоследствии имея ежегодно
еще
по пять кентинариев дани, не будет больше причинять им никакого зла и, взяв от
послов
заложников во исполнение этого соглашения, уйдет со всем войском в родные края.
А
послы, направленные сюда василевсом Юстинианом, окончательно закрепят на будущее
условия договора о мире.
XI. Тогда Хосров отправился в приморский город Селевкию, отстоящую от Антиохии
на
130 стадий. Там он не встретил ни одного римлянина и не причинил вреда никому.
Он
один омылся в морской воде, принес жертву, солнцу и другим богам, которым хотел,
много им молился, заклиная их{301}, затем вернулся назад. (2) Вернувшись в
лагерь, он
сказал, что у него есть желание увидеть соседний город Апамею{302} не по какой
другой
причине, но лишь из-за интереса к этому месту. (3) Послы, хотя и неохотно,
согласились
на это с тем, однако, чтобы он, осмотрев город и получив с него тысячу либр
серебра,
ушел назад, не причинив никакого другого вреда. (4) И послам, и всем другим было
ясно,
что Хосров только потому хотел отправиться в Апамею, чтобы, ухватившись за
какойнибудь
ничтожный предлог, разграбить ее и прилегающую к ней область. Тогда же он
отправился в предместье Антиохии Дафну. (5) Там огромное восхищение у него
вызвали
роща и источники. И та, и другие, конечно, заслуживают удивления. (6) Принеся
жертву
нимфам{303}, он удалился, не причинив никакого другого вреда, кроме того, что
сжег
храм архангела Михаила и некоторые другие дома по следующей причине. (7) Некий
перс,
пользующийся почетом в персидском войске и хорошо известный Хосрову, прибыл
верхом вместе с некоторыми другими на крутизну возле так называемого Тритона,
где
находится храм архангела Михаила, творение Эварида{304}. (8) Этот человек,
увидев
здесь одного антиохийского юношу, пешего и скрывающегося здесь в одиночестве,
погнался за ним, отделившись от своих товарищей. Этот юноша был мясник, по имени
Аимах. (9) Когда перс уже было его настиг, он, обернувшись, неожиданно бросил
камень
в своего преследователя и угодил ему в лоб, в мозговую оболочку около уха. Тот
упал
наземь, и Аимах, выхватив у него кинжал, убил его. (10) Беспрепятственно сняв с
него
оружие и забрав его золото и все остальное, что было возможно, он вскочил на
коня и
поскакал прочь. (11) То ли благодаря случаю, то ли потому, что он хорошо знал
местность, ему удалось скрыться от врагов и убежать. (12) Узнав об этом, Хосров
сильно
огорчился из-за того, что произошло, и приказал людям из своей свиты сжечь храм
Архангела, о котором я упомянул выше. (13) Они же, думая, что это и есть тот
самый
храм, сожгли [другой храм] вместе с прилегающими к нему постройками, считая, что
таким образом они выполнили приказ Хосрова. Так обстояли здесь дела.
(14) Хосров же со всем войском двинулся к Апамее. Есть в Апамее кусок дерева
величиной с локоть - часть того креста, на котором, как все согласно утверждают,
некогда в Иерусалиме Христос добровольно принял казнь. Еще в давние времена его
тайно доставил сюда какой-то сириец. (15) Древние жители города, веря, что он
станет
великим заступником и им, и городу, сделали для него деревянный ящик и положили
его
туда, а ящик украсили большим количеством золота и драгоценными камнями и
передали
на хранение трем священнослужителям для того, чтобы они со всей тщательностью
его
охраняли, выставляя ежегодно на один день для всеобщего поклонения. (16) И вот
тогда
народ Апамеи, узнав, что на него идет мидийское войско, страшно перепугался.
Прослышав, что Хосров совершенно не держит данного им обещания, они явились к
первосвященнику города Фоме и стали просить его показать им дерево от креста,
чтобы,
поклонившись ему в последний раз, умереть. (17) Тот так и сделал. Тогда
произошло
невероятное зрелище, превосходящее любой рассказ. Священнослужитель, обнося
[вокруг
всех], показывал это дерево, а над ним носилось огненное сияние, и часть
потолка,
находившаяся над ним, блистала светом намного сильнее обычного. (18) Вместе с
идущим
по храму священником перемещалось и сияние, а на потолке над ним все время
сверкал
ореол. (19) Народ Апамеи в радости от такого зрелища преисполнился восхищения,
возрадовался и проливал слезы, и уже все возымели надежду на спасение. (20)
Фома,
обойдя весь храм, положил дерево креста в ящик и закрыл его. Тотчас же сияние
прекратилось. Узнав, что войско неприятелей подошло совсем близко к городу, он с
большой поспешностью отправился к Хосрову. (21) Когда тот спросил у
священнослужителя, не хотят ли апамейцы со стен сопротивляться мидийскому
войску,
Фома ответил, что ничего подобного никому из людей не приходило в голову. (22)
"Так
вот, - сказал Хосров, - примите меня с немногими людьми в город, открыв все
ворота".
(23) Священник сказал: "Для того я и прибыл сюда, чтобы пригласить тебя". И вот
все
персидское войско, раскинув шатры, расположилось лагерем возле стены.
(24) Хосров, отобрав среди персов двести самых лучших воинов, въехал с ними в
город.
Когда он оказался по ту сторону ворот, он без колебаний нарушил договор,
заключенный
с послами, и приказал епископу дать ему не только тысячу либр серебра и не в
десять раз
больше этого, но все сокровища, которые там были, все золото и серебро,
имевшееся там в
большом количестве. (25) Думаю, что он не замедлил бы обратить в рабство весь
город и
разграбил бы его, если бы Божественное Провидение явно не удержало его от
подобного
намерения. (26) Настолько корыстолюбие заполнило его душу и жажда славы
извратила
его ум. (27) Великой славой он считал порабощать города, совершенно не обращая
внимания на то, что он поступает так с римлянами, нарушая все договоры и
соглашения.
(28) Такой образ мыслей Хосрова подтвердился тем, как он, совершенно предав
забвению
заключенные соглашения, обошелся с городом Дарой во время своего возвращения
назад{305}, а также тем, что он немного позднее уже во время мира совершил по
отношению к жителям Каллиника, о чем я расскажу несколько позже{306}. (29) Когда
Хосров забрал все сокровища и Фома увидел его, опьяненного обилием богатств, он
вынес
ему крестное дерево вместе с ящиком, открыл его и, показав это дерево, сказал:
"О
могущественный царь, только одно это осталось мне из всех богатств. (30) Этот
ящик,
украшенный золотом и драгоценными камнями, я не буду жалеть, если ты возьмешь
его
вместе со всеми другими, богатствами, но вот это спасительное и чтимое нами
дерево я
прошу и умоляю тебя дать мне". Так сказал священнослужитель, и Хосров исполнил
его
просьбу.
(31) Затем, побуждаемый честолюбием, он приказал народу собраться на ипподроме,
а
возницам - проводить свои обычные состязания. (32) И сам он явился туда, горя
желанием посмотреть, как это делается. Поскольку он давно слышал, что василевс
Юстиниан очень любит цвет венетов [голубых]{307}, он и здесь, желая идти против
него,
решил предоставить победу прасинам [зеленым]. (33) Возницы, начав от барьера,
приступили к состязаниям, и по какой-то случайности одетому в цвет венетов
удалось,
проскользнув, несколько выдвинуться вперед. Сразу за ним, колесо в колесо,
следовал
одетый в цвет прасинов. (35) Посчитав, что это сделано нарочно, Хосров
разгневался и,
угрожая, закричал, что нельзя, чтобы кесарь опередил других; он приказал
оказавшимся
впереди сдержать лошадей и держаться позади до конца состязания. Когда было
сделано,
как он повелел, то победа с виду как бы досталась Хосрову и партии прасинов.
(36) Тут к
Хосрову явился некий апамеец и пожаловался на одного перса, который, войдя к
нему в
дом, изнасиловал его дочь - девственницу, (37) Услышав это, Хосров вскипел
гневом и
приказал привести к себе этого человека. Поскольку тот был уже здесь, он
приказал
посадить его в лагере на кол, (38) Узнав об этом, народ поднял громкий крик, изо
всех сил
прося разгневанного царя простить этого человека. Хосров обещал им простить
этого
мужа, но немного времени спустя тайно все же посадил его на кол. Совершив все
это, он
затем со всем войском отправился назад.
XII. Когда он прибыл в город Халкиду, отстоящий от города Верой на восемьдесят
четыре
стадии{308}, он вновь впал в некое беспамятство относительно того, о чем было
договорено, и, расположившись лагерем недалеко от стен города, послал Павла,
чтобы он
пригрозил жителям Халкиды, что город будет взят осадой, если они не заплатят
выкуп за
свое спасение и не выдадут воинов, сколько их там есть, вместе с их
предводителем. (2)
Жители, Халкиды, обуреваемые страхом перед тем и другим царем, клятвенно
заверили,
что никаких солдат у них нет, хотя сами спрятали их и архонта Адонаха по всяким
комнатушкам, чтобы они не попадались на глаза неприятелям. С трудом собрав два
кентинария золота, так как город был не очень богатым, отдали их Хосрову в
качестве
выкупа и тем самым спасли и город, и самих себя. (3) Отсюда Хосров не пожелал
возвращаться той же дорогой, которой пришел, но решил перейти Евфрат и награбить
как
можно больше денег в Месопотамии. (4) Он навел мост у местечка Овваны, которое
отстоит от укрепления в Варвалисе{309} на расстоянии сорока стадий, перешел его
сам и
приказал, чтобы все войско переправилось как можно быстрее. Заявив, что на
третий день
мост будет снят, он указал при этом и точное время дня. (5) Когда назначенный
срок
наступил, случилось так, что кое-кто из войска, еще не успев перейти, оставался
на том
берегу, но он [Хосров], не придав этому никакого значения, послал снять мост.
(6)
Оставшиеся уже кто как мог добирались на родину. Тогда Хосрова охватило
честолюбивое желание взять город Эдессу. (7) Его побуждало к этому и терзало его
разум
христианское предание, согласно которому утверждали, что город не может быть
взят по
следующей причине.
(8) В стародавние времена некий Авгар был топархом{310} Эдессы (так тогда
называли
царей у различных народов). Этот Авгар{311} был самым умным человеком своего
времени и поэтому царь Август{312} был к нему расположен. (9) Желая заключить с
римлянами мир, он прибыл в Рим. Во время беседы с Августом он так поразил его
своим
выдающимся умом, что Август никак не хотел отказываться от его общества; он
очень
любил беседовать с ним и всякий раз, когда виделся с ним, не желал его
отпускать. (10)
Таким образом он [Авгар] провел много времени вдали от отечества. И тогда,
стремясь
вернуться на родину, но не имея никакой возможности убедить Августа отпустить
его, он
придумал следующее. (11) Он отправился в окрестности Рима на охоту, которой
обычно
предавался с большой страстью. Охотясь на обширном пространстве, он поймал
живьем
многих зверей, обитавших там, и из каждого такого места он взял и захватил с
собой
кучку земли. Все это он привез с собой в Рим: и землю, и зверей. (12) Когда
Август,
явившись на ипподром, сидел на своем обычном месте, Авгар, представ перед ним,
показал ему и землю, и зверей и рассказал, откуда каждая кучка земли и какие
звери там
обитают. (13) Затем он приказал положить каждую кучку земли в разных частях
ипподрома и, собрав вместе всех [пойманных] зверей, затем велел отпустить их.
(14)
Служители так и сделали. И тут звери, отделившись друг от друга, направились
каждый к
той кучке земли, которая была взята из того места, где был пойман зверь. (15)
Август
очень внимательно смотрел на происходящее и удивлялся тому, что этих зверей их
природа, никем не изученная, заставляет так стремиться к родной земле. Тут
Авгар,
внезапно обняв колена Августа, сказал ему: (16) "А у меня, государь, как ты
думаешь,
какие мысли, если я имею жену, детей, царство, хотя и небольшое, но в родной
земле?!".
(17) Истина этих слов поразила и убедила Августа, и он согласился, хотя и против
воли,
отпустить его и повелел ему просить, что он хочет. (18) Добившись того, чего он
хотел,
Авгар попросил Августа построить ему ипподром в Эдессе. Тот согласился и на это.
Освободившись таким образом из Рима, Авгар прибыл в Эдессу. (19) Когда его
сограждане стали спрашивать его, что хорошего он привез от царя Августа, он в
ответ
сказал эдесситам, что привез им печаль без вреда и радость без выгоды,
подразумевая под
этим превратности судьбы на ипподроме{313}.
(20) Позднее, дожив до глубокой старости, Авгар подвергся тяжкому недугу
подагры.
Страдая от болей и как следствие этого от неподвижности, он поручил это дело
врачам.
Со всей земли он собрал самых сведущих в этой болезни. (21) Но впоследствии,
поскольку
они не могли найти для него средств исцеления от недуга, он отослал их и,
сознавая свою
беспомощность, оплакивал посланную ему судьбу. (22) В то время Иисус, сын Божий,
будучи во плоти, пребывал среди жителей Палестины; тем, что Он никогда ни в чем
не
погрешил, и более того, совершал невозможное, Он ясно показал, что Он поистине
сын
Божий. (23) Призывая мертвых, Он воскрешал их, как будто ото сна, слепым от
рождения
открывал глаза, очищал все тело от проказы, излечивал хромоту и другие болезни,
считавшиеся среди врачей неисцелимыми. (24) Услыхав об этом от тех, кто приезжал
в
Эдессу из Палестины, Авгар воспрянул духом и написал Иисусу письмо, в котором он
просил его покинуть Иудею и тамошних неразумных жителей и жить в дальнейшем
вместе с ним. (25) Когда Христос увидел это письмо, Он ответил Авгару, напрямик
отказавшись прибыть к нему, но пообещав в том же письме исцеление. (26) Говорят,
что
Он также добавил, что город никогда не будет взят варварами. Об этой концовке
письма
было совершенно неизвестно тем, кто описывал историю того времена, поскольку они
об
этом нигде даже не упоминают{314}. Эдесситы же говорят, что нашли ее вместе с
письмом, поэтому, конечно, они в таком виде и начертали письмо на городских
воротах
вместо какой-либо другой защиты{315} (27) Позднее город оказался под властью
персов,
однако, не потому, что был захвачен силой, а по следующей причине. (28) Когда
Авгар
получил письмо Христа, он вскоре избавился от мучений и, долгое время прожив в
добром здравии, умер. Тот из его детей, который унаследовал его царство{316},
оказался
самым нечестивым из всех людей и, помимо того, что причинил много зла своим
подданным, он, опасаясь отмщения со стороны римлян, перешел на сторону персов.
(29)
Много времени спустя эдесситы, уничтожив находившийся у них варварский гарнизон,
передали город римлянам...{317}. Он старается отнести это к себе, судя по тому,
что
произошло в мое время и о чем я скажу в последующих книгах. (30) И у меня как-то
возникла мысль, что даже если Христос этого, как сказано, и не написал, все же
Он,
поскольку люди пришли к такому убеждению, пожелал уберечь город от захвата,
чтобы не
подать им повод к заблуждению. Но пусть это будет так, как угодно Богу, так об
этом и
говорится.
(31) Вследствие этого Хосров считал целесообразным захватить Эдессу. Когда он
прибыл
в Ватну, городишко маленький и ничем не примечательный, отстоящий от Эдессы на
расстоянии одного дня пути, он расположился там на ночлег. На рассвете он со
всем
войском двинулся к Эдессе. (32) Но случилось так, что они сбились с пути, и им
пришлось
и на другой день ночевать в том же месте. Говорят, что так произошло дважды.
(33) Когда
же с трудом Хосров добрался до Эдессы, то, говорят, у него от простуды распухла
щека.
Поэтому ему уже вовсе не хотелось приниматься за осаду этого города, но, послав
Павла,
он потребовал от эдесситов денег{318}. (34) Они ему ответили, что совершенно не
беспокоятся за город, но, чтобы он не опустошал местности, они согласны дать два
кентинария золота. Он взял деньги и выполнил поставленное условие.
XIII. Тогда василевс Юстиниан написал Хосрову послание, соглашаясь выполнить то,
о
чем было договорено с послами относительно мира. (2) Когда Хосров увидел
доставленное послание, он отпустил заложников и стал готовиться к отступлению;
всех
же плененных антиохийцев он пожелал продать. (3) Эдесситы, узнав об этом,
проявили
неслыханное рвение. Не оказалось ни одного человека, который бы не принес и не
положил в храм выкуп за пленных в зависимости от своего состояния. (4) Были и
такие,
которые даже жертвовали выше своего достатка. Даже гетеры снимали с себя свои
украшения и бросали их сюда же. А если у земледельца не было ни утвари, ни
денег, но
был осел или овечка, он с большой поспешностью вел их к храму. (5) Было собрано
огромное количество золота, серебра и других ценностей, но из всего этого на
выкуп не
пошло ничего. (6) Ибо оказался здесь в то время Вуза, который воспрепятствовал
этому,
рассчитывая получить отсюда большую выгоду{319}. Потому-то Хосров и пошел отсюда
дальше, ведя с собой всех пленных антиохийцев. (7) Жители Карр{320} встретили
его,
предлагая ему много денег. Но он сказал, что в этом нет необходимости, поскольку
большинство из них не христиане, а придерживались древней веры{321}. (8) А от
жителей Константины, когда они предложили ему деньги, он их взял, хотя и сказал,
что
город принадлежит ему со времен предков. Дело в том, что когда Кавад взял Амиду,
он
вознамерился взять Эдессу и Константину. (9) Но, оказавшись недалеко от Эдессы,
он
спросил своих магов, удастся ли ему покорить этот город, указав при этом на него
правой
рукой. (10) Те же сказали, что ему никоим образом не удастся покорить город,
основываясь на том, что он протянул в его сторону правую руку, дав таким образом
знак,
обозначающий не покорение его или какое-либо иное бедствие, а спасение. (11)
Услышав
это, Кавад поверил и повел свое войско на Константину. (12) Прибыв сюда, он
приказал
всему войску расположиться лагерем для осады. (13) Тогда священником Константины
был Варадот, муж праведный и весьма угодный Богу: молитва его, о чем бы он ни
просил,
всегда исполнялась. Всякий, кто видел его лицо, тотчас понимал, что перед ним
человек,
неизменно угодный Богу. (14) И вот тогда этот Варадот явился к Каваду, неся
вино, фиги,
мед, хлеб и моля его не осаждать город, который не имеет никакого значения и у
римлян
находится в большом пренебрежении: нет в нем ни гарнизона, ни каких-либо других
средств защиты, находятся здесь одни только жители, люди, достойные сожаления.
(15)
Так он сказал. Кавад дал ему согласие пощадить город и одарил его всеми теми
запасами
хлеба, которые были у него заготовлены в лагере на случай осады, а было их
.огромное
количество. Так он ушел из земли римлян{322}. Вот почему Хосров считал, что
город
достался ему от отцов,
(16) Прибыв к Даре, Хосров приступил к осаде. Находившиеся внутри римляне и их
стратиг Мартин (он оказался в то время там){323} готовились к тому, чтобы ее
выдержать. (17) Город был обнесен двумя стенами, из которых одна, внутренняя,
была
больших размеров и представляла собой поистине замечательное зрелище (каждая ее
башня поднималась вверх на сто футов, а остальная стена была высотой в
шестьдесят
футов; внешняя стена была намного меньше, но все же крепкая и достаточно
внушительная. (18) Пространство между ними было не менее пятидесяти футов. Сюда
жители Дары обычно загоняли быков и других животных во время нападений врагов.
(19)
Первый приступ Хосров направил против западной части стены и, потеснив римлян
множеством пущенных стрел, поджег ворота малой стены. (20) Но войти внутрь никто
из
варваров не посмел. Затем он решил тайно устроить подкоп у восточной части
города.
Ибо только здесь можно было копать землю, поскольку остальные части стены были
возведены строителями по скале. (21) И персы стали копать, начав из [глубины]
рва.
Поскольку овг был очень глубок, то противники не только не могли видеть их, но
даже
догадаться о том, что там происходит. (22) Они уже прорыли ход под основанием
внешней стены и собирались, пройдя под пространством между двумя стенами,
миновать
вскоре затем большую стену, ворваться в город и захватить его силой. Но (ибо не
суждено
было персам захватить его) один человек из лагеря Хосрова подошел в полдень
совсем
близко к стене (то ли это был человек, то ли существо сверхчеловеческое), делая
вид, для
тех, кто на него смотрит, что собирает стрелы, незадолго до этого пущенные
римлянами в
осаждавших их варваров. (23) Занятый этим и прикрываясь щитом, он, казалось,
шутил с
теми, кто находился наверху стены, и, смеясь, издевался над ними. Затем, сообщив
им ибо
всем, посоветовал им всем не дремать и побольше заботиться о собственном
спасении.
(24) Дав им об этом знать, он удалился. Охваченные большим беспокойством и
волнением, римляне приказали копать землю между стенами. (25) Между тем персы,
ничего не зная о происходящем, как и прежде, продолжали свою работу. (26) В то
время
как варвары рыли под землей прямой путь к городской стене, римляне, по совету
Феодора, человека, сведущего в искусстве так называемой механики, делали
достаточно
глубокий ров наискось. И тут случилось, что персы, дойдя до середины
пространства
между стенами, неожиданно начали валиться в ров римлян. (27) Первых из них
римляне
убили, а задние стремительно бежали и спаслись у себя в лагере. А преследовать
их в
темноте римляне никак не решались. (28) Потерпев неудачу в этой попытке овладеть
городом и не надеясь взять его затем каким-либо иным способом, Хосров вступил в
переговоры с осажденными и, получив от них тысячу либр серебра, удалился в
персидские
пределы. (29) Когда об этом узнал василевс Юстиниан, он больше не пожелал
выполнять
условия договора, обвиняя Хосрова в том, что он пытался захватить Дару во время
перемирия. Вот что произошло во время первого вторжения Хосрова к римлянам, и
так
закончилось лето.
XIV. Хосров же построил в Ассирии, в месте, отстоящем от Ктесифона на расстоянии
одного дня пути, город, назвал его Антиохией Хосрова и поселил там всех пленных
антиохийцев; выстроил им бани, ипподром и повелел предоставить им и другие
удовольствия{324}. (2) Ибо он вел с собой из Антиохии и других городов и
возничих, и
мастеров, искушенных в музыке и пении. (3) Кроме того, этих антиохийцев он все
время
содержал из государственной казны с большей заботливостью, чем это обычно бывает
с
пленными, и пожелал, чтобы их называли царскими с тем, чтобы они не были
подвластны
никому из архонтов, а только ему одному. (4) И если кто-либо из других римлян,
оказавшись в рабстве, бежал и сумел пробраться в Антиохию Хосрова и если ктолибо
из
живущих там [людей] называл его своим родственником, то господину этого пленника
не
разрешалось уводить его оттуда, пусть даже тот, кто взял этого человека в плен,
был
одним из самых знатных персов. (5) Вот во что вылилось для антиохийцев
предзнаменование, явившееся им в царствование Анастасия. Тогда внезапно в
предместье
города Дафне разразился страшный ураган, и кипарисы необыкновенной высоты,
рубить
которые было запрещено законом, были выворочены с корнем и повалены на землю.
(6)
Немного времени спустя, когда римлянами правил Юстин, произошло страшное
землетрясение, потрясло весь город и разрушило до основания множество прекрасных
построек. Говорят, что тогда погибло три тысячи антиохийцев{325}. (7) А во время
этого
завоевания, как я уже сказал, весь город был разрушен. Вот до чего дошли
бедствия
антиохийцев.
(8) Велисарий же, вызванный василевсом из Италии, прибыл в Визaнтий. Он провел
зиму
в Визaнтии, а с наступлением весны василевс направил его в качестве стратига
против
Хосрова и персов вместе с прибывшими вместе с ними из Италии
военачальниками{326}.
Одному из них, Валериану{327}, было приказано командовать войсками в Армении.
(9)
Мартин же был тотчас послан на Восток и потому-то, как было сказано, Хосров
застал его
в Даре. (10) Из готов Витигис остался в Визaнтии{328}, а все остальные вместе с
Велисарием выступили в поход против Хосрова. (11) Тогда же один из послов
Витигиса,
ложно присвоивший себе звание епископа, умер в персидских пределах, другой
оставался
там. (12) А тот, который следовал за ними в качестве переводчика, вернулся в
землю
римлян. Иоанн, командовавший солдатами в Месопотамии{329}, схватил его у
пределов
города Константины. Приведя в город, он заключил его в тюрьму. Там на допросе он
и
рассказал ему обо всей, что было совершено этим посольством. (13) Так этим дело
и
кончилось. Велисарий же со своими людьми спешно продвигался вперед, стремясь
предупредить какое-либо новое вторжение Хосрова в землю римлян.
XV. В это время Хосров повел свое войско в Колхиду, поскольку его побуждали к
этому
лазы по следующей причине. (2) Лазы изначально жили на землях Колхиды{330},
являясь
подданными римлян, не платя им, однако, податей и никак иначе не выражая им
повинования, кроме того, что, когда у них умирал царь, римский василевс посылал
знаки
власти{331} тому, кому предстояло занять престол, (3) И он вместе со своими
подданными тщательно охранял границы земли, чтобы враждебные гунны гор Кавказа,
соседствующего с ними, не прошли через Лазику и не вторглись в земли римлян. (4)
Несли они охрану, не получая от римлян ни денег, ни войска. С римлянами они
никогда
не отправлялись в походы, но всегда вели морскую торговлю с римлянами, живущими
у
моря. (5) Нет у них ни соли, ни зерна, никаких других благ; продавая
невыделанные
шкуры, кожи и добытых на войне рабов, они приобретают себе все необходимое. (6)
Когда
произошли события, касающиеся царя ивиров Гургена, о чем я рассказал в
предшествующем повествовании{332}, римские солдаты расположились в стране лазов,
чем эти варвары были очень недовольны и больше всего военачальником Петром,
которому ничего не стоило оскорбить всякого встречного. (7) Этот Петр был родом
из
Арзанены, которая расположена по ту сторону реки Нимфий и издавна подвластна
персам. Еще мальчиком он был взят в плен василевсом Юстином, когда после захвата
Амиды Юстин вместе с войском Келера вторгся в персидскую землю. Пользуясь
большим
расположением хозяина, он стал посещать грамматиста. (8) Сначала он был у Юстина
писцом, но когда после смерти Анастасия Юстин овладел державой ромеев, Петр стал
военачальником и как никто другой предался жажде наживы, проявляя во всем полную
тупость{333}.
(9) Впоследствии василевс Юстиниан послал в Лазику и других военачальников, в
том
числе Иоанна, которого называли Цив, человека неизвестного и низкого
происхождения,
поднявшегося до звания стратига только потому, что был самым негодным из всех
людей
и самым способным в изыскании средств для незаконного приобретения денег. Он-то
и
расстроил и привел в беспорядок дела римлян и лазов{334}. (10) Он убедил
василевса
Юстиниана построить в Лазике приморский город по имени Пeтра{335}.
Расположившись здесь, как в крепости, он грабил имущество лазов, (11) Соль и
другие
товары, которые считались необходимыми для лазов, больше нельзя было торговцам
доставлять в Колхиду, равно как покупать что-либо в другом месте, но установив
так
называемую монополию{336}, он сам стал купцом и распорядителем всего, что здесь
было, все покупая и продавая колхам не так, как было принято, а как ему было
угодно.
(12) К тому же варвары были недовольны тем, что войско римлян пребывало у них,
чего
не было раньше. Не в силах больше выносить это, они решили перейти на сторону
персов
и Хосрова и тотчас же, чтобы устроить все это, они тайно от римлян отправили
послов.
(13) Им было велено взять с Хосрова клятву, что он никогда не отдаст лазов
римлянам
против их воли, и с этим условием привести его с персидским войском в их страну.
(14) Прибыв в Персию и тайно явившись к Хосрову, послы сказали следующее: "Если
когда-либо каких-то других [народов], отпавших каким-либо образом от своих
собственных друзей и присоединившихся к людям совершенно им неизвестным, чего им
делать не следовало, благодетельная судьба к их величайшей радости вновь вернула
своим
прежним близким, то именно такими, о великий царь, считай и лазов. (15) Колхи
издревле являлись союзниками персов, много сделали для них добра и испытали сами
[от
них]. Об этом есть много упоминаний в наших письменах и в тех, что поныне
хранятся в
твоем царском дворце. (16) Впоследствии наши предки то ли потому, что вы
перестали о
них заботиться, то ли еще по какой причине (об этом нам точно неизвестно) стали
союзниками римлян{337}. (17) Теперь мы и царь лазов передаем персам нас и нашу
землю в полное ваше распоряжение. (18) Но просим вас судить о нас лишь следующим
образом; если мы, не испытав от римлян ничего дурного, отправились к вам по
одному
неблагоразумию, тотчас же отвергните нашу просьбу, считая, что и вам никогда не
будут
верными колхи (ибо способ, каким была разрушена дружба, является
доказательством,
какой окажется дружба, заключенная после этого с другими). (19) Если же на
словах мы
были друзьями римлян, а на деле их верными рабами, если мы претерпели от них,
незаконно захвативших над нами власть, нечестивые поступки, то примите нас,
ваших
прежних союзников, владейте как рабами теми, в ком прежде вы имели друзей,
возненавидьте жестокую тиранию, которая учинена над нами и соседней [с вами
стране],
и совершите дело, достойное справедливости, охранять которую всегда было
свойственно
персам. (20) Ибо человек, который сам не поступает несправедливо, [еще] не
является
справедливым, если он не склонен защищать обижаемых другими, когда для этого
имеется возможность. (21) Здесь уместно сказать о некоторых поступках, которые
дерзнули совершить против нас проклятые римляне. Оставив нашему царю только
видимость царской власти, они отняли у него реальную власть, и царь находится в
положении служителя, боясь повелевающего стратига. (22) Поставили к нам огромное
войско не для того, чтобы охранять нас от тех, кто нас беспокоит (ибо никто из
соседей
нас не беспокоил, кроме самих римлян), но для того, чтобы, как бы заперев нас в
тюрьму,
стать господами нашего достояния. (23) Смотри, о царь, до какой выдумки они
дошли,
помышляя о том, как бы поскорее прибрать наше имущество. (24) Провиант, который
у
них оказывается излишним, они заставляют лазов против их воли покупать, из того
же,
что Лазика производит, самое полезное в их глазах они заставляют нас продавать,
хотя
это продажа только на словах, поскольку и в том, и в другом случае цена
определяется
решением тех, на чьей стороне сила. (25) Таким образом наряду с тем, что нам
необходимо, они отбирают у нас и все золото, благовидно называя это торговлей,
на деле
же притесняя нас, как только можно. Архонтом теперь над нами стоит торгаш,
который
из нашей безысходности создает себе источник дохода, пользуясь своей властью.
(26)
Итак, причина нашего отпадения [от римлян], будучи таковой, справедлива сама по
себе.
Какая вам будет выгода, если вы примете просьбу лазов, мы сейчас скажем. (27) К
персидской державе вы присоедините очень древнее царство и таким образом вы
расширите пределы своей власти и получите возможность через нашу страну
соприкоснуться с римским морем, построив суда в котором, о царь, ты без труда
сделаешь
доступным себе дворец в Визaнтии. Никаких препятствий [у тебя] на пути не
будет{338}.
(28) К этому можно добавить, что от вас будет зависеть допустить [или нет],
чтобы
соседние варвары грабили каждый год римские земли. (29) Ибо до сих пор со
стороны
Кавказских гор страна лазов была этому преградой, о чем и вы хорошо знаете. (30)
Итак,
когда действиями движет справедливость, а к этому добавляется сознание пользы,
не
внять нашим словам, нам кажется, является крайним неблагоразумием". Так сказали
послы.
(31) Хосров, обрадовавшись этим речам, согласился помочь лазам и стал спрашивать
у
послов, можно ли отправиться в земли Колхиды с большим войском. (32) Он сказал,
что
слышал раньше из многих рассказов, будто страна эта и для легковооруженного
воина
труднопроходима, будто горы ее необыкновенно крутые и на большом пространстве
она
покрыта густыми лесами из громадных деревьев. (33) Те же стали его уверять, что
дорога
по стране станет доступной для всего персидского войска, если рубить деревья и
бросать
их в труднопроходимые теснины. (34) Сами они дали согласие быть для персов
проводниками и взять на себя бремя забот, необходимых для персов в этом деле.
Это
обещание прельстило Хосрова, он начал собирать большое войско и готовиться к
походу,
не сообщив о своем намерении никому из персов, кроме тех только, с кем он обычно
советовался по секретным делам; и от послов он потребовал, чтобы те никому не
сообщали о происходящем; он делал вид, что собирается в Ивирию, чтобы уладить
тамошние дела: народ гуннов, говорил он, обрушился там на персидскую державу.
XVI. В это время Велисарий, прибывший в Месопотамию, стал отовсюду собирать
войско,
а сам послал кое-кого в персидские пределы на разведку. (2) Желая здесь отразить
врагов,
если они вновь вторгнутся в землю римлян, он приводил в порядок и обмундировывал
своих солдат, бывших по большей части голыми и невооруженными и приходивших в
ужас
при одном имени персов. (3) Возвратившись назад, лазутчики утверждали, что
никакого
вторжения врагов в настоящее время не будет. Хосров, занятый войной с гуннами,
пребывает где-то в другом месте. (4) Услышав об этом, Велисарий решил тотчас со
всем
войском вторгнуться во вражескую землю. (5) Прибыл и Арефа с большим сарацинским
войском. Василеве между тем, написав послание, велел им как можно быстрее
вторгнуться в землю врагов. (6) Собрав всех военачальников в Даре, Велисарий
сказал
следующее: "Я знаю, что все вы, соратники, испытаны во многих войнах, и собрал я
вас
сюда не для того, чтобы, напомнив об этом или сказав слова поощрения, устремить
ваш
дух против врагов (думаю, что вы не нуждаетесь в словах, побуждающих к отваге),
но
чтобы, посоветовавшись между собой, мы скорее бы решили, что, по нашему мнению,
лучше и выгоднее для дел василевса. (7) Война обычно идет успешно, в первую
очередь,
благодаря рассудительности. Необходимо, чтобы те, кто держит совет, были в своем
суждении совершенно свободны от страха и почтительности. (8) Ибо страх, поражая
тех,
кого он охватил, не дает возможности разуму выбрать лучшее решение,
почтительность
же, скрывая то, что показалось лучшим, ведет к высказыванию противоположного
мнения. (9) Поэтому, если вам кажется, что великий царь или я уже приняли
решение
относительно настоящих дел, то пусть ничто подобное не приходит вам на ум. (10)
Ибо
он, находясь далеко от происходящих событий, не в состоянии согласовать дела с
обстоятельствами. Поэтому нет ничего страшного, если, пойдя против его решения,
мы
сделаем то, что окажется полезным его делу. (12) Я же лишь человек, и, прибыв
сюда из
западных стран после долгого отсутствия, могу не заметить чего-нибудь важного.
(13) Так
что следует вам, не опасаясь ничуть моего мнения, прямо сказать то, что принесло
бы
пользу и нам самим, и василевсу. (14) Вначале мы прибыли сюда, соратники, чтобы
помешать совершиться какому-либо вражескому вторжению в наши земли. Теперь же,
поскольку наши дела оказались лучше, чем мы надеялись, можно нам посовещаться
относительно вторжения в их землю. (15) Поэтому будет справедливо, я думаю,
чтобы,
собравшись для этого, каждый сказал бы, ничего не утаивая, что ему кажется
лучшим и
выгодным"{339}.
(16) Так сказал Велисарий. Петр и Вуза предложили вести войско на войну. К этому
мнению присоединилось тотчас же все собрание. (17) Однако Рекитанг и Феоктист,
стоявшие во главе ливанских солдат, сказали, что хотя и они вместе со всеми
стремятся к
вторжению, однако опасаются, как бы из-за их отсутствия Аламундар,
воспользовавшись
этой возможностью, не разграбил земли Финикии и Сирии, и они не навлекли бы на
себя
гнев василевса, поскольку не сохранили от разорения страну, во главе которой
поставлены, и из-за этого никак не хотели совершить вторжение со всем войском.
(18)
Велисарий же сказал этим мужам, что в своих суждениях они очень далеки от
истины.
Ибо сейчас время летнего солнцеворота, в эту пору по крайней мере два месяца
сарацины
приносят дары своему богу и не совершают никогда никаких набегов на чужую землю.
(19) Поэтому он, дав согласие отпустить их вместе с их людьми через шестьдесят
дней,
приказал им следовать с остальным войском Итак, Велисарий стал со всем рвением
готовиться к вторжению.
XVII. Хосров же и мидийское войско, пройдя Ивирию, оказались в пределах
Лазики{340},
причем послы лазов были их проводниками. Не встречая никакого сопротивления, они
рубили деревья, которые росли в этих скалистых местах сплошным, огромным,
высоким
лесом, из-за чего эта страна была совершенно непроходимой для войска. Сваливая
деревья
там, где нельзя было пройти, они освобождали себе дорогу. (2) Когда они прибыли
в
центр Колхиды (где, как рассказывают поэты, произошли события, связанные с
Медеей и
Ясоном), к ним явился царь лазов Гуваз и пал ниц перед Хосровом, сыном Кавада,
как
перед повелителем, передав ему и себя вместе с царским дворцом, и всю Лазику.
(3) Есть в Колхиде приморский город Пeтра у так называемого Понта Эвксинского.
Ранее
это было ничтожное местечко; василевс Юстиниан укрепил его стеной и другим
снаряжением и вообще сделал его видным{341}. (4) Хосров, узнав, что здесь
находится
римское войско во главе с Иоанном, послал войско и стратига Аниаведа с тем,
чтобы они
взяли их при первом же натиске. (5) Иоанн, узнав об их приближении, приказал
своим
людям не находиться вне укреплений и не показываться врагам с зубцов стен, но,
вооружив все войско, поставил его у ворот, приказав хранить молчание, не
проронив ни
слова, ни звука. (6) И вот персы, подойдя совсем близко к стене и совсем не видя
и не
слыша врагов, решили, что город пуст, поскольку римляне покинули его. (7)
Поэтому они
еще ближе окружили стену, 'чтобы тотчас приставить лестницы, поскольку город
никто
не защищал. (8) Не видя и не слыша ничего враждебного, они, послав к Хосрову,
объявили
ему об этом. (9) Тот, направив большую часть войска, приказал попытаться со всех
сторон
войти в город и кого-то из военачальников дослал с тем, чтобы он использовал
таран
против ворот. Сам же, расположившись на ближайшем к городу холме, следил за
происходящим. (10) Тотчас же римляне внезапно открыли ворота и, неожиданно напав
на
врагов, многих убили, особенно тех, кто находился возле тарана. Остальные вместе
со
стратигом с трудом спаслись бегством. (11) Охваченный гневом, Хосров посадил на
кол
Аниаведа за то, что его военной хитростью победил Иоанн, торговец и вообще
человек
невоенный. (12) Некоторые же говорят, что на кол был посажен не Аниавед, а
военачальник, который руководил теми, кто действовал возле тарана. (13) Хосров
сам во
главе войска подошел к стене Пeтры и расположился здесь лагерем для осады. (14)
На
следующий день, обойдя вокруг стены, он подумал, что она не слишком крепкая и
решил
ее штурмовать. Двинув сюда все войско, он приступил к делу, приказав пускать
стрелы на
зубцы стен. (15) Римляне же, защищаясь, ввели в бой машины и всякие метательные
орудия. Сначала персы, хотя метали много и метко, мало причиняли римлянам вреда
и
много от них пострадали, поскольку те метали сверху. (16) Но затем (видно
суждено было
Пeтре быть захваченной Хосровом) Иоанн, раненный по какой-то случайности в шею,
умер, и от этого остальные римляне, упав духом, потеряли всякую уверенность в
себе.
(17). Варвары же вернулась в свой лагерь, ибо уже смеркалось. На другой дань они
задумали подкоп под стеной следующим образом.
(18) Город Пeтра недоступен частью из-за моря, частью из-за обрывистых скал,
которые
возвышаются здесь повсюду. Из-за этого он и получил свое название{342}. (19) По
равнине к нему ведет лишь одна дорога, и та не слишком широкая. С обеих сторон
над ней
нависают необычайно крутые утесы. (20) Те, кто вначале строил город,
позаботились о
том, чтобы часть стены в атом месте не оказалась удобной для нападения, в
возвели здесь
как можно более высокие стены у каждого из утесов входа. (21) По обе стороны
стен они
выстроили две башни, но не так, как обычно, а следующим образом. (22) В середине
постройки они нигде не оставили пустого пространства, но от земли до самого
верха они
целиком возвели башни из огромных камней, соединенных друг с другом так, чтобы
их
невозможно было разрушить тараном или какой-либо другой машиной. Такой была
стена
Пeтры в этом месте. (23) Персы, тайно сделав подкоп у основания, оказались под
одной
из башен и, вынеся оттуда много камней, вместо них положили дрова, которые затем
подожгли. (24) Пламя, постепенно поднимаясь, разрушило крепость камней и,
раскачав
всю башню, внезапно в один миг обрушило ее на землю. (25) Римляне, находившиеся
на
башне, почувствовали, что происходит, еще до того, как она упала на землю, и,
убежав,
оказались внутри городской стены. (26) Врагам, штурмующим по ровному месту, без
всякого труда удалась бы захватить город. (27) Поэтому римляне, устрашившись,
вступили
с варварами в нереговоры и, взяв с Хосрова слово относительно своей жизни и
имущества,
сдали добровольно себя самих в город. Так Хосров захватил Пeтру. (28) Имущество
Иоанна, которое было довольно большим, он по обнаружении забрал, ни у кого же
другого ни он, ни кто-либо из персов ничего не взяли. Римляне, сохранив, что у
них было,
присоединились к мидийскому войску{343}.
XVIII. В это время Велисарий и римское войско, ничего не ведая из того, что
здесь
происходило, в большом порядке выступило из города Дары к Нисибису. (2) Когда
они
достигли середины пути, Велисарий повел свое войско направо, где имелись
обильные
источники воды и равнина, достаточная для того, чтобы на ней всем разместиться
лагерем. (3) Здесь он приказал расположиться лагерем примерно в сорока двух
стадиях от
Нисибиса. (4) Все остальные пришли в большое изумление, что он не захотел
разбить
лагерь вблизи городской стены, некоторые даже не желали следовать за ним. (5)
Поэтому
Велисарий тем из военачальников, которые были возле него, сказал следующее: "У
меня
не было желания объявлять всем, что я думаю. Слова, которые ходят по лагерю, не
могут
сохраниться в тайне, поскольку, мало-помалу распространяясь, они достигают и
врагов.
(6) Видя, как многие из вас пребывают в большой растерянности и каждый сам хочет
быть
главнокомандующим на войне, я скажу вам то, о чем следовало молчать,
предупредив,
однако, что когда многие в войске руководствуются собственным суждением,
невозможно
выполнить то, что нужно. (7) Так вот, я думаю, что Хосров, отправляясь против
других
варваров, вовсе не оставил собственную землю без достаточной охраны, и особенно
этот
город, который является первым, будучи к тому же оплотом всей его земли. (8) В
нем (я
хорошо знаю) он разместил такое количество воинов, столь доблестных, что они в
состоянии помешать нашему нападению. Доказательство у вас перед глазами. (9)
Стратигом над ними он поставил Наведа, Который после самого Хосрова является,
видимо, первым среди персов и по славе, и всякого рода почестям. (10) Он, я
думаю,
испытает нашу силу и даст нам пройти только в том случае, если будет разбит нами
в
битве. (11) И если схватка произойдет где-то вблизи от города, борьба между нами
и
персами будет неравной. (12) Ибо они, выйдя из укрепления и при случае возымея
успех,
без всякой боязни будут нападать на нас, а терпя поражение, легко избегут нашей
атаки.
(13) Ибо наше преследование будет недолгим и для города в этом не будет никакого
вреда. Вы сами, вне всякого сомнения, видите, что город этот не взять приступом,
поскольку его защищают воины. (14) Если же мы здесь осилим врага, вступившего с
нами
в рукопашный бой, то у меня большая надежда взять город. (15) Ибо, когда,
отдалясь от
города на большое расстояние, враги побегут, мы либо, смешавшись с ними,
ворвемся, как
того следует ожидать, внутрь ворот, либо, обогнав их, заставим их повернуть и
спасаться
бегством в какое-либо другое место. Нам же самим будет легко взять город,
оставшийся
без защитников".
(16) Так сказал Велисарий. Всех других это убедило, и они остались,
расположившись
лагерем вместе с ним. Петр же, привлекши на свою сторону Иоанна, который,
командуя
войсками в Месопотамии, имел в своем распоряжении немалую часть армии, прибыл к
месту, расположенному недалеко от стены, приблизительно на расстоянии десяти
стадий,
и спокойно оставался там. (17) Оставшихся с ним Велисарий выстроил в боевом
порядке,
а к тем, кто был с Петром, послал сказать, чтобы они были готовы к схватке до
тех пор,
пока он не подаст знак, и хорошо помнили, что варвары нападут на них в полдень,
имея в
виду, очевидно, то, что они обычно принимают пищу к вечеру, римляне же - около
полудня. (18) Так увещевал Велисарий. Но те, которые были с Петром, ни во что
поставив
приказания Велисария, в полдень, томимые зноем (место это было очень жаркое),
сняли с
себя доспехи и, не обращая внимания на неприятелей, начали бродить безо всякого
порядка, поедая растущие там огурцы. (19) Заметив это, Навед быстро повел против
них
свое войско. (20) От римлян не скрылось, что враги вышли из укрепления,
поскольку они
оттого, что продвигались по отлогой равнине, были хорошо им видны; они послали к
Велисарию, прося защитить их, сами же в беспорядке, охваченные смятением,
двинулись
навстречу врагам. (21) Люди Велисария еще до того, как к ним явились гонцы, по
поднявшейся пыли догадались о нападении врагов и бегом бросились туда на помощь.
(22) Подойдя, персы без малейшего труда обратили в бегство римлян, не
выдержавших их
натиска. Преследуя их, они убили пятьдесят человек, отняли и удержали у себя
знамя
Петра. (23) Во время этого преследования они перебили бы их всех, уже и не
помышлявших о каком-либо сопротивлении, если бы этому не воспрепятствовал
Велисарий, настигший их вместе со своим войском. (24) Первыми на них бросились
густыми рядами готы, вооруженные длинными копьями. Не выдержав их удара, персы
обратились в бегство. (25) Римляне же вместе с готами преследуя их, убили сто
пятьдесят
человек. Поскольку преследование длилось недолго, то все остальные персы быстро
скрылись за стенами укреплений. (26) Тогда же и все римляне удалились в лагерь
Велисария. На следующий день персы на одной из своих башен выставили в качестве
трофея знамя Петра, и, повесив на него колбасы, со смехом издевались над
неприятелем.
Тем не менее выходить наружу они больше не отважились, но тщательно охраняли
город.
XIX. Велисарий, видя, что Нисибис очень хорошо укреплен, и не имея никакой
надежды
взять его, поспешил двинуться дальше, с тем чтобы внезапным вторжением нанести
вред
неприятелю. (2) Поэтому, снявшись с лагеря, он всем войском двинулся вперед.
Пройдя
однодневный путь, они оказались возле укрепления, которое персы называют
Сисавранон{344}. (3) Там было множество жителей, а гарнизон его составляли
восемьсот
отборных персидских всадников, во главе которых был знатный муж по имени
Влисхам.
(4) Расположившись лагерем вблизи этой крепости, римляне приступили к ее осаде.
Однако во время штурма они были отброшены назад и понесли в битве большие
потери.
(5) Ибо стены оказались очень крепкими, да и варвары отражали нападавших с
огромным
мужеством. Поэтому Велисарий, собрав всех своих военачальников, сказал
следующее: (6)
"Мужи-начальники! Опыт многих войн научил нас в трудных обстоятельствах
предвидеть
их последствия и уметь избегать опасности, избрав лучшее решение. (7) Вы
понимаете
поэтому, как опасно для войска продвигаться по вражеской земле, оставив у себя в
тылу
много укреплений, охраняемых к тому же множеством воинственных людей. (8) Именно
в
таком положении пришлось оказаться нам сейчас. Если мы пойдем вперед, то
неприятель
и отсюда, и из города Нисибиса будет тайно следовать за нами, и, что вполне
вероятно,
причинять нам беды в местах, подходящих для засады и всяких других козней. (9)
Если же
и другое войско попадется нам навстречу и вступит с нами в сражение, то нам по
необходимости придется бороться и с теми, и с другими, и таким образом
претерпеть от
них непоправимое зло. Нечего уже говорить, что, если так случится и мы потерпим
поражение в схватке, у нас не будет впредь никакой возможности вернуться на
римскую
землю. (10) Пусть не окажется так, чтобы мы из-за неразумной поспешности сами
позволили снять с себя доспехи [оказавшись убитыми] и своим рвением причинили
вред
делу римлян. Неразумная смелость ведет к гибели, а разумная осторожность всегда
приносит спасение тем, кто ее придерживается. (11) Итак, давайте останемся здесь
и
попытаемся взять эту крепость, а Арефу с его людьми пошлем в области Ассирии.
(12)
Ибо сарацины от природы неспособны штурмовать стены, а для грабежа и опустошения
нет народа более пригодного, чем они. (13) Вместе с ними во вторжении примут
участие
и некоторые из наиболее боеспособных солдат с тем, чтобы они, в том случае, если
не
встретят никакого сопротивления, нанесли как можно больший ущерб тем, на кого
нападут, а если же встретят какой-то вражеский отпор, легко могли бы спастись,
отступив
к нам. (14) Мы же, взяв, если Бог даст, эту крепость, со всем войском
переправимся затем
через Тигр, не опасаясь, что нам будет грозить с тыла какая-либо опасность, и
уже хорошо
зная, как обстоят дела в Ассирии".
(15) Эти слова Велисария всем показались верными, и он тотчас же приступил к
исполнению этого плана. Арефе с его людьми он приказал двинуться в Ассирию, и
вместе
с ним он послал тысячу двести воинов, большинство из которых являлись его
щитоносцами. Во главе их он поставил двух своих копьеносцев, Траяна и Иоанна, по
прозвищу Фага [Обжора]{345}, оба они были прекрасные воины. (16) Он велел им
действовать, во всем повинуясь Арефе; Арефе же он приказал разорять все, что
попадется
на пути, а затем вернуться в лагерь и сообщить, как обстоят дела в Ассирии с
точки
зрения ее военной мощи. (17) Итак, Арефа со своими людьми перешел Тигр и
оказался в
Ассирии. (18) Они нашли там страну плодородную, давно не подвергавшуюся
опустошениям и никем не охраняемую. За время набега они разорили много тамошних
местечек и собрали огромные богатства. (19) Между тем Велисарий, захватив в плен
нескольких персов, узнал от них, что у осажденных в крепости сильная нехватка
продовольствия. (20) Ибо они не придерживались обычая, существующего в Даре и
Нисибисе, складывать в общественные амбары годовой запас продовольствия, и,
кроме
того, теперь из-за неожиданного нападения на них неприятельского войска, они не
успели ввезти достаточного количества провианта. (21) Поскольку же в крепость
неожиданно стеклось много беженцев, все они, естественно, страдали от недостатка
продовольствия. (22) Когда об этом стало известно Велисарию, он послал туда
Георгия,
чрезвычайно разумного мужа, которому он поверял свои тайны, с тем чтобы он
попытался
узнать, не согласятся ли тамошние жители сдать крепость по какому-либо
соглашению.
(23) Георгий многими увещеваниями и ласковыми речами убедил их, чтобы они, взяв
клятву сохранить им жизнь, сдались сами и сдали крепость римлянам. (24) Так
Велисарий
взял крепость Сисавранон и всех ее жителей, издревле являвшихся христианами и
римлянами; он отпустил их, не причинив им вреда. Персов же вместе с их
военачальником Влисхамом он отправил в Визaнтий, а стены укрепления срыл до
основания. (25) Немного времени спустя василевс послал этих персов и Влисхама в
Италию на войну с готами. Так закончились события, касающиеся крепости
Сисавранон{346}.
(26) Арефа же, испугавшись, как бы римляне не отняли у него добычу, не захотел
больше
возвращаться в лагерь{347}. (27) Отправив некоторых из своих людей якобы в
качестве
лазутчиков, он тайком приказал им как можно скорее вернуться и объявить всем,
что
большое вражеское войско находится у переправы через реку. (28) По этой причине
он
посоветовал Траяну и Иоанну возвращаться в римские земли другой дорогой. (29)
Они так
и не пришли к Велисарию, но имея Евфрат по правую руку, прибыли в Феодосиополь,
расположенный на реке Аворрас. (30) Ничего не ведая об этом войске, Велисарий и
римская армия пребывали в досаде и были исполнены страха и нестерпимого ужасного
подозрения. (31) Поскольку им пришлось остаться здесь на весьма продолжительное
время, многих солдат поразила сильная горячка, ибо подвластная персам
Месопотамия
чрезвычайно знойная страна. (32) Римляне к этому были непривычны, особенно те,
что
были родом из Фракии, и так как они пребывали в этой исключительно знойной
местности и им приходилось летней порой жить в душных хижинах, они захворали,
так
что почти треть войска лежала полумертвой. (33) Все войско жаждало уйти оттуда и
как
можно скорее возвратиться в свою страну, а пуще всех командующие ливанскими
войсками Рекитанг и Феоктист, которые понимали, что и время принесения даров
сарацинами своему богу уже миновало. (34) Они не раз обращались к Велисарию с
просьбой немедленно отпустить их, утверждая, что в то время как они сидят здесь
без
всякой надобности, все области Ливана и Сирии отданы на произвол Аламундару.
(35)
Поэтому Велисарий, созвав всех военачальников, устроил совещание. (36) Тогда
первым
встал Иоанн, сын Никиты, и сказал следующее: "О храбрейший Велисарий, никогда, я
думаю, не было полководца, равного тебе ни по удаче, ни по доблести. (37) Такое
мнение
о тебе господствует не только среди римлян, но и среди варваров. (38) Эту славу,
однако,
ты еще больше укрепишь, если окажешься в состоянии спасти нас, приведя живыми на
римскую землю, ибо теперь наши надежды на это отнюдь не блестящи. Посуди сам, в
каком положении находится наше войско. (39) Сарацины и самые доблестные из наших
воинов, перейдя через Тигр, не знаю, сколько дней тому назад, попали в такую
беду, что
даже вестника к нам не смогли прислать. Рекитанг и Феоктист, думая, что войско
Аламундара уже находится в центре Финикии, грабя и разоряя все тамошние места,
уйдут,
как ты и сам, конечно, видишь. (40) Из тех, кто останется, такое количество
больных, что
тех, кто будет за ними ухаживать и повезет на римскую землю, окажется
значительно
меньше их самих. (41) При таких обстоятельствах, если случится так, что враг
нападет на
нас либо в то время, когда мы будем находиться здесь, либо когда мы будем
отступать,
некому, пожалуй, будет известить находящихся в Даре римлян о постигшем нас
несчастье.
(42) А о том, чтобы идти вперед, даже и говорить нечего. Поэтому пока остается у
нас
какая-то надежда, самым полезным для нас будет обдумать план нашего возвращения
и
претворить его в жизнь. (43) Ибо для людей, попавших в такое опасное положение,
было
бы безумием думать не о собственном спасении, а о том, как причинить вред
врагу". (44)
Так сказал Иоанн; все остальные одобрили его слова и, придя в волнение, стали
требовать
как можно скорее организовать отступление. (45) Поэтому Велисарий, посадив
больных
на вьючных животных, отправил их вперед, а сам со всем войском последовал за
ними{348}. (46) Как только они оказались на римской земле, Велисарий узнал обо
всем,
что было сделано Арефой, но у него не было никакой возможности наказать его,
поскольку он больше не показывался ему на глаза. Так завершилось это вторжение
римлян.
(47) После того, как Хосров взял Пeтру, ему было объявлено о вторжении Велисария
в
Персию, о битве около города Нисибиса, о взятии крепости Сисавранон и о том, что
совершило войско во главе с Арефой, перейдя реку Тигр. (48) Оставив гарнизон для
охраны Петры, он тотчас со всем остальным войском и взятыми в плен римлянами
вернулся в персидокие пределы. (49) Таковы . были события, произошедшие во время
второго нашествия Хосрова. Велисарий же, явившись во вызову василевса в
Визaнтий{349}, провел там зиму.
XX. С началом весны Хосров, сын Кавада, в третий раз с большим войском вторгся в
пределы римлян, имея реку Евфрат с правой стороны{350}. (2) Священник города
Сергиополя Кандид, узнав, что мидийское войско подошло уже совсем близко, и
испугавшись и за .себя, и за город, поскольку он в условленное время не заплатил
Хосрову
договоренную сумму{351}, явился в лагерь врагов и. просил Хосрова не гневаться
на него
за это. (3) Ибо денег у него никогда не было, и по этой причине он с самого
начала даже
не помышлял о спасении суронцев, и, хотя он многократно молил за них василевса
Юстиииана, это оказалось напрасным{352}. (4) Хоеров заключил его под стражу и,
подвергнув его тело жесточайшей пытке, потребовал от него уплаты суммы, в два
раза
превышающей ту, о которой было договорено. (5) Кандид умолял его послать
несколько
человек в Сергиополь с тем, чтобы они забрали, все сокровища тамошнего храма.
(6)
Когда Хосров согласился это сделать, Кандид отправил вместе с ними некоторых из
своих
провожатых. (7) Жители Сергиополя, приняв в город посланников Хосрова, дали им
много ценностей, заявив, что больше у них ничего не осталось. (8) Хосров,
однако, сказал,
что это его совсем не удовлетворяет и потребовал, чтобы ему было дано много
больше
этого. (9) Итак, он посылает еще некоторых лиц под тем предлогом, чтобы они с
точностью выявили имеющиеся в городе богатства, на деле же - с тем, чтобы
захватить
город. (10) Но поскольку не суждено было Сергиополю быть захваченным персами,
некий
сарацин, христианин, служившим под началом Аламундара, по имени Амвр, подойдя
ночью к городской стене, известил жителей обо всем этом деле, запретив им каким
бы те
ни было образом пускать персов в город. (11) Таким образом посланники Хосрова
вернулись к нему ни с чем. Тот, пылая гневом, вознамерился захватить город. (12)
Послав
войско в шесть тысяч человек, он приказал ему осадить город к совершить атаку на
его
укрепления. (13) Те подошли к городу к приступили к делу. Жители Сергиополя
сначала
храбро защищались, но затем, пав духом и испугавшись опасности, начали уже
подумывать о том, чтобы сдать город врагу. (14) Ибо случилось так, что в городе
у них
было не более двухсот солдат. Однако Амвр, опять подойдя ночью к стене, сказал,
что
персы через два дня снимут осаду, поскольку у них совершенно не осталось воды.
(15)
Поэтому они не вступили ни в какие переговоры с врагами, и варвары, страдая от
жажды,
поднялись и вернулись к Хосрову, Кандида, однако, Хосров так и ве отпустил. (16)
Ибо
ему уже, я думаю, нельзя было больше оставаться священником, поскольку он не
исполнил данную им клятву. Так обстояли здесь дела.
(17) Когда Хосров прибыл в Коммагену, которую называют Евфратисией{353}, он не
хотел ни грабить страну, ни заниматься захватом какого-либо укрепления,
нескольку все
сплошь до Сирии он уже раньше либо завоевывал, либо обобрал, как я уже
рассказывал об
этом в предшествующих главах. (18) Он вознамерился вести войско прямо в
Палестину,
чтобы разграбить все тамошние сокровища, особенно же те, которые имелись в
Иерусалиме. До него доходили слухи, что страна эта исключительно плодородна, а у
жителей ее много золота. (19) Все же римляне, как военачальники, так и солдаты,
совершенно не думали выступать против него или оказывать препятствие его походу,
но,
заняв, где кто мог, укрепленные места, считали, что достаточно охранять их и
спасаться
самим.
(20) Узнав о нашествии персов, василевс Юстиниан вновь послал против них
Велисария.
Поскольку он ехал на почтовых лошадях, которых называют вередами{354}, и при нем
не
было войска, ои очень скоро прибыл в Евфратисию. Двоюродный же брат василевса
Юст{355} вместе с Вузой и некоторыми другими, спасшись бегством, находился в
Иераполе. (21) Услышав, что Велисарий едет к ним и находится уже неподалеку, они
написали ему письмо, которое гласило следующее: (22) "Опять, как ты и сам,
наверное,
знаешь, Хосров двинулся походом па римлян, ведя с собой войско больше прежнего.
Куда
оя задумал идти, пока еще неясно. Мы лишь слышали, что он где-то поблизости и
что он
не причинил вреда ни одному местечку, но все время продвигается вперед. (23)
Приходи к
нам как можно скорее, если только ты в состоянии скрыть свой путь от вражеского
войска, с тем, чтобы ты на пользу василевсу был цел и невредим и вместе с нами
охранял
бы Иераполь"{356}. (24) Так гласило письмо. Велисарий не одобрил того, что было
написано. Он прибыл в местечко Европ, расположенное на реке Евфрат. (25)
Разослав
оттуда во все стороны гонцов, он начал собирать войско, разбив здесь свой
лагерь.
Военачальникам же Иераполя он ответил следующее: "Если бы Хосров двинулся на
других, а не на подданных римлян, то ваш план был бы удачным и в высшей степени
обеспечивающим безопасность. (26) Ибо для того, кто может, оставаясь в покое,
быть
избавленным от бед, .было бы большим безумием идти навстречу ненужной 9пасности.
Но если теперь этот варвар, уйдя отсюда, решится напасть на какую-нибудь другую,
подвластную василевсу Юстиниану область, причем дивно цветущую, но не имеющую
никакой военной охраны, то знайте, что в таком случае лучше всего доблестно
погибнуть
в бою, чем уцелеть без боя. (27) Ибо это справедливо бы было Назвать не
спасением, а
предательством. Приходите как можно скорее в Европ, где я, собрав все войско,
надеюсь
поступить с врагами так, как Бог даст". (28) Когда военачальники увидели
доставленное
послание, они воодушевились и, оставив Юста с немногими солдатами охранять
рераполь, все остальные вместе со всем войском явились в Европ.
XXI. Хосров, узнав, что Велисарий со всем римским войском расположился лагерем в
Европе, больше уже не решался идти дальше, но послал к Велисарию одного из
царских
секретарей, по имени Авандан, снискавшего за свой разум большую славу, с тем,
чтобы он
выведал, что Представляет собой этот полководец, а для вида - чтобы выразить ему
неудовольствие василевсом Юстинианом за то, что он решительно не пожелал
направить
в Персию послов для утверждения условий мира, как было договорено. Узнав об
этом,
Велисарий сделал следующее. (2) Отобрав для себя шесть тысяч воинов,
отличавшихся
красотой, он отправился с ними довольно далеко от лагеря якобы на охоту; Диогену
же,
копьеносцу, и Адолию, сыну Акакия{357}, родом армянину, находившемуся всегда во
дворце для охраны спокойствия василевса (тех, на кого возложена эта почетная
должность, римляне называют силенциариями), а в то время командовавшего
армянским
отрядом, он приказал переправиться с тысячей всадников через реку и разъезжать
по тому
берегу, внушая таким образом неприятелям мысль, что, если те захотят перейти
Евфрат и
этой дорогой возвратиться в свои пределы, они этого никак не допустят. Они так и
сделали.
(3) Когда Велисарию стало известно, что посол находится поблизости, он велел
возвести
шатер из толстого полотна, которое называют папилоном. Он расположился в нем,
делая
вид, что он прибыл в это пустынное место случайно, безо всяких приготовлений.
(4)
Солдат же он разместил следующим образом. По обеим сторонам шатра находились
фракийцы и иллирийцы, за ними были готы, рядом с ними герулы, дальше шли вандалы
и
маврусии. Занимали они значительную часть равнины, (5) ибо они не стояли на
одном и
том же месте, но, рассеявшись, прохаживались туда-сюда и мимоходом, без особого
внимания, посматривали на посла Хосрова. (6) Никто из них не имел ни плаща, ни
накидки, но все они были одеты в льняные хитоны и штаны, и, подпоясавшись, так и
ходили. (7) У каждого была плеть для коня, а оружием одному служил меч, другому
-
топор, третьему - лук. (8) Все они делали вид, что ничем не озабочены и заняты
только
охотой. (9) Итак, Авандан, представ перед Велисарием, заявил, что Хосров
пребывает в
негодовании на василевса, поскольку кесарь (так персы называли римского
василевса){358} не прислал к нему послов, как было раньше условлено, и поэтому
Хосров
вынужден был явиться в землю римлян с оружием в руках. (10) Велисарий не
обнаружил
страха перед тем, что где-то поблизости расположилось лагерем такое множество
варваров; не смутившись такой речью, со смеющимся и высоко поднятым лицом он
ответил: "Не так, как теперь действует Хосров, принято у людей вести дела. (11)
Другие,
когда возникают у них разногласия с соседями, сначала отправляют к ним послов и
только тогда идут на них войной, когда не добьются удовлетворительного ответа.
(12) А
он сначала оказался в центре римских земель, а затем начинает вести переговоры о
мире". Сказав так, Велисарий отпустил посла{359}.
(13) Явившись к Хосрову, тот дал ему совет как можно скорее отступать. (14) Он
сказал,
что встретился с полководцем самым мужественным и самым мудрым из всех людей,
что
он видел таких воинов, каких раньше никогда не видел, и что больше всего его
поразили
их дисциплина и прекрасный внешний вид, что опасность сражения для него и для
Велисария неодинакова: разница в том, что, победив Велисария, он одержит победу
над
рабом кесаря, а если случится так, что побежденным окажется он сам, то велик
будет
позор и для его царского достоинства, и для персидского народа; что римляне,
оказавшись
побежденными, легко укроются в своих крепостях и спасутся на собственной земле,
а
если с ними самими случится какое-то несчастье, даже вестник от них не примчится
на
персидскую землю. (15) Убежденный этим предостережением, Хосров решил
отступать{360}, но оказался в большом затруднении. (16) Ибо он думал, что
переправа
через реку охраняется неприятелем, а возвращаться прежней дорогой, совершенно
безлюдной, он не мог, поскольку все запасы продовольствия, которые персы имели
раньше, когда вторглись в землю римлян, уже истощились. (17) В конце концов
после
долгого размышления он счел наиболее выгодным отважиться на сражение, с тем
чтобы
переправиться на земли, расположенные на другом берегу реки и совершать путь по
стране, изобилующей всеми жизненными благами. (18) Что касается Велисария, то он
хорошо понимал, что даже ста тысяч человек окажется недостаточно, чтобы как-то
помешать перенраве Хосрова, поскольку река здесь на большом расстоянии была во
многих местах удобна для переправы на судах, и, кроме того, персидское войско
было
слишком внушительным, чтобы противник, обладающий незначительными силами, мог
бы отрезать его от переправы. Правда, сначала он приказал Диогену и Адолию
вместе с их
отрядами в тысячу человек продвигаться по другому берегу реки, чтобы таким
образом
привести варваров в сильное замешательство. (19) Наведя на них страх, как было
мной
сказано, Велисарий сам испугался, как бы что-либо не помешало Хосрову уйти из
римской земли. (20) Ему казалось делом чрезвычайно важным изгнать отсюда войско
Хосрова, не подвергая себя опасности сражения с многими десятками тысяч
варваров, в
то время как сам он располагал очень небольшим числом воинов, к тому же страшно
боявшихся мидийского войска. Поэтому он приказал Диогену и Адолию не
предпринимать никаких военных действий. (21) Итак, Хосров, с огромной быстротой
наведя мост, внезапно со всем войском перешел реку Евфрат. (22) Ибо персам не
представляет особого труда переправляться через любые реки, поскольку,
отправляясь в
поход, они берут с собой заготовленные заранее железные крюки, которыми они
скрепляют друг с другом длинные бревна, тотчас сооружая мост в любом месте, где
захотят{361}. (23) Как только он оказался по другую сторону реки, он направил к
Велисарию послов, сказав, что выполняет желание римлян, уводя назад персидское
войско, с их же стороны он ожидает послов, которым следует явиться без
промедления.
(24) Тогда Велисарий, также со всем своим войском перейдя Евфрат, отправил к
Хосрову
послов. (25) Прибыв к нему, они много восхваляли его за решение отступить и
пообещали,
что тотчас же прибудут к нему послы от василевса, которые приведут с ним в
исполнение
ранее договоренное о мире. (26) Они просили его совершать свой путь по римской
земле
как по дружественной. Хосров пообещал это исполнить при условии, что ему дадут в
качестве заложника кого-нибудь из знатных лиц в знак согласия ва те условия, на
которых
они будут выполнять то, о чем договорились. (27) Послы, возвратившись к
Велисарию,
изложили сказанное Хосровом, и он тотчас же послал к Хосрову в качестве
заложника
Иоанна, сына Василия, самого выдающегося яз жителей Эдессы родом и богатством,
хотя
и против воли самого Иоанна{362}. (28) Римляие же восхваляли Велисария; им
казалось,
что этим делом он прославил себя больше, чем тогда, когда привел в Визaнтий
пленниками Гелимера или Витигиса. (29) В самом деле, этот подвиг заслуживает
удивления и похвалы. В то время как римляне были перепуганы и скрывались все по
своим укреплениям, а Хосров находился в самом центре Римской державы, этот
полководец, спешно прибыв из Визaнтия с небольшим числом спутников, разбил свой
лагерь против лагеря персидского царя, и Хосров, сверх всякого ожидания
устрашившись
то ли счастья, то ли доблести Велисария, а возможна, и обманутый какими-либо его
военными хитростями, уже не решился идти дальше и ушел, на словах стремясь к
миру, на
деле же - бежал.
(30) Между тем Хосров, не придав никакого значения договору, захватил Каллиник,
город, совершенно никем не защищенный. Римляне, видя, что стены города ветхи и
легко
могут быть взяты, постепенно разрушали их по частям, возводя новую постройку.
(31) В
то время они как раз срыли часть стены и не успели ее надстроить. Услышав, что
враги
находятся неподалеку, они вывезли самые дорогие свои вещи, и богатые жители
города
бежали в разные другие крепости, остальные же без солдат остались тут. (32) Сюда
же
сбежалось множество крестьян. Обратив их всех в рабство, Хосров сравнял все
постройки
с землей{363}. (33) Немного времени спустя, получив Иоанна в качестве заложника,
он
удалился в родные пределы. (34) Армяне, перешедшие на сторону Хосрова, получив
от
римлян гарантии их неприкосновенности, прибыли в Визaнтий вместе с Васаком{364}.
Таковы были дела римлян во время третьего вторжения Хосрова. Уехал и Велисарий.
Его
вызвал в Визaнтий василевс с тем, чтобы вновь отправить в Италию, поскольку дела
римлян там были уже в очень тяжелом положении{365}.
XXII. Около этого времени распространилась моровая язва{366}, из-за которой чуть
было
не погибла вся жизнь человеческая. Возможно, всему тому, чем небо поражает нас,
ктолибо
из людей дерзновенных решится найти объяснение. Ибо именно так склонны
действовать люди, считающие себя умудренными в подобных вещах, придумывая ложь о
причинах, для человека совершенно непостижимых, и сочиняя сверхъестественные
теории о явлениях природы. Хотя сами они знают, что в их словах нет ничего
здравого,
они считают, что вполне достаточно, если они убедят своими доводами кого-либо из
первых встречных, совершенно обманув их. (2) Причину же этого бедствия
невозможно ни
выразить в словах, ни достигнуть умом, разве что отнести все это к воле
Божьей{367}. (3)
Ибо болезнь разразилась не в какой-то одной части земли, не среди каких-то
отдельных
людей, не в одно какое-то время года, на основании чего можно было бы найти
подходящее объяснение ее причины, но она охватила всю землю, задела жизнь всех
людей, при том что они резко отличались друг от друга; она не щадила ни пола, ни
возраста. (4) Жили ли они в разных рдестах, был ли различен их образ жизни,
отличались
лв они своими природными качествами или занятиями или чем-либо еще, чем может
отличаться один человек от другого, эта болезнь, и только она одна, не делала
для них
различия. (5) Одних она поразила летом, других зимой, третьих в иное время года.
Пусть
каждый, философ или астролог, говорит об этих явлениях как ему
заблагорассудится, я же
перехожу к рассказу о том, откуда пошла эта болезнь и каким образом губила она
людей.
(6) Началась она у египтян, что живут в Пелусии. Зародившись там, она
распространилась
в двух направлениях, с одной стороны на Александрию и остальные области Египта,
с
другой стороны - на соседних с Египтом жителей Палестины, а затем она охватила
всю
землю, продвигаясь всегда в определенном направлении и в надлежащие сроки. (7)
Казалось, она распространялась по точно установленным законам и в каждом месте
держалась назначенное время. Свою пагубную силу она ни на ком не проявляла
мимоходом, но распространялась повсюду до самых крайних пределов обитаемой
земли,
как будто боясь, как бы от нее не укрылся какой-нибудь дальний уголок. (8) Ни
острова,
ни пещеры, ни горной вершины, если там обитали люди, она не оставила в покое.
Если
она и пропускала какую-либо страну, не коснувшись ее жителей или коснувшись их
слегка, с течением времени она вновь возвращалась туда; тех жителей, которых она
прежде жестоко поразила, она больше не трогала, однако, уходила из этой страны
не
раньше, чем отдаст точную и определенную дань смерти, погубив столько, сколько
она
погубила в предшествующее время в соседних землях. (9) Начинаясь всегда в
приморских
землях, эта болезнь проникала затем в самое сердце материка. На второй год после
появления этой болезни она в середине весны дошла до Византия, где в ту пору мне
довелось жить. (10) Происходило здесь все следующим образом. Многим являлись
демоны в образе различных людей, и те, которым они показывались, думали, что они
от
встреченного ими человека получили удар в какую-нибудь часть тела, и сразу же,
как
только они видели этот призрак, их поражала болезнь. (11) Сначала люди пытались
отвратить от себя попадавшихся им призраков, произнося самые святые имена и
совершая
другие священные обряды кто как мог, но пользы от этого не было никакой, ибо
даже и
бежавшие в храмы погибали там. (12) Потом они уже теряли желание слышать своих
друзей, когда те к ним приходили, и запершись в своих комнатах, делали вид, что
не
слышат даже тогда, когда двери у них тряслись от стука, явно опасаясь как бы
зовущий их
не оказался демоном. (13) Некоторых эта моровая язва поражала иначе. Этим было
видение во сне, и им казалось, что они испытывают то же самое от того, кто стоял
над
ними, или же они слышали голос, возвещающий им, что они занесены в число тех,
кому
суждено умереть. (14) Большинство же ни во сне, ни наяву не ведали того, что
произойдет, и все же болезнь поражала их. (15) Охватывала она их следующим
образом.
Внезапно у них появлялся жар; у одних, когда они пробуждались ото сна, у других,
когда
они гуляли, у третьих, когда они были чем-то заняты. (16) При этом тело не
теряло своего
прежнего цвета и не становилось горячим, как бывает при лихорадке, и не было
никакого
воспаления, но с утра до вечера жар был настолько умеренным, что ни у самих
больных,
ни у врача, прикасавшегося к ним, не возникало мысли об опасности. (17) В самом
деле,
никому из тех, кто впал в эту болезнь, не казалось, что им предстоит умереть. У
одних в
тог же день, у других на следующий, у третьих немного дней спустя появлялся
бубон, ве
только в той части тела, которая расположена ниже живота и называется пахом
(бубоном), но и под мышкой, иногда около уха, а также в любой части бедра.
(18) До сих пор у всех, охваченных этой болезнью, она проявлялась почти
одинаково. Но
затем, не могу сказать, вследствие ли телесных различий или же по воле того, кто
эту
болезнь послал, стали наблюдаться и различия в ее проявлении. (19) Одни впадали
в
глубокую сонливость, у других наступал сильный бред, но и те и другие переносили
все
страдания, сопутствующие этой болезни. Те, которых охватывала сонливость, забыв
обо
всем, к чему они привыкли, казалось, все время пребывали во сне. (20) И если
кто-нибудь
ухаживал за ними, они ели, не просыпаясь; другие же, оставленные без присмотра,
быстро
умирали от недостатка пищи. (21) Те же, кто находился в бреду, страдали от
бессонницы,
их преследовали кошмары, и им казалось, что кто-то идет, чтобы их погубить. Они
впадали в беспокойство, издавали страшные вопли и куда-то рвались. (22) Те, кто
ухаживал за ними, несли бремя непрерывного труда и страдали от сильного
переутомления. (23) По этой причине все жалели их не меньше, чем самих больных,
и не
потому, что они могли заразиться болезнью от близкого с ними соприкосновения, а
потому, что им было так тяжело. Ибо не было случая, чтобы врач или другой какойто
человек, приобрел эту болезнь от соприкосновения с больным или умершим; многие,
занимаясь похоронами или ухаживая даже за посторонними им людьми, против всякого
ожидания не заболевали в период ухода за больным, между тем как многих болезнь
поражала без всякого повода, и они быстро умирали. (24) Эти присматривающие за
больными должны были поднимать и класть их на постели, когда они иадали с них и
катались ни полу, оттаскивать и отталкивать их, когда они стремились броситься
из дома.
(25) Если же кому-либо из больных попадалась вода, они стремились броситься в
нее,
причем не столько из-за жажды (ибо многие бросались к морю), сколько, главным
образом, из-за расстройства умственных способностей. (26) Очень трудно было и
кормить
таких больных, ибо они неохотно принимали пищу. Многие и погибали от того, что
за
ними некому было ухаживать: они либо умирали с голоду, либо бросалась с высоты.
(27)
Тех, которые не впадали в кoму или безумие, мучили сильные боли,
сопровождавшиеся
конвульсиями, в они, не имея сил выносить страданий, умирали. (28) Можно было
предположить, что и со всеми другими происходило то же самое, но поскольку они
были
совершенно вне себя, то они не могли полностью ощущать своих страданий, так как
расстройство их умственных способностей притупляло у них всякое сознание и
чувствительность.
(29) Тогда некоторые из врачей, находясь в затруднении из-за того, что признаки
болезни
были им непонятны, и полагая, что главная ее причина заключается в бубонах,
решили
исследовать тело умерших. Разрезав опухоли, они нашли в них выросший там какойто
страшный карбункул, (30) Одни умирали тотчас же, другие много двей спустя, у
некоторых тело покрывалось какими-то черными прыщами величиной с чечевицу. Эти
люди не переживали и одного дня, но сразу же умирали. (31) Многих приводило к
смерти
неожиданно открывшееся кровотечение. (32) К этому могу еще добавить, что многие
из
тех, кому знаменитейшие врачи предрекли смерть, некоторое время спустя сверх
ожидания избавились ото всех бед, а многим, о выздоровлении которых они
утверждали,
очень скоро суждено было погибнуть. (33) Таким образом, у этой болезни не было
ни
одного признака который бы мог привести человека к верному заключению. Во всех
случаях исход болезни по большей части не соответствовал заключениям разума.
Одним
помогали бани, другим они в не меньшей степени вредили. (34) Многие, оставленные
без
ухода, умирали, однако, многие, сверх ожидания, выздоравливали. И опять-таки для
тех,
кто имел уход, результат был неодинаков. И если говорить в целом, не было
найдено
никакого средства для спасения людей как для предупреждения этой болезни, так и
для
преодоления ее у тех, кто оказался ей подвержен, но заболевание возникало безо
всякого
повода и выздоровление происходило само собой. (35) И для женщин, которые были
беременными, если они заболевали, смерть оказывалась неизбежной. Умирали и те, у
которых случались выкидыши, но и роженицы погибали вместе с новорожденными. (36)
Говорят, что три родившие женщины, потеряв своих детей, остались живы, а у одной
женщины, которая сама умерла при родах, ребенок родился и остался жив. (37) Тем,
у
кого опухоль была очень велика и наполнялась гноем, удавалось избавиться от
болезни и
остаться живыми, ибо ясно, что болезнь разрешалась карбункулом, и это по большей
части являлось признаком выздоровления. У кого же опухоль оставалась в прежнем
виде,
у тех проходил весь круг бедствий, о которых я только что упомянул. (38) У
некоторых,
случалось, высыхало бедро, из-за чего появившаяся на нем опухоль не могла стать
гнойной. (39) Некоторым суждено было остаться в живых, но язык их и речь сильно
пострадали: они либо заикались, либо в течение всей оставшейся жизни говорили с
трудом и неясно.
XXIII. В Визaнтии болезнь продолжалась четыре месяца, но особенно свирепствовала
в
течение трех. (2) Вначале умирало людей немногим больше обычного, но затем
смертность все более и более возрастала: число умирающих достигло пяти тысяч в
день, а
потом и десяти тысяч и даже больше. (3) В первое время каждый, конечно,
заботился о
погребении. трупов своих домашних; правда, их бросали и в чужие могилы, делая
это либо
тайком, либо безо всякого стеснения. Но затем все у всех пришло в беспорядок.
(4) Ибо
рабы оставались без господ, люди, прежде очень богатые, были лишены услуг со
стороны
своей челяди, многие из которой либо были больны, либо умерли; многие дома
совсем
опустели. (5) Поэтому бывало и так, что некоторые из знатных при всеобщем
запустении
в течение долгих дней оставались без погребения. Мудрую заботу об этом, как и
следовало ожидать, принял на себя василевс. (6) Выделив солдат из дворцовой
охраны и
отпустив средства, он велел позаботиться об этом Феодору, который состоял при
"царских ответах" и в обязанности которого входило уведомлять василевса об
обращенных к нему жалобах, а затем сообщать просителям о том, что ему было
угодно
постановить. Римляне на латыни называют эту должность референдарием. (7) Те, чей
дом
не обезлюдел окончательно, сами готовили могилы для своих близких. (8) Феодор
же,
давая деньги, полученные от василевса, и тратя, кроме того, свои личные, хоронил
трупы
тех, кто остался без попечения. (9) Когда все прежде существовавшие могилы и
гробницы
оказались заполнены трупами, а могильщики, которые копали вокруг города во всех
местах подряд и как могли хоронили там умерших, сами перемерли, то, ае имея
больше
сил делать могилы для такого числа умирающих, хоронившие стали подниматься на
башни городских стен, расположенных в Сиках{368}. (10) Подняв крыши башен, они в
беспорядке бросали туда трупы, наваливая их, как попало, и наполнив башни, можно
сказать, доверху этими мертвецами, вновь покрывали их крышами. (11) Из-за этого
по
городу распространилось зловоние, еще сильнее заставившее страдать жителей,
особенно
если начинал дуть ветер, несший отсюда этот запах в город.
(12) Все совершаемые при погребении обряды были тогда забыты. Мертвых не
провожали,
как положено, не отпевали их по обычаю, но считалось достаточным, если кто-либо,
взяв
на плечи покойника, относил его к части города, расположенной у самого моря, и
бросал
его там. Здесь, навалив их кучами на барки, отвозили куда попало. (13) Тогда и
те,
которые в прежние времена были наиболее буйными членами димов, забыв взаимную
ненависть, отдавали вместе последний долг мертвым и сами несли даже и не близких
себе
умерших и хоронили их. (14) Даже те, кто раньше предавался позорным страстям,
отказались от противозаконного образа жизни и со всем тщанием упражнялись в
благочестии не потому, что они вдруг познали мудрость или возлюбили добродетель
(ибо
то, что дано человеку от природы или чему он долго обучался, не может быть так
легко
отброшено, разве что снизойдет на него Божья благодать), но потому, что тогда
все, так
сказать, пораженные случившимся и думая, что им вот-вот предстоит умереть, в
результате острой необходимости, как и следует ожидать, познали на время
кротость{369}. (15) Однако, когда они вскоре избавились от болезни, спаслись в
поняли,
что они уже в безопасности, ибо зло перекинулось на других людей, они вновь,
резко
переменив образ мыслей, становились хуже, чем прежде, проявляя всю гнусность
своих
привычек и, можно сказать, превосходя самих себя в дурном нраве в всякого рода
беззаконии. (16) Ибо, если бы кто-нибудь стал утверждать, что эта болезнь,
случайно ли
или по воле Провидения, точно отобрав самых негодяев, их сохранила, пожалуй,
оказался
бы прав. Но все это проявилось впоследствии.
(17) В это время трудно было видеть кого-либо гуляющим по площади. Все сидели по
домам, если были еще здоровы, и ухаживали за больными или оплакивали умерших.
(18)
Если и доводилось встретить кого-нибудь, так только того, кто нес тело умершего.
Всякая
торговля прекратилась, ремесленники оставила свое ремесло и все то, что каждый
производил своими руками. (19) Таким образом, в городе, обычно изобилующем всеми
благами мира, безраздельно свирепствовал голод. В самом деде, трудно было и даже
считалось великим делом получить достаточно хлеба или чего-нибудь другого.
Поэтому и
безвременный конец у некоторых больных наступал, по-видимому, из-за нехватки
самого
необходимого. (20) Одним словом, в Визaнтии совершенно не было видно людей,
одетых
в хламиды{370}, особенно когда заболел василевс (ибо случилось так, что и у него
появилась опухоль){371}, но в городе, являвшемся столицей всей Римской державы,
все
тихо сидели по домам, одетые в одежды простых людей. (21) Таковы были проявления
моровой язвы как на всей римской земле, так и здесь, в Визaнтии. Поразила она
также и
Персию, и все другие варварские земли.
XXIV. Случилось так, что Хосров ушел из Ассирии на север в местность
Адарвиган{372},
откуда ои задумал вторгнуться в Римскую державу через земли персоармян. (2) В
этом
месте есть большой жертвенник огню, который персы чтут больше всех богов{373}.
Огонь
этого жертвенника маги хранят неугасимым, тщательно исполняя все священные
обряды в
обращаясь к нему за предсказанием в самых важных делах. Это тот самый огонь,
которому
римляне поклонялись в древние времен", называя его Вестой. (3) Посланник к
Хосрову из
Византия объявил ему, что для заключения мира скоро прибудут к нему послами
Константиан и Сергий. (4) Оба они были риторами{374} и людьми чрезвычайно
разумными. Константиан был родом из Иллирии{375}, а Сергий - из города Эдессы,
того самого, что находится в Месопотамии. (5) Хосров стал спокойно ждать их
здесь. В
пути Константиан захворал, и так прошло много времени. Между тем в Персии
разразилась моровая язва. (6) Поэтому Навед, занимавший в Персоармении должность
стратига, по приказу царя послал находившегося в Дувии{376} священнослужителя
христиан к Валериану, командующему войсками в Армении, чтобы сделать упрек в
медлительности послов и побудить римлян к скорейшему заключению мира. (7) Прибыв
с
братом в Армению и встретившись с Валерианом{377}, он настойчиво утверждал, что
он
сам как христианин относится с расположением к римлянам и что царь Хосров всегда
и
во всем следует его советам, а потому, если бы послы римлян отправились вместе с
ним в
персидские пределы, ничто не помешало бы им заключить мир так, как им
заблагорассудится. (8) Так сказал священнослужитель. Брат же его, тайно
встретившись с
Валерианом, сказал ему, что дела Хосрова плохи, что сын его, желая захватить
власть,
восстал{378}, что сам он в все персидское войско поражены болезнью, потому он
именно
теперь и захотел прийти к согласию с римлянами. (9) Услышав это, Валериан
немедленно
отослал епископа, пообещав, что послы в скором времени прибудут к Хосрову, я сам
сообщил полученные сведения василевсу Юстиниану. (10) Это тотчас же побудило
василевса дать поручение самому Валериану, а также Мартину я другим
военачальникам
как можно скорее вторгнуться в земли противника. Ибо он хорошо знал, что никто
и"
врагов км в этом не помешает. (11) Он приказал им собраться всем вместе и таким
образом совершить вторжение в Персоармению. Когда военачальники увидели
доставленное им послание, они со всеми своими людьми собрались в области
Армении.
(12) Незадолго до этого Хосров из страха перед болезнью покинул Адарвиган и со
всем
войском прибыл в Ассирию, куда мировая язва еще не дошла. Валериан стал лагерем
со
своими войсками недалеко от Феодосиополя; к нему присоединился Нарсес{379}, имея
под началом армян и кое-кого из герулов. (13) Командующий восточными войсками
Мартин, придя вместе с Ильдигером{380} и Феоктистом{381} к укреплению
Кифаризону{382}, разбив лагерь, там и остался. Это укрепление отстоит от
Федосиополя
на расстоянии четырех дней пути. Немного времени спустя сюда явился Петр с
Адолием и
некоторыми другими военачальниками. (14) Войсками в этой области командовал в то
время Исаак, брат Нарсеса{383}. Филимут и Вер со своими герулами прибыли в
область
Хорзианену{384} неподалеку от лагеря Мартина. (15) Двоюродный брат василевса
Юст,
Пераний{385}, Иоанн, сын Никиты{386}, вместе с Доментиолом{387} и Иоанном по
прозвищу Фага [Обжора] стали лагерем возле укрепления по имени Фисон{388},
расположенного вблизи границ Мартирополя. (16) Так разместились римские
военачальники со своими войсками. Вся армия составляла тридцать тысяч человек.
(17)
Однако все они не только не собрались в одно место, но даже не посовещались
между
собой. Переговоры о вторжении эти военачальники вели с помощью своих
подчиненных,
которых они посылали друг к другу. (18) Неожиданно Петр, ничего ни с кем не
согласовав
и ничего тщательно не обдумав, вторгся со своими людьми во вражеские земли. На
следующий день предводители герулов Филимут и Вер, узнав об этом, последовали за
ними. (19) Когда сообщение об этом дошло до людей Мартина и Валериана, они со
всей
поспешностью присоединились к набегу. (20) Спустя немного времени, уже на земле
неприятеля, они все соединились, кроме Юста и его людей, которые, как я сказал,
разместили лагерь очень далеко от остальных войск. Узнав уже позднее об их
вторжении,
они и сами быстро устремились в расположенные неподалеку от них земли
неприятеля,
но соединиться со своими соратниками они никак не смогли. (21) Все остальные
продвигались вместе прямо на Дувий, не грабя персидской земли и не причиняя ей
вреда.
XXV. Дувий - земля прекрасная во всех отношениях. Здесь здоровый климат и
изобилие
хорошей воды. От Феодосиополя она отстоит на расстоянии восьми дней пути. (2)
Тут
удобные равнины для езды верхом, много разбросанных недалеко друг от друга
многолюдных деревень, в толпы торговцев ведут здесь свои дела. (3) Они
доставляют
сюда товары из Индии, близлежащей Ивирии, практически от всех народов,
населяющих
Персию, а также от некоторых римлян и заключают здесь друг с другом сделки. (4)
Священнослужителя христиан они называют греческим словом католикос, поскольку он
один стоит во главе этих мест{389}. (5) Примерно в ста двадцати стадиях от
Дувия,
справа, если идти из пределов римлян, находится неприступная, чрезвычайно крутая
гора.
В самой узкой теснине ее расположена деревня Англон{390}. (6) Как только Наведу
стало
известно о вторжении врагов, он удалился сюда со всем войском и заперся здесь,
полагаясь на крепость этого места. (7) Деревня расположена на краю горы, а на
самой
крутизне ее имеется сильное укрепление, носящье то же название, что и деревня.
(8) Итак,
Навед, загородив камнями и повозками подходы к деревне, сделал ее еще менее
доступной. (9) Впереди он выкопал ров и поставил здесь войско, предварительно
заняв
несколько старых домишек для засады. Вся армия персов составляла четыре тысячи
человек.
(10) Так обстояли здесь дела. Прибыв в место, отстоящее от Англона на расстоянии
одного дня пути, римляне, захватив одного из неприятелей, шедшего на разведку,
учинили
ему допрос, спрашивая его, где в данное время находится Навед. Тот сказал, что
Навед со
всем войском ушел из Англона. (11) Нарсес, услышав об этом, пришел в негодование
и,
бранясь, начал упрекать своих товарищей по командованию за медлительность. (12)
То же
самое делали и другие, нанося друг другу оскорбления. Затем, не думая больше о
сражении и военной опасности, они поспешили заняться грабежом тамошних мест.
(13)
Поэтому поднявшись отсюда безо всякой команды, не выстроенные в боевые ряды, в
беспорядке, они шли дальше не имея никакого пароля, как обычно принято в
подобных
ситуациях, не разбитые по отдельным отрядам. (14) Смешавшись с обозными
служителями, солдаты продвигались так, словно все было готово для грабежа
огромных
богатств{391}. (15) Оказавшись поблизости от Англона, они послали вперед
разведчиков.
Те, возвратившись, сообщили им, что враги стоят, построенные в боевой порядок.
(16)
Стратиги были поражены таким неожиданным сообщением, однако, они подумали, что
возвращаться назад с таким огромным войском будет позорно и крайне малодушно.
Поэтому, построив войско, насколько это было возможно при данных
обстоятельствах, и
разделив его на три части, они со всей поспешностью двинулись на врагов. (17)
Петр
находился на праом фланге, Валериан - на левом, а в центре со своими солдатами
находился Мартин. Оказавшись недалеко от неприятеля, они остановились, ничего не
предпринимая и сохраняя свой беспорядочный строй, (18) Получилось так потому,
что
местность эта, с крутыми подъемами была крайне неудобна, и, кроме того, они
готовились к сражению, выстраиваясь, можно сказать, на ходу. (19) Со своей
стороны, и
варвары, собравшись на небольшом пространстве, держались спокойно, осматривая
силы
неприятеля, ибо Навед дал им приказ ни в коем случае не начинать боя. а если
враги
станут нападать, защищаться, как только можно.
(20) Первым Нарсес с герулами и имевшимися у него римлянами вступил в бой с
врагами
и в произошедшем столкновении обратил в бегство стоявших против него персов.
(21)
Варвары, убегая, стремительно бросились вверх к укреплению, в узком проходе
нанося
друг другу страшные увечья. (22) Тогда и сам Нарсес, подбадривая тех, кто был с
ним, еще
сильнее стал теснить врагов и остальные римляне включились в сражение. (23)
Неожиданно из расположенных в узком месте домишек появились те, которые, как
было
сказано, находились там в засаде. Внезапно напав, они убили несколько герулов и
нанесли Нарсесу удар по голове. (24) Смертельно раненного, его вытащил из
сражения его
брат Исаак. Немного времени спустя Нарсес умер, показав себя в этом бою
исключительно храбрым воином. (25) Когда из-за этого в римском войске, как и
следовало ожидать, возникло большое замешательство, Навед двинул против
неприятеля
все персидское войско. (26) Они, поражая в этих теснинах римлян, находившихся
здесь в
большом числе, многих из них легко поубивали, особенно герулов которые, напав в
самом
начале на врагов, сражались по большей части ничем не прикрытые. (27) Ибо герулы
не
имеют ни шлемов, ни панцирей, ни другого защитного вооружения. У них нет ничего
кроме щита и простой грубой рубахи, подпоясав которую, они идут в бой (28) А
рабыгерулы
вступают в сражение даже без щитов, и только тогда, когда они проявят на
войне
свою храбрость, господа позволяют им при столкновении с врагами пользоваться для
собственной защиты щитами.
(29) Римляне, не выдержав нападения врага, бросились изо всех сил бежать, не
помышляя
об отпоре и забыв стыд и все другие благородные чувства. (30) Персы же, не
подозревая,
что римляне обратились в такое позорное бегство и думая, что они хотят завлечь
их в
какую-то засаду, преследовали их до конца крутых склонов, а потом повернули
назад, не
решаясь вступать в сражение на ровном месте немногими против многих. (31) Однако
римляне, и особенно все военачальники, полагая, что враги все еще гонятся за
ними,
бежали без оглядки и передышки, плеткой и криком понукая скачущих лошадей,
торопливо в смятении снимая с себя панцири и другое оружие и бросая его на
землю. (32)
У них не хватило смелости выстроиться против настигавших их персов, но, заботясь
о
спасении, они полагались только на своих лошадей. Одним словом, это бегство было
таким, что из коней не остался живым ни один, ибо как только они
останавливались, то
падали и тотчас же издыхали. (33) Столь страшного поражения римляне никогда
раньше
не испытывали. Многие оказались убиты, еще большее число было взято в плен. (34)
Враги забрали у них такое количество оружия и вьючного скота, что персы, надо
полагать, после этого сражения стали много богаче. (35) Во время этого
отступления
Адолий, проезжая мимо одного укрепления, расположенного в Персоармении, получил
удар камнем в голову от одного из тамошних жителей и умер. А люди Юста и
Перания,
вторгшись в область Таравнон и взяв небольшую добычу, тотчас вернулись
назад{392}.
XXVI. В следующем году Хосров, сын Кавада, в четвертый раз вторгся в землю
римлян,
двинув войско в Месопотамию. (2) Это вторжение было совершено Хосровом не против
Юстиниана, василевса римлян, и не против кого-либо другого из людей, но
исключительно против Бога, которому единому поклоняются христиане{393}. (3) Ибо
когда после первого нашествия Хосров отступил, потерпев неудачу под Эдессой, и
его
самого, и его магов охватило глубокое уныние: они считали, что были побеждены
Богом
христиан. (4) В своем стремлении рассеять это уныние Хосров грозился у себя во
дворце,
что всех жителей Эдессы обратит в рабство и приведет в персидские пределы, а
город
превратит в пастбище для овец{394}. (5) Итак, оказавшись со всем войском около
Эдессы,
он послал некоторых из сопровождавших его гуннов к городской стене,
возвышавшейся
над ипподромом, приказав им не причинять никакого иного вреда, но только отнять
стада
овец, которые пастухи, собрав в большом количестве, разместили у самой стены,
понадеявшись на сильное укрепление, стоявшее на очень крутом подъеме, и, кроме
того,
считая, что враги не осмелятся так близко подойти к стене. (6) Итак, варвары уже
начали
захватывать стада, но пастухи оказывали им сильное сопротивление. (7) На помощь
гуннам .пришло много персов. Варварам уже удалось отогнать одно стадо, но тут
римские
солдаты и горожане, выйдя из города, вступили в рукопашный бой с врагами, и
стадо само
собой вновь вернулось к пастухам. (8) Один из гуннов, сражавшийся впереди
других,
больше всех причинял римлянам неприятностей. (9) Тогда какой-то крестьянин,
метнув
камень из пращи, попал ему в правое колено. Тот тотчас же свалился с коня
головой вниз,
и это еще больше воодушевило римлян. (10) Битва, начавшаяся рано утром,
кончилась
среди дня. Те и другие разошлись, и каждая сторона считала, что она одержала
верх в
сражении. (11) Римляне ушли за свои стены, а варвары стали лагерем,
расположившись от
города в семи стадиях.
(12) Тогда Хосров то ли увидел сон, то ли ему пришла в голову мысль, что если
он, сделав
дважды попытку, не возьмет Эдессу, он навлечет на себя страшный позор. (13)
Поэтому
после этого сражения он решил продать свое отступление за большие деньги. (14)
На
следующий день он велел своему толмачу Павлу подойти к стене и сказать, чтобы
они
прислали к Хосрову нескольких видных граждан. (15) Жители Эдессы, спешно выбрав
среди знатных четырех лиц, послали их к Хосрову. (16) Когда они прибыли в
персидский
лагерь, их по царскому повелению встретил Заверган и со многими угрозами стал
спрашивать их, что им более желательно, заключить мир или вести войну. (17)
Когда они
единогласно заявили, что предпочли бы мир опасностям войны, Заверган сказал:
"Тогда
вам следует купить его за большие деньги". (18) Послы заявили, что они готовы
дать
столько же, сколько они доставили ему прежде, когда он прибыл к ним после взятия
Антиохии. (19) Заверган со смехом отослал их, сказав, чтобы они серьезно
подумали о
своем спасении и тогда вновь пришли к ним. (20) Немного времени спустя Хосров
послал
за ними, и, когда они явились, он стал перечислять, сколько римских местностей
он
покорил до этого и каким образом он это сделал; он грозил, что если они не
отдадут ему
все имеющиеся у них в стенах города богатства, им придется испытать от персов
страшные жестокости. Он сказал, что только при этом условии войско уйдет отсюда.
(21)
Услышав это, послы единогласно заявили, что готовы купить у Хосрова мир, если он
не
потребует у них невозможного, исход же войны, говорили они, до битвы никому не
может
быть известен. (22) Ибо никогда не было войны, исход которой был бы для
участвующих в
ней делом совершенно решенным. Тогда Хосров в гневе отпустил послов.
(23) На восьмой день осады Хосров решил возвести напротив городской стены
насыпной
холм. Он приказал нарубить в окрестностях массу деревьев с сучьями и листвой и
положить их в форме четырехугольника перед стеной в том месте, куда бы из города
не
могли долететь стрелы. Поверх этих деревьев он велел насыпать как попало
побольше
земли, а затем еще навалить массу камней, не тех, что годятся для постройки, но
высеченных попросту, и заботиться только о том, чтобы холм как можно быстрее
поднялся на большую высоту. (24) Он приказал также положить между землей и
камнями
длинные бревна, с тем чтобы придать сооружению большую прочность. Он опасался,
как
бы оно, по мере возвышения, не оказалось неустойчивым. (25) Римский военачальник
Петр (он оказался в то время здесь вместе с Мартином и Перанием), желая отогнать
работающих над этим сооружением, послал против них имевшихся в его распоряжении
гуннов. (26) Те, внезапно появившись, многих из них поубивали, причем особенно
отличился один из копьеносцев, по имени Аргик. (27) Он один убил двадцать семь
человек. Однако поскольку в дальнейшем варвары стали тщательно охранять
работников,
никому уже нельзя было выходить против них. (28) Когда по мере приближения к
стене
строители оказались там, куда достигали стрелы, римляне, начавшие уже упорно
защищаться, стали пускать в них камни из пращей и стрелы из луков. Поэтому
варвары
придумали следующее. (29) Перед строителями агесты (так римляне на латинском
языке
называют это сооружение){395} они начали постоянно вывешивать на длинных шестах
достаточно толстые и широкие прикрытия из козьей шерсти, которые называются
киликийскими. (30) В результате ни зажигательные стрелы, ни другие снаряды не
могли
их достать, но отброшенные назад занавесом, так там и оставались. (31) Тогда
римляне,
охваченные великим страхом, в большом смятении отправили к Хосрову послов, а
вместе
с ними и Стефана, знаменитого врача своего времени. Он как-то раньше избавил от
болезни Кавада, сына Пероза, который наградил его за это великим богатством.
(32)
Когда он вместе с другими явился к Хосрову, то сказал ему следующее: "Издревле
все
считают человеколюбие истинным признаком хорошего царя. (33) Поэтому тебе, о
могущественный царь, совершающему убийства и сражения, порабощающему города,
суждено в будущем получить много прозваний, но имени доброго ты никогда не
будешь
иметь. (34) Между тем из всех городов Эдессе менее всего надлежало бы видеть от
тебя
что-либо худое. (35) Ибо отсюда происхожу я, который, совершенно не ведая
будущего,
воспитал тебя и посоветовал твоему отцу назначить тебя своем преемником. Таким
образом, для тебя я оказался главным виновником твоего воцарения, а для моей
родины - источником теперешних бедствий. (36) Ибо люди по большей части сами
навлекают на себя многие несчастия, которые с ними случаются в будущем. (37)
Однако
если у тебя осталась. хоть какая-либо намять об оказанных мною тебе услугах, не
причиняй нам больше никакого зла, воздай мне эту награду, за что ты, о царь,
получишь
возможность не считаться самым жестоким". Так сказал Стефан{396}. (38) Хосров же
соглашался только тогда уйти отсюда, когда римляне выдадут ему Петра и Перания
за то,
что они, являясь рабами, полученными им по наследству, осмелились сражаться
против
него{397}. (39) Если же римлянам это не в радость, то пусть выбирают одно из
двух: либо
заплатить ему пятьсот кентинариев золота, либо принять в город некоторых из
доверенных ему лиц, которые, разыскав все богатства города, все золото и
серебро,
которое окажется, доставят ему, оставив остальное во владении хозяев. (40) Такие
оскорбительные слова сказал Хосров, надеявшийся без особого труда взять Эдессу.
Послы,
поскольку им показалось невыполнимым то, чего потребовал Хосров, в глубокой
печали
возвратились в город. (41) Когда они вошли внутрь укреплений и сообщили о том,
что
сказал Хосров, весь город преисполнился смятением в плачем.
(42) Между тем постройка насыпи поднималась все выше и выше, и с большой спешкой
работа продвигалась вперед. Римляне, не зная, что делать, вновь отправили послов
к
Хосрову. (43) Когда они оказались в лагере неприятеля и сказали, что они пришли
просить о том же самом, они не услышали от персов ни одного доброго слова, но
изгнанные оттуда с грубостью и шумом, были вынуждены возвратиться в город. (44)
Сначала римляне пытались надстроить стену, расположенную против насыпи, другой
постройкой; но когда сооружение персов превысило и ее, они отказались от этой
работы в
склонили Мартина уладить дело о мире любым образом, каким он пожелает. Тот,
подойдя
близко к вражескому лагерю, вступил в разговор с некоторыми из персидских
военачальников. (45) Они, вводя Мартина в заблуждение, стали говорить ему, что
их царь
настроев мирно, но, что он, Мартин, никак не может убедить римского автократора
отказаться от стремления соревноваться с Хосровом и заключить с ним мир. (46)
Ибо и
Велисарий, который намного превосходит могуществом и саном его, Мартина, чего
он,
впрочем, и не отрицает, и который недавно смог убедить персидского царя,
находившегося уже в центре римских владений, отступить оттуда в персидские
пределы{398}, пообещав, что в скором времени прибудут к нему послы из Византия и
установят на прочной основе мир, ничего не сделал из того, за что ручался,
поскольку
оказался не в состояния преодолеть волю Юстиниана.
XXVII. В это время римляне придумали следующее. Они сделали подкоп из города под
неприятельскую насыпь, приказав копавшим его не прекращать работы, пока они не
дойдут до середины холма. Таким образом они собирались поджечь эту насыпь. (2)
Когда
подкоп дошел почти до середины холма, до персов, стоявших наверху, дошел какойто
шум. (3) Догадавшись о том, что происходит, они сами начали копать сверху, делая
ров с
обеих сторон от центра, чтобы таким путем захватить римлян, затевающих против
них
зло. (4) Узнав об этом, римляне прекратили работу, навалили земли в уже пустое
место и
стали действовать у нижней части насыпи, которая подходила к стене. Вытащив
снизу
дерево, камни и землю, они сделали своего рода комнатку, набросали туда стволы
легковоспламеняющихся деревьев, облив их кедровым маслом, серой и асфальтом. (5)
Все
это у них было уже наготове, а тем временем персидские военачальники, часто
встречаясь
с Мартином, вели с ним разговоры, о которых я сказал, делая вид, будто бы они
хотят
принять предложение о начале мирных переговоров. (6) Когда же насыпь у них была
доведена до конца и приблизилась к городской стене, высотой намного ее превышая,
они
отослали Мартина, явно отказавшись от заключения мира и вознамерившись далее
приступить к активным действиям.
(7) Поэтому римляне тотчас же подожгли стволы деревьев, заготовленных ими для
этого
случая. Огонь разрушил некоторую часть насыпи, но еще не успел полностью в нее
проникнуть, как все дерево сгорело. Однако римляне, не теряя времени,
беспрерывно
бросали в подкоп новые дрова. (8) Огонь уже разгорелся подо всей насыпью, и
ночью
повсюду над этим холмом показался дым. Не желая позволить персам заметить это,
римляне предприняли следующий маневр. (9) Наполнив маленькие сосуды горящими
углями, они начали в большом количестве бросать их вместе с зажигательными
стрелами
по всей насыпи. Персы, стоявшие здесь на страже, стали быстро ходить туда-сюда и
тушить их. Они думали, что дым поднялся по этой причине. (10) Но поскольку он
продолжал распространяться, варвары в большом числе бросились туда на помощь.
Римляне же, пуская в них стрелы со стены, многих из них поубивали. (11) С
восходом
солнца сюда прибыл и Хосров, сопровождаемый большей частью войска. Поднявшись аа
холм, он первый понял причину несчастья. (12) Ибо он обнаружил, что дым идет
изнутри,
а не от того, что метали враги. Он тотчас приказал всему войску спешно идти на
помощь.
(13) Римляне, воспрянув духом, бросали им оскорбительные слова; из варваров же
одни
засыпали землей, другие заливали водой те места, где показывался дым, надеясь,
таким
образом, одолеть беду, но им это совершенно не удавалось. (14) Там, где насыпали
землю,
естественно, дым прекращался, однако, вскоре он появлялся в другом месте,
поскольку
огонь заставлял его искать себе выход, где только можно. Что же касается воды,
то чем
больше ее куда-либо попадало, тем больше увеличивалось действие смолы и серы,
отчего
еще сильнее охватывались огнем попадающиеся бревна, и она гнала огонь все
дальше,
поскольку нигде не могло проникнуть внутрь насыпи такое количество воды,
которого
хватило бы на то, чтобы погасить пламя. (15) К вечеру дым стал настолько
сильным, что
оказался виден в Каррах и других более отдаленных городах. (16) Поскольку
множество
персов и римлян взобралось на насыпь, между ними завязалась битва; они сильно
теснили
друг друга, но победа осталась за римлянами. (17) Тогда и яркое пламя показалось
над
насыпью, и персы отказались от этого предприятия.
(18) На шестой день после этого, ранним утром, персы с лестницами в руках
подошли к
той части стены, которая называется крепостью. (19) Римляне, которые несли здесь
стражу, спокойно спали, так как ночь была уже на исходе. Персы, тихо поставив
лестницы
к стене, начали уже подниматься вверх. (20) Но случилось так, что один из всех
римлян,
некий крестьянин, не спал. Он-то криком и большим шумом всех и поднял. (21)
Произошла ожесточенная схватка. Персы оказались побеждены и удалились в свой
лагерь,
оставив там лестницы, которые римляне втащили в город, когда им никто не мешал.
(22)
Около полудня Хосров послал большой отряд к так называемым Большим воротам{399}
для штурма этого места. (23) Навстречу им выступили не только солдаты, но и
крестьяне
и некоторые из горожан. Одержав победу в битве с варварами, они далеко прогнали
их.
(24) В то время, когда они еще преследовали персов, среди римлян оказался толмач
Хосрова Павел, который сообщил им, что из Визaнтия прибыл Рекинарий для
заключения
мира. Тогда обе стороны разошлись по своим местам. (25) На самом же деле
Рекинарий
прибыл в лагерь варваров за несколько дней до этого. (26) Однако персы
совершенно не
давали римлянам знать об этом, явно выжидая исхода своего коварного нападения на
стену с тем, чтобы, если им удастся ее взять, не показалось, что они таким
образом
нарушили соглашение о мире, а если же они потерпят поражение, как это и
случилось,
приступить к мирным переговорам, к которым их призывали римляне. (27) Когда
Рекинарий оказался внутри городских стен, персы потребовали, чтобы те, которые
будут
вести переговоры о мире, немедленно прибыли к Хосрову. Но римляне сказали, что
послы
будут отправлены через три дня; ибо в тот момент их стратиг Мартин был болен.
(28) Хосров, предполагая, что в этом доводе нет здравого смысла, стал готовиться
к
нападению. Приказав навалить на насыпь огромное количество кирпичей, он два дня
спустя со всем войском подошел к городским укреплениям, намереваясь подвергнуть
их
штурму. (29) У каждых ворот он поставил кого-либо из военачальников с отрядом
войска
и, окружив таким образом всю стену, стал пододвигать к ней лестницы и машины.
(30)
Позади он поставил всех сарацин с некоторым количеством персов не для того,
чтобы они
нападали на город, но для того, чтобы после того, как город будет взят, они
ловили и
брали в плен тех" кто будет убегать из него. (31) С таким намерением Хосров и
расставил
так войско. Битва началась ранним утром, и поначалу преимущество было на стороне
персов. (32) Будучи столь многочисленными, они сражались против малого числа
защищавшихся, ибо большинство римлян ничего не слышали о происходящем и вообще
они были совершенно не подготовлены. (33) Но чем дальше разгоралась битва, тем
больше весь город наполнялся шумом и смятением, и все население, даже женщины и
малые дети, стало подниматься на стены. (34) Взрослые мужчины вместе с солдатами
мужественно отражали врагов, и многие крестьяне проявили в борьбе с варварами
удивительную храбрость. (35) Дети же и женщины вместе со стариками собирали для
сражавшихся камни и помогали им в других отношениях. (36) Некоторые, наполнив
множество котлов маслом, поставили их по всей стене, долгое время кипятили, а
затем
совсем еще горячее масло выливали на приближавшихся к укреплениям врагов какимито
разбрызгивателями, тем самым причиняя им еще больший вред. (37) И персы, уже
падая
духом, стали бросать оружие, и, являясь к царю, заявляли, что они не в состоянии
выдержать такого сражения. (38) Охваченный страшным гневом, побуждая их
угрозами,
он двинул всех на врагов. (39) Итак, они со страшным криком и шумом начали
придвигать
к стене башни и другие машины, а также приставлять лестницы с тем, чтобы взять
город
единым штурмом. (40) Однако римляне, осыпая их градом стрел и камней, защищались
изо всех сил, и варвары, понеся страшное поражение, были обращены в бегство.
Римляне
издевались над отступающим Хосровом и звали его еще раз штурмовать стены. (41)
Один
лишь Азарет{400} сражался со своим отрядом у так называемых Соинских ворот{401},
в
том месте, что зовется Трехбашеньем. (42) Поскольку римляне здесь не были по
силе
равны персам и уже уступали их натиску, варвары проломили во многих местах
внешнюю
стену, называемую протейхисмой, и сильно наседали на тех, кто защищал основную
стену
до тех пор, пока Пераний не напал на них, совершив вылазку со многими солдатами
и
некоторыми эдесситами, и не прогнал их, победив в сражении. (43) Этот штурм,
начавшийся совсем рано утром, закончился поздно вечером. Обе стороны провели
ночь
спокойно, без боя, персы, страшась уже за свои лагерные укрепления и за самих
себя, а
римляне, собирая камни на стены и приводя в полную готовность все остальное с
тем,
чтобы на завтра вновь сражаться с идущим на штурм врагом. (44) На следующий день
никто из врагов уже не подходил к укреплениям. На третий день часть войска по
приказу
Хосрова совершила атаку на так называемые Варлайские ворота{402}, но римляне
выступили им навстречу в победили их в схватке, нанеся им большой урон, так что
персы
скоро отступили в свой лагерь. (45) Тогда Павел, толмач персов, подошел к стене
и стал
звать Мартина, чтобы тот позаботился о переговорах. (46) Мартин вступил в беседу
с
персидскими военачальниками, и Хосров, взяв от эдесситов пять кентинариев, дал
им
грамоту с обещанием не причинять больше римлянам никакого зла. Затем он сжег
лагерные укрепления и со всем войском удалился домой.
XXVIII. Около этого времени умерло два римских военачальника: двоюродный брат
василевса Юст и Пераний, родом ивир. Юст погиб от болезни, а Пераннй разбился,
упав
на охоте с коня. (2) Поэтому вместо них василевс назначил других, послав
Маркелла.
своего племянника, только что вошедшего в возраст{403}, и Константиана, который
немного раньше вместе с Сергием отправлялся с посольством к Хосрову{404}. (3) И
теперь василевс Юстиниан направил к Хосрову Константиана и Сергия в качестве
уполномоченных для заключения мирного договора. (4) Они застали Хосрова в
Ассирии,
там, где находятся два города - Селевкия и Ктесифон. Их построили македоняне,
которые после смерти Александра, сына Филиппа, правили персами и другими
живущими там народами{405}. (5) Два этих города разделяет река Тигр, ибо другой
промежуточной полосы земли между ними нет. (6) Встретившись здесь с Хосровом,
послы предложили ему возвратить римлянам земли Лазики и заключить с ними прочный
мир. (7) Но Хосров сказал, что нелегко им будет заключить между собой мир, если
прежде не будет установлено перемирие, в течение которого они постоянно могли бы
безо всякой опаски посещать друг друга, разрешить таким образом все разногласия
и
прочно установить на будущее договор о мире{406}. (8) Однако за перемирие на все
это
время римский автократор должен заплатить ему деньги и прислать врача по имени
Трибун с тем, чтобы он оставался при нем назначенное время. (9) Этому врачу
удалось в
прежнее время излечить его от тяжелой болезни, чем он заслужил его расположение
и
стал ему очень желанным человеком{407}. (10) Когда об этом услышал василевс
Юстиниан, он тотчас послал ему Трибуна и вместе с ним деньги - двадцать
кентинариев. (11) Так между римлянами и персами был заключен мирный договор на
пять лет, произошло это на девятнадцатом году самодержавного правления василевса
Юстиниана.
(12) Немного времени спустя сарацинские вожди Арефа и Аламундар начали между
собой войну, одни, безо всякой помощи как со стороны римлян, так и со стороны
персов.
(13) Во время одного набега Аламундар взял в плен одного из сыновей Арефы, когда
тот
пас. лошадей, и тотчас принес его в жертву Афродите{408}. Отсюда можно
заключить,
что Арефа не предавал персам интересы римлян. (14) После этого они со всеми
своими
войсками вступили в сражение друг с другом. Люди Арефы одержали решительную
победу и, обратив врагов в бегство, многих из них убили. Арефа чуть было не взял
живыми в плен сыновей Аламундара, однако, все же не взял. Так обстояли тогда
дела у
сарацин. (15) Между тем стало ясно, что царь персов Хосров заключил с римлянами
перемирие с коварной целью, надеясь захватить их благодаря этому миру врасплох,
причинив им ужасное зло. (16) Ибо на третьем году этого перемирия он задумал
следующую хитрость. Было среди персов два брата: Фабриз и Исдигусна{409}, оба
занимавшие у них высокие посты, но по складу характера самые негодные из всех
персов
и имевшие славу как наиболее искусные во всякой низости. (17) Задумав внезапным
нападением захватить город Дару и выселить из Лазики всех колхов, разместив на
их
месте персов, Хосров избрал себе в помощники для выполнения того и другого
предприятия этих людей. (18) Ему казалось, что будет удачной и ценной находкой,
если
он присвоит Колхиду и упрочит обладание ею, поскольку, по его расчету, это во
многих
отношениях окажется полезным для персидской державы. (19) Ибо и Ивирией он
сможет
владеть в дальнейшем совершенно спокойно, поскольку им не у кого будет искать
спасения на тот случай, если они восстанут против него. (20) Ибо с тех пор, как
знатнейшие из этих варваров вместе с царем Гургеном задумали отпасть, как было
сказано иной раньше{410}, персы не позволяли им иметь своего царя, ивиры же
подчинялись им против своей воли, и между теми и другими царило большое
подозрение
и недоверие. (21) Было ясно, что ивиры крайне недовольны и, если им представится
какой-нибудь благоприятный случай, они в ближайшее время восстанут. (22) Кроме
того,
персидская держава навсегда избавится от опустошительных набегов соседствующих с
Лазикой гуннов, которых ему [Хосрову] будет легче и без особого труда насылать
на
римскую державу, когда ему только заблагорассудится, ибо Лазика не что иное, как
передовое укрепление против живущих на Кавказе варваров. (23) Но более всего, он
надеялся, будет персам выгоды из-за обладания Лазикой потому, что, двигаясь из
нее, они
смогут совершать набеги и посуху, и по морю на местности, расположенные у так
называемого Понта Эвксинского, покорить Каппадокию и соседствующие с ней Галатию
и Вифинию и затем, не встречая ни от кого сопротивления, внезапным набегом
захватить
Визaнтий{411}. (24) Поэтому Хосров и хотел подчинить своей власти Лазику, но на
лазов
он меньше всего полагался. (25) Ибо с того времени, как римляне удалились из
Лазики,
большинство лазов были самым решительным образом настроены против персов. Дело в
том, что среди всех других народов персы отличаются исключительным своеобразием,
и
по своему характеру и образу жизни они чрезвычайно жестоки. (26) Их законы
неприемлемы в а для кого из людей, а их повеления совершенно невыполнимы, В
сравнении же с лазами отличие их образа мысли и жизни особенно ощутимо,
поскольку
лазы более всех других людей преданы христианству, в то время как религия персов
прямо
противоположна их вере. (27) Кроме того, в Лазике совсем нет соли, равно как и
хлеба,
вина и других земных благ{412}. (28) Все это ввозится к ним на судах римлянами,
живущими у морского побережья, и лазы приобретают эти товары не за золото, а за
кожи,
рабов и все то, что у них здесь в излишке. (29) Естественно, что, лишенные всего
этого,
они в дальнейшем пребывали в сильном раздражении. Хосров знал об этом и поэтому
спешил самым надежным образом предупредить их восстание. (30) Пока он обдумывал
эти планы, ему казалось, что самым выгодным будет устранить как можно скорее
царя
лазов Гуваза, выселить оттуда лазов всем племенем и затем разместить в этой
стране
персов и какие-либо другие народы.
(31) Решив так, Хосров под предлогом посольства в Визaнтий отправляет Исдигусну,
а
вместе с ним пятьсот отборных персов, приказав им, войдя в город Дару,
расположиться
во множестве разных домов и ночью все их поджечь; когда же римляне, как того
следует
ожидать, будут заняты тушением пожара, открыть сразу же ворота и впустить в
город еще
одно персидское войско. (32) Военачальнику же города Нисибиса было приказано
втайне
держать поблизости множество воинов в полной готовности. Таким образом, думал
Хосров, они без особого труда истребят всех римлян, и, захватив город Дару,
будут прочно
владеть им. (33) Но один римлянин, незадолго до этого перешедший на сторону
персов,
хорошо узнав все задуманное, сообщил об этом Георгию, который в то время
находился
там. Это был тот самый муж, о котором я упоминал раньше, когда рассказывал, как
он
убедил персов, осажденных в крепости Сисавравон, сдаться римлянам{413}. (34)
Встретив их на границе римских в персидских владений, Георгий сказал этому
послу, что
намерение его не соответствует посольским обычаям и никогда персы в таком
количестве
не получали ночлега в римском городе, (35) так что следует ему всех остальных
оставить в
местечке Аммодий, а самому войти в город Дару с немногими людьми. (36) Исдигусна
негодовал в высказал большое неудовольствие, что он якобы незаслуженно получил
оскорбление хотя он оправлен послом к царю римлян. (37) Но Георгий не обратил
внимания на его раздражение и тем сохранил город для римлян. Только с двадцатью
сопровождающими Исдигусна был принят в город.
(38) Потерпев неудачу в своей попытке, этот варвар отправился в Визaнтий якобы в
качестве посла, имея при себе жену и двух дочерей (это было для него предлогом
держать
при себе такую толпу сопровождающих). Представ перед василевсом, он ничего не
смог
сказать по важным вопросам, хотя провел в римской земле не менее десяти месяцев.
(39)
Однако он, как и полагается, передал василевсу подарки от Хосрова и послание, в
котором Хосров просил царя Юстиниана сообщить ему, находится ли он в полном
здравии. (40) Этого Исдигусну василевс Юстиниан из всех послов, насколько мы
знаем,
принимал с особой благосклонностью и оказал ему много почета. (41) Так, угощая
его,
василевс позволил возлежать на одном ложе с собой Врадукию, который следовал за
ним
в качестве толмача, - случай, доселе небывалый. (42) Ибо никто раньше никогда не
видел, чтобы толмач был допущен к столу .даже невысоких архонтов, не говоря уже
о том,
чтобы быть допущенным к столу василевса. (43) Однако Исдигусну василевс принял и
отпустил с большими почестями, чем подобает послу, хотя его миссия, как я
сказал, не
имела никакого значения. (44) Если подсчитать сделанные на него издержки и
стоимость
тех даров, которые, уезжая отсюда, Исдигусна увез с собой, то окажется, что все
это
составило не менее десяти кентинариев золота{414}. Этим закончились козни
Хосрова
против города Дары.
XXIX. В Лазику же Хосров первым делом отправил много леса, годного для
строительства
кораблей, никому не говоря, с какой целью он это сделал, на словах же заявляя,
что он
послал его для того, чтобы установить машины на стенах Петры. (2) Затем отобрав
среда
персов триста воинов и поставив во главе их Фабриза, о котором я только что
упоминал,
он направил их в Колхиду. Фабризу он поручил уничтожить Гуваза, но как-нибудь
тайком.
Все остальное будет уже его, Хосрова, дело. (3) Когда этот лес был доставлен в
Лазику, то
от удара молнии он неожиданно загорелся и обратился в пепел. Фабриз же, прибыв
со
своими тремястами войнами в Лазику, принялся за исполнение повеления Хосрова
касательно Гуваза. (4) Случилось так, что одни из знатных колхов по имени Фарсан
чемто
оскорбил Гуваза, вызвав к себе с его стороны столь сильную ненависть, что не
смел
показываться ему на глаза. (5) Узнав об этом, Фабриз позвал Фарсана к себе и в
разговоре
с ним сообщил обо всех своих намерениях, спрашивая его, как лучше взяться за это
дело.
(6) Посовещавшись, они решили, что Фабриз, оставаясь в городе Петре, позовет
туда к
себе Гуваза якобы для того, чтобы сообщить ему о том, что царь предполагает
сделать в
интересах лазов. (7) Однако Фарсан тайно дал Гувазу знать, что против него
замышляется.
Поэтому Гуваз к Фабризу вовсе не явился и решил уже открыто отпасть от персов.
(8)
Фабриз же, приказав остальным персам всеми силами заботиться об охране Петры и
как
можно тщательнее приготовиться к осаде, сам со своими тремястами воинами, ничего
не
добившись, возвратился домой. (9) Между тем Гуваз, доведя до сведения василевса
Юстиниана, в каком положении находятся дела лазов, просил простить их за прежние
проступки и всячески помочь им избавиться от власти персов, поскольку одними
своими
силами они не могут одолеть мощь персов.
(10) Услышав об этом, василевс Юстиниан был очень обрадован и послал на помощь
лазам семь тысяч человек под командованием Дагисфея{415} и тысячу цанов. (11)
Прибыв в землю колхов, они вместе с лазами и Гувазом стали лагерем возле
укрепления
Петры и приступили к осаде. (12) Поскольку находившиеся в Петре персы очень
мужественно защищались и поскольку персам удалось запастись достаточным
количеством продовольствия, на осаду пришлось потратить много времени. (13)
Обеспокоенный этим, Хосров послал туда большое войско ив конницы и пехоты,
командовать которым он назначил Мермероя{416}. Узнав об этом, Гуваз,
посоветовавшись с Дагисфеем, сделал то, о чем я сейчас расскажу.
(14) Река Воа{417} вытекает из пределов армян, живущих около Фарангия, недалеко
от
пределов цанов. Сначала она довольно долго течет направо, будучи неширокой и для
кого
угодно легко преодолимой, вплоть до того места, где по правую сторону находятся
границы Ивирии, а прямо - заканчивается Кавказский хребет. (15) Тут живет много
различных племен, в том числе аланы и авасги, являющиеся христианами и издревле
находящиеся в дружбе с римлянами, затем зихи, а за ними гунны, которые
называются
савирами{418}. (16) Когда же река доходит до того места, где находятся границы
Ивирии
и Кавказа, то тут в нее вливается много других водных потоков и она становится
много
шире и течет, получив отсюда название Фасиса вместо Воа; с этого места она
судоходна
вплоть до так называемого Понта Эвксинского, куда она и впадает. Тут по обеим ее
сторонам расположена Лазика. (17) Но только лежащая по правому ее берегу страна
заселена местным населением, вплоть до пределов Ивирии. (18) Все селения лазов
находятся здесь, на этой стороне реки, и тут издревле построены ими городки, в
том
числе самый укрепленный из них Археополь, Севастополь и крепость Питиунт, а у
самых
границ ивиров Сканда и Сарапанис. Самые значительные города здесь Родополь и
Мохирис{419}. (19) По левому берегу реки границы Лазики простираются на
расстояние
одного дня пути для не обремененного тяжестью пешехода, но эта земля совершенно
безлюдна. По соседству с этой страной живут римляне, которые называются
понтийскими. (20) В пределах Лазики, там, где нет никаких поселений, василевс
Юстиниан уже в мое время выстроил город Петру, (21) где Иоанн по прозвищу Цив
учредил монополию, как мной рассказано раньше{420}, оказавшись виновником
отпадения лазов. (22) К югу от города Петры сразу же находятся границы римлян.
Здесь
расположены весьма многолюдные места: так называемый Ризей, Афины и многие
другие
вплоть до Трапезунда. (23) Когда лазы вели Хосрова, они, перейдя реку Воа и имея
по
правую сторону Фасис, подошли таким образом к Петре, поступая так якобы из
опасения,
что придется переходить реку Фасис с большим трудом и огромной тратой времени,
на
самом же деле - из-за нежелания показывать персам свои жилища. (24) Ибо Лазика и
с
той, и с другой стороны реки одинаково труднопроходима. (25) По обеим сторонам
этой
местности поднимаются очень высокие скалы, на большом пространстве образующие
здесь ущелья. Римляне, говоря по-гречески, называют такие проходы клисурами.
(26)
Поскольку тогда Лазика не охранялась, персы со своими проводниками очень легко
достигли Петры.
(27) Теперь же Гуваз, узнав о походе персов, наказал Дагисфею послать туда когонибудь
с тем, чтобы они тщательно охраняли ущелье, расположенное ниже реки Фасис, но ни
в
коем случае не снимая осады до тех пор, пока не захватят и Петру, и находящихся
в ней
персов. (28) Сам же он со всем войском колхов двинулся к границам Лазики, чтобы
всеми
своими силами охранять имеющиеся там теснины. (29) Задолго до этого ему удалось
заключить союз с аланами и савирами{421}, которые за три кентинария согласились
не
только вместе с ним охранять от опустошения землю лазов, но и так обезлюдить
Ивирию,
что в дальнейшем персы не смогут двигаться отсюда. Он пообещал, что эти деньги
даст
василевс. (30) Сам он, сообщив василевсу Юстиниану о заключенном им договоре,
просил
его прислать варварам деньги и как-то помочь до крайности разоренным лазам. (31)
Он
говорил, что и ему самому казна задолжала жалование за десять лет, так как он,
причисленный к придворным силенциариям, не получил оттуда ничего с того времени,
как Хосров вступил на землю Колхиды. (32) Василевс Юстиниан намеревался
исполнить
его просьбу, но, занятый в это время другими делами, не успел послать деньги в
надлежащее время{422}. Вот что предпринимал Гуваз.
(33) Дагисфей же, человек молодой и совершенно не подходящий для ведения войны с
персами, действовал при данных обстоятельствах отнюдь не так, как следовало.
(34) Ему
надо было послать к теснинам большую часть войска, а возможно, и самому
присутствовать при этом военном предприятии, а он отправил туда всего сто
человек, как
будто дело шло о чем-нибудь маловажном; сам же он продолжал осаждать Петру всем
войском, однако, совершенно безуспешно, несмотря на то, что врагов осталось
немного.
(35) Сначала их было не менее полутора тысяч, но поскольку их в течение
длительного
времени поражали римляне и лазы, штурмовавшие стены, а сами они проявляли
доблесть
большую, чем все другие известные нам народы, то их много погибло и они дошли до
весьма незначительного числа. (36) Не зная, что делать, они впали в отчаяние и
сидели,
ничего не предпринимая. Римляне же сделали небольшой подкоп возле стены, и стена
тут
же рухнула. (37) Однако за этим местом оказался не отделенный от стены дом,
который
прикрыл всю обвалившуюся часть укрепления, (38) заменив осажденным стену и таким
образом обеспечив им полную безопасность. (39) Но римлян это ничуть не смутило,
ибо
зная, что, сделав такой же подкоп в другом месте, они с легкостью возьмут город,
они
воспылали еще большими надеждами. (40) Поэтому .Дагисфей, донося василевсу о
том,
что произошло, наперед указывал, что ему полагается награда за победу, дав
понять,
какими дарами василевсу следует одарить его самого и его брата, ибо он возьмет
Петру в
самом скором времени. (41) Однако персы против всякого ожидания очень решительно
отражали штурм римлян и панов, хотя их оставалось совсем немного. (42) Ничего не
добившись атакой, римляне вновь принялись за подкоп и этой работой достигли
того, что
основание стены находилось уже не на земле, по по большей части висело над
пустотой и,
как следовало ожидать, укрепление должно было вот-вот рухнуть. (43) И если бы
Дагисфей сразу распорядился развести огонь под основанием стены, город был бы
тотчас
же взят. Но он, выжидая от василевса исполнения своих надежд, ничего не делал,
медлил
и тянул время.
XXX. Миновав границы Ивирии, Мермерой со всем персидским войском двинулся
дальше, имея по правую руку реку Фасис, поскольку он не хотел идти мимо
населенных
пунктов Лазики{423}, чтобы не встретить затруднений на своем пути. (2) Он спешил
спасти Петру и находившихся в ней персов, хотя часть стены внезапно рухнула на
землю:
как я уже сказал, она висела в воздухе. (3) Тогда пятьдесят человек из римского
войска
добровольцами ворвались в город, громкими возгласами прославляя василевса
Юстиниана как победителя. (4) Вел их за собой один юноша, родом армянин по имени
Иоанн, сын Фомы, по прозванию Гуза{424}. (5) Это тот самый Фома, который по
приказу
василевса построил вокруг Лазики множество укреплений и являлся командующим
находящихся там войск: василевс считал его человеком разумным. (6) Итак Иоанн,
когда
персы выступили с ним в бой, оказался ранен и тотчас вернулся со своими людьми в
лагерь, поскольку никто из римского войска не пришел к нему на подмогу. (7)
Между тем
некий перс по имени Мирран, возглавлявший гарнизон в Пeтре, беспокоясь о судьбе
города, приказал всем персам тщательно вести охрану, а сам отправился к Дагисфею
и,
рассыпаясь перед ним в льстивых и лживых речах, с легкостью дал согласие в
скором
времени сдать римлянам город. Таким образом ему удалось обманом достигнуть того,
чтобы римское войско не сразу вступило в город.
(8) Когда войско Мермероя дошло до теснин, там их встретил римский отряд из ста
человек. Римляне храбро защищались, отражая врага, пытавшегося проникнуть в этот
узкий проход. (9) Персы не уступали им и продвигались все дальше, заменяя убитых
свежими силами и упорно пробиваясь через ущелье. (10) Персов оказалось убито
более
тысячи, римляне же устали от побоища и, поскольку персы одолевали их своей
массой,
они отступили и, быстро поднявшись на вершины тамошних гор, нашли здесь свое
спасение{425}. (11) Узнав об этом, Дагисфей тотчас же снял осаду и, не дав
войску
никакого приказа, бросился к реке Фасис. Все римляне последовали за ним, оставив
в
лагере все свое имущество. (12) Персы, видя, что происходит, открыли, ворота, и,
выйдя
из города, подошли к палаткам неприятеля, намереваясь их разграбить. (13) Однако
паны
(ибо они не последовали за Дагисфеем) бросились бегом к лагерю и безо всякого
труда
обратили врагов в бегство, убив многих из них. (14) Персы, ринувшись назад,
вернулись за
свои стены, а цаны, разграбив римский лагерь, тотчас удалились в Ризей и оттуда,
достигнув Афин, через Трапезунд возвратились домой.
(15) Мермерой и персидское войско прибыли сюда на девятый день{426} после
отступления Дагисфея. Они нашли в Петре из оставленного гарнизона персов триста
пятьдесят человек раненых и негодных к сражениям, невредимых же - только сто
пятьдесят человек. Все остальные погибли. (16) Оставшиеся в живых не выбрасывали
трупы за стены и, хотя они задыхались от невыносимого зловония, все это
невероятно
терпеливо переносили с тем, чтобы не увеличивать рвение врагов в осаде,
обнаружив
перед ними свои тяжкие потери. (17) Мермерой с издевкой говорил, что государство
римлян достойно слез и стенаний, ибо они дошли до такого бессилия, что никак не
могли
одолеть полторы сотни персов, даже на защищенных стенами{427}. (18) Он спешно
принялся восстанавливать обрушившуюся часть стены, и так как у него не было под
руками ни извести, ни чего-либо другого, годного для постройки, он придумал
следующее. (19) Наполнив песком парусиновые мешки, в которых персы привезли в
Колхиду свое продовольствие, он приказал положить их вместо камней; таким
образом
мешки заменили здесь стену. (20) Отобрав среди самых воинственных солдат три
тысячи
человек, он оставил их здесь [в Пeтре] и, снабдив их продовольствием, правда, на
короткий срок, велел им позаботиться о постройке укрепления. Сам же с остальным
войском отправился назад{428}.
(21) Но поскольку на том пути, которым он шел сюда, невозможно было достать
никакого
провианта, а все то, что войско вывезло из Ивирии, он оставил в Пeтре, он решил
идти
другой дорогой, через здешние горы, где, как он узнал, есть населенные
местности, грабя
которые войско могло просуществовать. (22) Во время их продвижения один из
именитых
лазов по имени Фувел, приведя с собой Дагисфея с двумя тысячами римлян, напал из
засады на отдыхавших персов. Они совершили на персов внезапное нападение, убив
тех из
них, которые пасли коней, и, забрав лошадей, быстро отступили. Таким образом
Мермерой .с персидским войском продвигался отсюда.
(23) Гуваз же, даже узнав о том, что произошло у римлян под Пeтрой и у теснин,
не
поддался страху и не оставил того ущелья, которое он охранял, считая, что здесь
для,
него - самая огромная надежда на спасение. (24) Он понимал, что, хотя персы,
оттеснив
римлян по ту сторону Фасиса, смогли пройти через ущелье и оказаться в Пeтре, то
этой
части земли лазов они не были в состоянии причинить никакого вреда, ибо не имели
возможности перебраться через Фасис, тем более что у них не было и судов. (25)
Эта река
здесь глубже любой другой и необычайно широка. (26) Течение ее настолько
стремительно, что, впадая в море, она долго течет, не смешиваясь с морской
водой.
Плавающие в этих местах могут иметь совершенно пресную воду даже в открытом
море.
(27) Кроме того, по северной стороне реки лазы во многих местах построили
сторожевые
крепости, чтобы неприятель, даже если он переправится через реку, не смог
высадиться
на их земле. (28) Между тем василевс Юстиниан послал племени савиров условленную
сумму денег, одарив Гуваза и лазов другой. (29) Задолго до этого он отправил еще
одно
значительное войско, которое туда еще не дошло. Командующим им он назначил
Рекитанга{429}, человека разумного и опытного в военном деле. Так обстояли там
дела.
(30) Мермерой, оказавшись, как мной было сказано, в горах, решил пополнить здесь
запасы продовольствия для Пeтры. Он считал, что тамошнему гарнизону из трех
тысяч
человек никак не хватит того провианта, который он привез с собой. (31) Однако
того, что
им попадалось, едва хватало для пропитания такого войска, ибо оно насчитывало не
менее тридцати тысяч, и поэтому ему удалось послать отсюда в Петру лишь
небольшие
запасы. Поразмыслив, он счел за лучшее вывести из пределов Колхиды большую часть
войска, оставив здесь лишь немногих, которые будут значительную часть из того,
что им
попадется, отправлять гарнизону в Петре, вполне довольствуясь остальным. (32)
Итак,
отобрав пять тысяч человек, он приказал им находиться здесь, назначив их
военачальником Фабриза и еще трех других. (33) Оставлять здесь большее
количество
солдат он не счел нужным, ибо врагов не было видно нигде.
(34) Когда эти пять тысяч подошли близко к границам Лазики, все они стали
лагерем на
берегу реки Фасис; двигаясь откуда небольшими отрядами, они грабили тамошние
места.
(35) Узнав об этом, Гуваз послал сказать Дагисфею, чтобы он спешно двинулся к
нему на
помощь, так как вместе они смогут нанести врагу крупное поражение. (36) Дагисфей
так
и сделал. Он отправился вперед со всем римским войском, имея реку Фасис по левую
руку, пока не добрался до того места, где на противоположном берегу реки стояли
лагерем лазы. (37) Как раз в этом месте можно было переправиться через Фасис
вброд, о
чем римляне и персы, плохо зная тамошние места, даже и не подозревали. Лазы,
которым
это хорошо было известно, неожиданно переправились через реку и присоединились к
войску римлян. Между тем персы. отобрав среди своих тысячу особенно выдающихся
солдат, послали их вперед в качестве разведчиков с тем, чтобы никто из врагов не
мог
напасть на лагерь в нанести им ущерб. (38) Двое из них, оказавшись впереди,
неожиданно
попали в руки неприятеля, рассказав ему обо всем. (39) Поэтому римляне в лазы
внезапно
напали на эту тысячу: никому из нее не удалось спастись бегством, но большинство
оказалось убито, некоторых же персов люди Гуваза и Дагисфея взяли в плен и от
вих
смогли узнать размеры персидского войска, расстояние, на котором оно находится,
и как
обстоят в нем дела. (40) Поднявшись всем войском, римляне и лазы двинулись на
них,
намереваясь совершить свое нападение глубокой ночью. Число же римлян в лазов
доходило до четырнадцати тысяч. (41) Персы, у которых и мысли не было о
неприятеле,
спали глубоким сном. Они были уверены, что перейти реку вброд невозможно и что
их
тысяча, нигде ни от кого не встречая сопротивления, ушла куда-то совсем далеко.
(42) И
вдруг ранним утром римляне и лазы напали на них, когда одни еще спали, а другие
только
что проснулись и еще раздетыми лежали на подстилках. (43) Поэтому никто из них
не
успел даже подумать о сопротивлении, но большинство было схвачено и убито,
некоторых
же неприятели взяли в плен живыми, в том числе и одного из военачальников, и
лишь
совеем немногие, бежав под прикрытием темноты, спаслись. (44) Римляне с лазами
захватили их лагерь и все знамена, взяли много оружия и денег, а также захватили
большое количество лошадей и мулов. (45) Продолжая преследование и дальше, они
зашли далеко вглубь Ивирии. Встретившись там и с другими персами, они многих
поубивали. (46) Так персы были изгнаны из Лазики. Римляне и лазы нашли здесь
много
провианта, особенно муки, которую варвары свезли из Ивирии с тем, чтобы
отправить ее
в Пeтру (47) Оставив в ущелье значительный отряд лазов, чтобы персам никак
нельзя
было доставлять в Пeтру продовольствие, они со всей остальной добычей и пленными
возвратились назад. (48) Так закончился четвертый год перемирия между римлянами
и
персами, а было это на двадцать третьем году [549 г.] единодержавного правления
василевса Юстиниана.
(49) За год до этого вернулся в Византий Иоанн из Каппадокии{430}, ибо тогда уже
окончила свои дни василиса Феодора{431}. (50) Ему не удалось удержать за собой
ни
одного из своих прежних званий, но остался он в сане священника, пожалованном
ему
против его воли. И все же частенько этот человек грезил о царской власти. (51)
Любит
дьявол, в природе которого дразнить людей, маячить перед взором тех, чей разум
не
крепок, непомерными и горделивыми мечтами. (52) Так и этому Иоанну гадатели
предсказывали наряду со многими другими невероятными благами и то, что ему
суждено
быть облаченным в одеяние августа. (53) Был в Визaнтии один священнослужитель по
имени Август, который являлся хранителем сокровищ собора св. Софии. (54) Когда
Иоанн
был пострижен и насильно удостоен священнослужительским саном, а подходящего для
иерея одеяния у него не было, то те, на кого возложена эта обязанность,
заставили его
надеть плащ и тунику этого самого Августа. Таким образом, я думаю, и сбылось это
пророчество.
Война с вандалами
Книга первая (3)
Так василевс Юстиниан закончил войну с персами. Я же перехожу к рассказу о том,
что
он совершил против вандалов и маврусиев. Но сначала я скажу о том, как войско
вандалов
обрушилось на римские земли. (2) Когда римский автократор Феодосий, справедливый
человек в прекрасный воин, покинул здешний мир, держава была разделена между
двумя
его детьми. Старший, Аркадий, получил восточную часть; младший, Гонорий, -
западную{432}. (3) Разделена же держава была еще Константином и его детьми{433}.
Этот Константин перенес место пребывания василевса в Визaнтии, который он
значительно расширил, сделал гораздо более блестящим и позволил назвать своим
именем{434}.
(4) Земля или во всяком случае большая ее часть (поскольку наши познания в этой
области еще не совсем точны) окружена океаном. Ее разделяет на два материка
поток,
изливающийся от океана{435} и образующий это море, начинаясь от Гадира и
простираясь до Меотийского озера. (5) Один из материков, тот, который расположен
справа, если плыть по морю в направлении от океана до этого озера, назван Азией
и
начинается от Гадира и южного Гераклова столпа. (6) Местные жители называют
находящееся здесь укрепление Септон, поскольку там есть семь холмов, а "септон"
на
латинском языке означаем "семь"{436}. (7) Противолежащий же материк называется
Европой. Пролив, разделяющий в этом месте два материка, имеет в ширину самое
большее восемьдесят четыре стадии{437}; начиная отсюда, они отделяются друг от
друга
большими морями вплоть до Геллеспонта. (8) Здесь они вновь сближаются около
Систа и
Авидоса и опять у Визaнтия и Халкидона до так называемых в древности Кианейских
(темно-синих) скал, где и теперь есть место, называемое Иерон. Тут оба материка
отстоят
друг от друга на расстоянии десяти стадий, а то и еще меньше{438}.
(9) Расстояние от одного Гераклова столпа до другого, если идти береговой
дорогой, не
обходя Ионийский залив и так называемый Понт Эвксинский, а переправившись из
Халкидона в Визaнтий и далее из Дриунта на противолежащий материк, путник
налегке
пройдет за двести восемьдесят пять дней. (10) Местности же вокруг Понта
Эвксинского,
простирающегося от Византия до Меотийского озера, описать все точно невозможно,
так
как из-за варваров обитающих к северу от Истра, называемого Данувием, этот берег
совершенно недоступен для римлян. Известно только, что расстояние от Византия до
устья Истра составляет двадцать два дня пути, причем исчислять его следует так,
как это
делается по отношению к Европе. (11) Со стороны Азии, если считать от Халкидона
до
реки Фасис, которая, вытекая из пределов колхов, впадает в Понт, расстояние
равно
сорока дням пути. (12) Таким образом, все римские владения, если идти вдоль
моря,
имеют протяженность в 347 дней пути, если, как сказано выше, переправиться из
Дриунта
через Ионийский валив, имеющий по окружности не менее восьмисот стадий. (13)
Чтобы
обойти этот залив, необходимо не меньше четырех дней пути. Такова была величина
Римской державы, правда, в древнее время{439}.
(14) Тому, кто правил на Западе, принадлежала власть и над большей частью Ливии,
т. е.
на протяжении девяноста дней пути - таково расстояние от Гадира до границ
Триполиса
в Ливии. В Европе же на его долю досталось пространство в семьдесят дней пути.
(15)
Таково пространство от второго Гераклова столпа до Ионийского залива. Сюда
следует
еще прибавить окружность этого залива. (16) Василевсу же Востока досталось в
наследство пространство в сто двадцать дней пути: от пределов Кирены в Ливии до
Эпидамна, расположенного у самого Ионийского залива (ныне его называет
Диррахием),
и все те земли, которые лежат вокруг Понта Эвксинского и, как было сказано
раньше,
находятся под властью римлян. (17) Один день пути равен двумстам десяти стадиям.
Таково расстояние от Афин до Мегары. Так римские автократоры поделили между
собою
оба материка. (18) Из островов же Британия, которая лежит по ту сторону
Геракловых
столпов и является самым большим среди всех островов, естественно, причислена к
западной части. А по эту сторону столпов находится [остров] Эбуса; он лежит в
[Средиземном] море, как бы в "Предморье", возле того места, где вливается океан,
отстоя
от него приблизительно на семь дней пути; около Эбусы расположены два других
острова,
которые местные жители называют Майорикой и Минорикой. Из других же островов,
находящихся в море, каждый принадлежит тому царству, в пределах которого он
расположен.
II. Когда на Западе царствовал Гонорий, варвары захватили его землю. Кто они
были и как
они это совершали, сейчас будет рассказано. (2) В прежнее время готских
племен{440}
было много, и много их и теперь, но самыми большими и значительными из них были
готы, вандалы, визиготы и гепиды. В прежнее время, правда, они назывались
савроматами{441} и меланхлеиами{442}. Некоторые называли эти племена гетами. (3)
Все эти народы, как было сказано, отличаются друг от друга только именами, но во
всем
же остальном они сходны. (4) Все они белы телом, имеют русые волосы, рослые и
хороши
на вид; у них одни и те же законы и исповедуют они одну п ту же веру. (5) Все
они ариане
и говорят на одном языке, так называемом готском; и, как мне кажется, в
древности они
были одного племени, но впоследствии стали называться по-разному: по именам тех,
кто
были их,вождями. (6) Этот народ издревле жил по ту сторону Истра. Затем гепиды
заняли
местности вокруг Сингидуна и Сирмия, по ту и другую сторону реки Истра, где они
пребывают и в мое время.
(7) Визиготы отдельно от других, поднявшись отсюда, сначала заключили союз с
василевсом Аркадием, впоследствии же (ведь в умах варваров не живет верность к
римлянам), когда их предводителем был Аларих{443}, стали строить козни против
того и
другого василевса и, начав с Фракии, они как с вражеской страной обошлись со
всей
Европой. (8) До этих событий василевс Гонорий жил в Риме, не допуская даже мысли
о
каких-либо военных действиях, и был бы, я думаю, доволен, если бы его оставили в
покое
в его дворце. (9) Когда же он получил известие, что варвары пребывают не где-то
вдалеке,
но с большим войском находятся в земле тавлантиев{444}, он, покинув свой дворец,
в
полном смятении бежал в Равенну, хорошо укрепленный город, расположенный у самой
оконечности Ионийского залива. (10) Некоторые, правда, говорят, будто он сам
призвал
варваров, так как подданные подняли против него восстание; но мне кажется, что
они
говорят неверно, насколько, по крайней мере, можно судить по характеру этого
человека.
(11) Поскольку варвары не встречали никакого сопротивления, они показали себя
самыми
жестокими из всех людей. Те города, которые они взяли, они разрушили до такой
степени, что даже до моего времени от них не осталось никакого следа, особенно
от тех,
которые были расположены по эту сторону Ионийского залива, разве что случайно
сохранилась кое-где одинокая башня, или ворота, или что-либо подобное.
(12) Попадавшихся им людей они всех убивали, равно и старых, и молодых, не щадя
ни
женщин, ни детей. Потому-то еще и доныне Италия так малолюдна. (13) Они
разграбили
богатства всей Европы, особенно же в Риме они не оставили ничего ни из
государственных, ни из частных богатств и удалились в Галлию. А как Аларих взял
Рим, я
сейчас расскажу.
(14) Когда он потратил много времени на осаду Рима и не смог взять его ни силой,
ни
другим каким-либо способом, он придумал следующее. (15) Отобрав из своего войска
триста молодцов, еще безбородых, только что достигших юношеского возраста,
которые,
как он знал, были хорошего рода и обладали доблестью большей, чем свойственно их
возрасту, он тайно сообщил им, что собирается притворно подарить их некоторым
римским патрициям, выдавая их за рабов, разумеется только на словах. (16) Он
приказал,
чтобы они, как только окажутся в домах этих римлян, проявляя величайшую кротость
и
благонравие, со всем усердием выполняли все, что бы им ни поручали их владельцы,
(17)
Вскоре затем, в назначенный день, приблизительно около полудня, когда все их
владельцы после еды будут, как обычно, предаваться сну, пусть все они соберутся
к так
называемым Саларийским воротам, внезапно нападут на ничего не подозревающую
стражу, перебьют ее и как можно скорее откроют ворота. (18) Дав такой приказ
юношам,
Аларих тут же отправил послов к сенаторам, заявляя, что он восхищен их
преданностью
своему василевсу, что в дальнейшем он не будет причинять им неприятностей и что
в
признание их доблести и верности, к которым они так ясно обнаружили свое
стремление,
и чтобы сохранить о себе память у столь прекрасных людей, он желает одарить
каждого
из них несколькими рабами. (19) Заявив это и немного времени спустя отослав
юношей,
он велел варварам готовиться к отступлению и сделал так, чтобы римляне могли это
заметить. (20) Римляне с удовольствием выслушали предложение Алариха и, приняв
дары,
были чрезвычайно счастливы, совершенно не подозревая о коварном замысле варвара,
(21) ибо крайнее послушание, оказываемое молодыми людьми своим хозяевам,
устраняло
всякое подозрение, а находившиеся в лагере Алариха одни уже явно снимались со
стоянки
и прекращали осаду, другие притворялись, что вот-вот сделают то же самое. (22)
Когда
наступил назначенный день, Аларих, вооружив все войско для нападения, держал его
в
готовности поблизости от Саларийских ворот: с самого начала осады ему пришлось
стать
здесь лагерем. (23) В условленное время этого дня все юноши, собравшись у
названных
ворот, неожиданно напав на стражу, перебили ее, и, открыв ворота, приняли в
город
Алариха и его войско. (24) Варвары сожгли дома, расположенные вблизи этих ворот.
В их
числе был дом Саллюстия, который в древнее время написал историю римлян; большая
часть его, полуобгорелая, была цела еще в мое время. Разграбив весь город и
истребив
большинство римлян, варвары двинулись дальше. (25) Говорят, что в это время: в
Равенне
василевсу Гонорию один из евнухов, вероятнее всего, смотритель его птичника,
сообщил,
что Рим погиб; в ответ василевс громко воскликнул: "Да ведь я только что кормил
его из
своих рук!". (26) Дело в том, что у него был огромный петух, по имени Рим:
евнух, поняв
его слова, сказал ему, что город Рим погиб от руки Алариха; успокоившись,
василевс
сказал: "А я-то, дружище, подумал, что это погиб мой петух Рим". Столь велико,
говорят,
было безрассудство этого василевса.
(27) Некоторые же утверждают, что Рим был взят Аларихом не так, но что одна
женщина
по имени Проба, из сенатского сословия, блиставшая и славой, и богатством,
сжалилась
над римлянами, погибавшими от голода и других бедствий: ибо они уже стали
поедать
друг друга. Видя, что у них нет уже никакой надежды на лучшее, поскольку и река,
и
гавань находились в руках врагов, она приказала своим рабам открыть ночью ворота
города. (28) Собираясь уйти из Рима, Аларих провозгласил римским василевсом
одного из
эвпатридов, Аттала{445}, возложив на него диадему, порфиру и все другое, что
подобает
царскому достоинству. Он делал это с целью низложить Гонория и передать всю
власть
над западной державой Атталу. (29) Поэтому Аттал и Аларих с большим войском
отправились к Равенне. Этот Аттал не был способен ни сам здраво судить о делах,
ни
слушать разумный совет, когда ему его давали. (30) В самом деле, хотя Аларих
этого
совсем не одобрил, он послал в Ливию архонтов безо всякого войска. Так обстояли
тогда
дела.
(31) В то время и остров Британия отложился от римлян и находившееся там войско
избрало себе василевсом Константина{446}, мужа не из безвестных. Он, собрав флот
и
значительное войско, напал на Испанию и Галлию с тем, чтобы подчинить их себе.
(32) А
Гонорий держал суда наготове; он ожидал, каков будет исход событий в Ливии,
намереваясь, если посланные Атталом люди будут прогнаны, плыть в Ливию и
удержать
за собой хоть эту часть своего царства; если же и там обстоятельства сложатся
против
него, плыть к Феодосию{447} и остаться при нем там. (33) Дело в том, что Аркадий
уже
давно умер, и его сын Феодосий, совсем еще юный мальчик, правил на Востоке. (34)
Когда Гонорий был охвачен такими беспокойными мыслями и тяжкие валы бурной и
ненадежной судьбы надвигалась на него, пришло вдруг огромное и удивительное
счастье.
(35) Ибо Богу угодно приходить на помощь тем, кто не отличается
сообразительностью, и,
попав в крайнее затруднение, сами не способны что-либо придумать, если только
они не
негодяи. Нечто подобное случилось и с этим василевсом. (36) Неожиданно из Ливии
пришло известие, что архонты, посланные Атталом, убиты; что большое количество
кораблей с сильным войском явилось ему на помощь из Византия, чего он не ожидал;
что
Аларих, поссорившись с Атталом, лишил того всех знаков царского достоинства и,
сделав
его частным человеком, держит под стражей. (37) Затем Аларих умер от болезни, а
войско
визиготов, возглавляемое Атаульфом{448}, ушло в Галлию; Константин же, разбитый
в
сражении, погиб вместе со своими сыновьями. (38) Но Британию римляне уже не
могли
впредь вернуть под свою власть; она так и осталась под властью тиранов. (39)
Готы,
перейдя через Истр, заняли сначала Паннонию, а затем, с разрешения императора,
заселили местности во Фракии. (40) Пробыв здесь недолгое время, они завоевали
Запад.
Но об этом я буду говорить, когда начну рассказ о войне с готами{449}.
III. Вандалы прежде жили около Меотиды{450}. Страдая от голода, они направились
к
германцам, называемым теперь франками, и к реке Рейну, присоединив к себе
готское
племя аланов{451}. (2) Потом, двинувшись оттуда под предводительством
Годигискла,
они поселились в Испании{452}, которая является первой страной Римской державы
со
стороны океана. Тогда Гонорий заключил соглашение с Годигисклом о том, что
вандалы
будут жить там, не причиняя вреда стране. (3) Так как у римлян существовал
закон, что те,
которые сами не пользовались своей собственностью в течение тридцати лет, не
могут
требовать ее обратно от тех, кто ею завладел, и в силу давности теряют право
выступать
на суде с жалобой, Гонорий издал закон, чтобы в течение всего того времени,
которое
вандалы проведут в пределах Римской державы, не действовал пункт о применении
тридцатилетней давности{453}. (4) Когда дела на Западе обстояли таким образом,
Гонорий скончался от болезни. Еще до того, как это случилось, вместе с Гонорием
царскую власть разделил Констанций, муж сестры Аркадия и Гонория Плацидии{454};
однако, вступив на престол, он прожил только несколько дней, тяжко захворал и
умер еще
при жизни Гонория, не имев возможности ни сказать, на сделать чего-либо
достойного:
слишком коротко было время, в течение которого он был василевсом. (5) Сын этого
Констанция, Валентиниан{455}, только что отнятый от груди, воспитывался при
дворе
Феодосия, и римские придворные избрали василевсом одного из дворцовых воинов по
имени Иоанн{456}. (6) Это был человек кроткого нрава, одаренный разумом, во в то
же
время способный к решительным действиям. (7) Пять лет своей власти он провел в
благоразумной умеренности, не слушал доносчиков, никого не умертвил по
произволу, ни
у кого не отобрал имущества; против же варваров ему не удалось сделать ничего
значительного, так как с Византием он был во вражде. (8) Сын Аркадия Феодосий
послал
против этого Иоанна большое войско под начальством Аспара{457} и Ардавурия{458},
сына Аспара; он лишил Иоанна власти и передал царскую власть Валентиниану,
совсем
еще мальчику. (9) Валентиниан, захватив Иоанна живым, велел отправить его на
ипподром Аквилеи, отрубить ему одну руку, провезти его перед народом посаженным
на
осла и, заставив испытать множество оскорблений от слов и действий мимов казнил.
Так
Валентиниан получил власть над Западом. (10) Его мать Плацидия вырастила и
воспитала
этого василевса в распущенной неге и роскоши, и поэтому он с детства предавался
всяким
порокам. (11) Он по большей части общался со знахарями и с теми,кто гадает по
звездам;
он безумно предавался любовным связям с чужими женами, ведя беззаконный образ
жизни, хотя жена его была исключительной красавицей. (12) Поэтому он не только
не
вернул державе что-либо из того, что было раньше отторгнуто, но и потерял Ливию,
да и
сам погиб. (13) Когда же он умер, то его жена и дети оказались пленниками.
Несчастие,
постигшее Ливию, произошло следующим образом.
(14) Было два римских полководца, Аэций{459} и Бонифаций{460}, оба
исключительной
доблести и по опытности в военном деле не уступавшие никому из своих
современников.
(15) Хотя они не имели согласия в том, как вести государственные дела, оба они
были
одарены таким величием духа и такими выдающимися качествами, что если бы кто
назвал
того или другого "последним из римлян", он бы не ошибся. Ибо вся римская
доблесть
оказалась сокрытой в этих мужах. (16) Одного из них, Бонифация, Плацидия
назначила
главнокомандующим всеми военными силами в Ливии. Это было не по душе Аэцию,
однако, он не подал виду, что ему это не нравится. Их вражда еще не
обнаруживалась, но
была скрыта под личиной приязни. (17) Когда Бонифаций оказался уже далеко, Аэций
оклеветал его перед Плацидией, говоря, что он хочет незаконно захватить власть
над
Ливией, отняв у нее и у василевса всю эту область; он говорил, что ей самой
нетрудно
убедиться в справедливости его слов: если она вызовет Бонифация в Рим, он ни в
коем
случае к ней не явится. (18) Когда Плацидия это услышала, ей показалось, что
Аэций
говорят верно, и она так и поступала. Аэций же, предупредив ее, тайно написал
Бонифацию, что мать василевса злоумышляет против него и хочет его погубить. (19)
Ои
утверждал, что есть у него и серьезное доказательство, а именно то" что очень
скоро
Бонифаций будет без всякой причины отозван в Рим. Вот что гласило письмо. (20)
Бонифаций не пренебрег тем, что было в нем написано, и когда вскоре явились к
нему
посланники, чтобы позвать его к василевсу, он отказался повиноваться василевсу и
его
матери, никому не сказав о предупреждении Аэция. (21) Услышав такой ответ,
Плапидия
стала считать Аэция в высшей степени преданным государю, и начала обдумывать,
как ей
поступить с Бонифацием. (22) Тот же, понимая, что не может противиться василевсу
и в
то же время, если он вернется в Рим, ему не ждать пощады, стал размышлять, как
бы ему
заключить, насколько возможно, соглашение с вандалами, которые, как было сказано
раньше, поселились в Испании, недалеко от Ливии. (23) В это время Годигискл уже
умер,
и власть перешла к его сыновьям, Гонтарису{461}, рожденному от законной его
супруги,
и Гизериху{462} - его побочному сыну. (24) Первый, однако, был еще мальчиком и
не
обладал большой мощью, Гизерих же прекрасно знал военное дело и был
необыкновенным человеком. (25) И вот Бонифаций, послав в Испанию самых близких
своих людей, пришел к соглашению и с тем, и с другим сыном Годигискла с условием
полного равенства, т. е. чтобы каждый из них, получив треть Ливии,
самостоятельно
управлял своими подданными; если же кто пойдет на них войной, они должны были
общими силами отражать нападающих. (26) На основании этого договора, вандалы,
перейдя через переправу в Гадире, прибыли в Ливию{463}; впоследствии на их месте
в
Испании поселились визиготы.
(27) В Риме друзья Бонифация, зная его характер и видя странность этого
поступка,
оказались очень удивлены тем, что Бонифаций захотел стать тираном; некоторые из
них
по приказу Плацидии отправились в Карфаген. (28) Там, встретившись с Бонифацием,
они увидели письмо Аэция и, услышав эту историю, со всей поспешностью вернулись
в
Рим и рассказали Плацидии, почему Бонифаций так поступил по отношению к ней.
(29)
Они была поражена, но не причинила Аэцию никакого вреда, даже не упрекнула его
за
поступок, принесший вред царскому дому, поскольку он имел великую силу, а
государство в это время было уже в очень тяжелом положении. Друзьям же Бонифация
она рассказала о данном ей Аэцием совете и клятвенно просила их, чтобы они, если
возможно, убедили Бонифация вернуться на родину и не допустить, чтобы Римская
держава лежала под пятою варваров. (30) Когда Бонифаций узнал об этом, он
раскаялся в
своем поступке и в своем соглашении с варварами и стал умолять их, давая им
тысячу
обещаний, уйти из Ливии. (31) Но вандалы не соглашались на его просьбы;
напротив,
считали себя оскорбленными. Бонифацию пришлось вступить с ними в сражение, но,
побежденный, он вынужден был удалиться в Гиппонерегий{464}, укрепленный город,
расположенный в Нумидии. (32) Вандалы под предводительством Гизериха стали здесь
лагерем и начали осаду; Гонтарис к этому времени уже умер. (33) Говорят, что он
был
умерщвлен братом. Но вандалы отвергают эти утверждения, говоря, что Гонтарис в
битве
с германцами был захвачен и посажен ими на кол и что Гизерих, будучи уже
единодержавным вождем, привел вандалов в Ливию. (34) Это я слышал и от самих
вандалов, передававших события в таком виде. Прошло немало времени, и так как
вандалы ни силой, ни по соглашению не могли захватить Гиппонерегий, они, страдая
от
голода, сняли осаду. (35) Немного времени спустя Бонифаций и находившиеся в
Ливии
римляне, поскольку к ним из Рима и Византия прибыло большое войско под
предводительством Аспара, решили вновь вступить в бой. Произошла жестокая битва,
и
римляне, наголову разбитые врагами, бежали кто куда{465}. (36) Аспар отправился
домой, а Бонифаций, прибыв к Плацидии, рассеял ее подозрения, доказав, что они
были
возведены на него несправедливо.
IV. Так вандалы отняли у римлян Ливию и завладели ею. Врагов, которых они взяли
в
плен живыми, они, обратив в рабов, держали под стражею. (2) В числе их оказался
Маркиан{466}, который впоследствии, после смерти Феодосия, стал василевсом. (3)
Тогда же Гизерих повелел привести пленных к царскому дворцу, чтобы ол мог
посмотреть
и решить, какому господину каждый из них сможет служить, не унижая своего
достоинства. (4) Когда их собрали, они сидели под открытым небом около полудня в
летнюю пору, изнуряемые солнечным зноем. Среди них находился и Маркиан, который
совершенно беззаботно спал. (5) И тут, говорят, орел стал летать над ним в
воздухе на
одном месте, прикрывая своей тенью одного только Маркиана. (6) Увидев сверху,
что
происходит, Гизерих как человек весьма проницательный, сообразил, что это
делается но
воле Божьей, послал за Маркианом и стал его расспрашивать, кто он такой; (7) Тот
сказал,
что был у Аспара приближенным по секретным делам; римляне на своем языке
называют
таких лиц доместиками{467}. (8) Когда Гизерих услышал это и сопоставил с тем,
что
делал орел, а также принял во внимание то влияние, каким пользовался в Визaнтии
Аспар, ему стало ясно, что этот человек самой судьбой предназначается для
царского
престола. (9) Он счел, что негодно будет убить его, поскольку если бы ему
суждено было
погибнуть, то оказалось бы, что действия птицы не имели никакого смысла, (ибо не
стала
бы она заботиться как о василевсе о том, кому предстояло тотчас погибнуть), да и
убить
его не было никакого основания; если же этому человеку в будущем суждено
царствовать,
то причинить ему смерть окажется совершенно невозможно: ибо тому, что
предопределено Богом, нельзя помешать человеческим разумением. (10) Поэтому
Гизерих
взял с Маркиана клятву{468}, что, если когда-либо это будет в его власти, он не
поднимет
оружия против вандалов. С этим он отпустил Маркиана и тот прибыл в Визaнтий.
Немного спустя, когда Феодосий умер, Маркиан принял царство. (11) Во всем
остальаом
он был прекрасный василевс, однако он ничего не предпринимал по отношению к
Ливии.
Но это произошло уже позднее.
(12) Победив тогда в сражении Аспара и Бонифация, Гизерих проявил замечательную,
достойную рассказа прозорливость, чем и закрепил счастливый для себя исход
войны.
(13) Опасаясь, что, если вновь двинется против него войско из Рима и Византия,
вандады
не смогут ви проявить такой же силы, ни воспользоваться таким же счастливым
стечением обстоятельств (ведь человеческие дела ниспровергаются Божьей волей, а
физическим силам свайственно приходить в упадок), боясь всего этого, он не
возгордился
от успехов, но заключил мирный договор с василевсом Валентинианом на том
условии,
что каждый год будет посылать василевсу дань с ливии а одного из своих сыновей,
Гонориха, отдал в качестве заложника за выполнение договора{469}. (14) Таким
образом,
Гизерих на войне оказался хорошим военачальником, сохранил в неприкосновенности
плоды своей победы, а когда дружба его с Валентинианом укрепилась, сумел забрать
от
него и своего сына Гонориха. (15) В Риме же сначала умерла Плацидия, а затем и
ее сын
Валентиниан, не оставивший детей мужского пола (хотя у него было две дочери от
Евдоксии, отцом которой был Феодосий{470}). Я сейчас расскажу, как погиб
Валентиниан.
(16) Среди римских сенаторов был некто Максим, из рода того Максима, которого
Феодосий старший, лишив захваченной им незаконно власти, предал смерти; по этому
поводу римляне справляют ежегодный праздник, получивший свое название в честь
победы над Максимом{471}. (17) У Максима младшего была жена, очень скромная и
отличавшаяся исключительной красотой. Поэтому Валентиниана охватило желание
вступить с ней в связь. (18) Так как выполнить это с ее согласия оказалось для
него
невозможным, он задумал нечестивое дело и привел его в исполнение. (19)
Пригласив
Максима во дворец, он начал играть с ним в шахматы. Проигравший должен был
уплатить
в виде штрафа назначенную сумму золота. (20) Василевс выиграл, и, получив в
качестве
залога перстень Максима, послал с ним в дом Максима, повелев сказать его жене,
что
муж приказывает ей как можно скорее явиться во дворец приветствовать василису
Евдоксию. (21) Она, увидев подтверждение слов в перстне Максима, села в носилки
и
прибыла в царский дворец. (22) Те, кому василевс поручил выполнение своего дела,
внесли ее в помещение, находившееся очень далеко от женской половины. Здесь
Валентиниан против ее воли произвел над ней насилие. (23) Вернувшись домой после
нанесенного ей поругания, она жестоко страдала от случившегося с ней несчастья и
в
слезах проклинала Максима как давшего повод к тому, что произошло. (24) Конечно,
Максим был чрезвычайно огорчен этим происшествием и тотчас же принялся замышлять
нечто против василевса. Видя, что Аэций возымел исключительную силу, так как он
только что одержал победу над Аттилой{472}, вторгнувшимся с огромным войском
массагетов и других скифов в пределы Римской державы, он подумал, что Аэций
окажется препятствием в задуманном им деле. (25) Поразмыслив, он решил сначала
устранить Аэция, не придав никакого значения тому, что в нем была вся надежда
римлян.
(26) Так как все евнухи, окружавшие василевса, были расположены к нему, Максим
при
их посредстве убедил василевса, что Аэций готовит государственный переворот.
(27) И
только потому, что Аэций обладал силой и доблестью, а не на каком-либо другом
основании, Валентивиан приказал его убить. (28) Тогда один римлянин произнес
прославившую его замечательную фразу. Когда василевс спросил его, хорошо ли он
сделал для себя, убив Аэция, он ответил, что он не может знать, хорошо ли это
или нет, но
что очень хорошо знает, что василевс левой рукой отрубил себе правую.
(29) После смерти Аэция Аттила{473}, не имея равного себе противника,
беспрепятственно разорял всю Европу, и, подчинив себе оба царства, заставлял их
платить себе дань, и каждый год василевсы посылали ему деньги. (30) В то время
как
Аттила осадил Аквилею{474}, город большой и многолюднейший, расположенный на
берегу моря над Ионийским заливом, с ним произошел следующий счастливый случай.
(31) Не имея возможности взять этой крепости ни силой, ни каким-либо иным
способом,
он уже, говорят, хотел отказаться от осады, продолжавшейся весьма длительное
время, и
приказал войску со всей поспешностью готовиться к отступлению, чтобы на
следующий
день подняться отсюда с восходом солнца; (32) На другой день, когда поднималась
заря,
варвары, сняв осаду, начали готовиться к отходу, как вдруг увидели, что аист,
гнездо
которого, где он обычно кормил птенцов, располагалось на одной из башен
городских
стен, внезапно поднялся оттуда со своими детенышами. (33) Отец-аист летел, а его
маленькие аистята, еще не вполне оперившиеся, то летели рядом с ним, то сидели
на
спине отца. Так они улетели далеко от города. (34) Увидев это, Аттила, человек
очень
сообразительный и умевший истолковывать всякое явление, приказал войску
оставаться
на том же самом месте, сказав при этом, что птица никогда понапрасну не улетела
бы
отсюда со своими птенцами, если бы не предчувствовала, что с этим местом в
скором
времени случится что-то неладное. (35) И вот, говорят, войско варваров вновь
приступило
к осаде, а немного спустя та часть стены, где находилось гнездо аиста, безо
всякой
причины неожиданно рухнула, и врагам удалось в этом месте войти в город. Так
Аквилея
была взята штурмом. Вот что происходило у Аквилеи.
(36) Впоследствии Максим безо всякого труда убил василевса, захватил власть{475}
и
женился на Евдоксии против ее воли. Жена, с которой он жил раньше, умерла
незадолго
перед тем. И вот как-то, находясь с Евдоксией на ложе, он сказал ей, что все это
он
совершил из-за любви к ней. (37) Евдоксия, сердившаяся на Максима и раньше,
желавшая
отомстить за его преступление против Валентиниана, теперь от его слов еще
сильнее
вскипела на него гневом, и слова Максима, что из-за нее случилось это несчастие
с ее
мужем, побудили ее к заговору, (38) Как только наступил день, она отправила в
Карфаген
послание, прося Гизериха отомстить за Валентиниана, умерщвленного безбожным
человеком, недостойным ни его самого, ни его царского звания, и освободить ее,
терпящую бесчестие от тирана. (39) Она настойчиво твердила, что ему как другу и
союзнику, раз совершено столь великое преступление по отношению к царскому дому,
было бы недостойно и нечестиво не оказаться мстителем, Она считала, что из
Византия
ей нечего ждать помощи и отмщения, поскольку Феодосий уже окончил дни своей
жизни
и царство перенял Маркиан.
V. Гизерих, не по какой-либо иной причине, но только потому, что надеялся
получить
большие богатства{476}, с сильным флотом отплыл в Италию. Не встретив ни от кого
сопротивления, он вступил в Рим и занял дворец. (2) Максима, собиравшегося
бежать,
римляне умертвили, побив камнями. Они отрубили ему голову, разрубили его на
части и
разделили их между собой{477}. (3) Гизерих взял в плен Евдоксию с ее дочерьми от
Валентиниана, Евдокией и Плацидией и, нагрузив на корабли огромное количество
золота и иных царских сокровищ, отплыл в Карфаген, забрав из дворца и медь, и
все
остальное. (4) Он ограбил и храм Юпитера Капитолийского и снял с него половину
крыши. Эта крыша была сделана из лучшей меди и покрыта густым слоем золота,
представляя величественное и изумительное зрелище. (5) Из кораблей, что были у
Гизериха, один, который вез статуи, говорят, погиб, со всеми же остальными
вандалы
вошли благополучно в гавань Карфагена. (6) Евдокию Гизерих выдал замуж за своего
старшего сына Гонориха, вторую же дочь (она была женой Олибрия, знатнейшего
среди
римских сенаторов{478}) вместе с ее матерью Евдоксией, по требованию
василевса{479},
он отправил в Визaнтий. (7) Восточное же царство перешло к тому времени ко Льву,
возведенному на престол Аспаром, так как Маркиан уже скончался.
(8) Впоследствии Гизерих задумал следующее. Он велел срыть стены всех городов
Ливии,
кроме Карфагена, с той целью, чтобы ни сами ливийцы, став на сторону римлян, не
могли
бы, обладая этими укреплениями как своим оплотом, поднять против него восстание,
ни
посланвые василевсом войска не могли надеяться, что они и городом завладеют и,
поставив в нем свой гарнизон, будут досаждать вандалам. (9) Тогда казалось, что
это
решение очень хорошее и что оно навсегда упрочило благополучие вандалов, но
впоследствии, когда эти города, оказавшись неукрепленными, очень легко и безо
всякого
боя были взяты Велисарием, это вызвало немало насмешек в адрес Гизериха, и то,
что
казалось до тех пор мудрой предусмотрительностью, сочла неразумным поступком.
(10) С
изменением обстоятельств люди обычно меняют и свои мнения о совершенных ранее
действиях. (11) Из числа уцелевших ливийцев{480} всех, кто был знатен и богат,
вместе с
их землями и богатствами он в качестве рабов отдал своим сыновьям Гонориху и
Гензону.
Его младший сын Феодор уже умер, не оставив потомства ни мужского, ни женского
пола. (12) У прочих ливийцев он отнял их имения, очень большие и хорошие, и
распределил их между племенем вандалов, и поэтому эти земли с того времени и до
сих
пор называются наделами вандалов. (13) Прежним же владельцам имений пришлось
жить
в крайней бедности, хотя они оставались свободными и им дано было право и
передвигаться, и уходить, куда они хотят. (14) Со всех тех земель которые он
передал
своим детям в другим вандалам, Гизерих приказал не брать никаких налогов. (15)
Ту же
землю, которую он счел не слишком хорошей, он оставил прежним ее владельцам,
приказав вносить с нее в пользу государства такие налоги, что самим
собственникам
земли ничего не оставалось. (16) Многих изгоняли и убивали, так как на них
возводилось
много тяжких обвинений. (17) И самым серьезным проступком считалось сокрытие
собственных средств. Так ливийцы подверглись всякого рода несчастиям.
(18) Вандалов и аланов Гизерих разделил на отряды, поставив во главе каждого из
них не
менее восьмидесяти лохагов, которых он назвал хилиархами [тысячниками] создавая
таким образом впечатление, что на службе у него было до восьмидесяти тысяч
человек{481}. (19) Говорят, однако, что число вандалов и аланов в прежние
времена не
превышало пятидесяти тысяч. (20) Затем лишь благодаря рождению у них детей и
присоединению к ним других варваров они дошли до такого многолюдия. (21) Но
имена
аланов и других варваров, кроме маврусиев, были поглощены именем вандалов. (22)
Тогда
же, после смерти Валентиниана, Гизерих покорил себе маврусиев и каждый год с
наступлением весны совершал вторжения в Сицилию и Италию и там одни города
поработил, другие разрушил до основания и разграбил все; когда же страна
оказалась
лишенной и людей, и ценностей, он стал совершать набеги на области Восточного
царства. (23) Он подверг разграблению Иллирию, большую часть Пелопоннеса и
остальной Греции, а также прилегающие к ней острова. Затем он вновь возвращался
в
Сицилию и Италию, разорял и грабил одну область за другой. (24) Говорят, что
как-то,
когда Гизерих сел уже на корабль в Карфагенской гавани и паруса были подняты,
кормчий спросил его, против какого народа он велит плыть? (25) Тот в ответ
сказал, что,
разумеется, против тех, на кого прогневался Бог. Так безо всякого основания он
нападал
на.кого придется.
VI. Желая за все это отомстить вандалам, василевс Лев снарядил против них
войско.
Говорят, что численность этого войска доходила до ста тысяч человек. Собрав флот
со
всей восточной части моря, он проявил большую щедрость по отношению к солдатам и
морякам, боясь, как бы излишняя бережливость не помешала задуманному им плану
наказать варваров{482}. (2) Поэтому, говорят, он истратил тысячу триста
кентинариев.
Однако безрезультатно: не суждено было вандалам погибнуть во время этого похода.
Главнокомандующим в этой вовне он назначил Василиска{483}, брата жены своей
Верины, страстно желавшего добиться царского престола; он надеялся получить его
безо
всяких усилий, если приобретет дружбу Аспара. (3) Аспар, придерживавшийся
арианской
веры и не желавший от нее отказаться, не мог вступить на престол сам, но легко
мог
возвести на него другого; и казалось весьма вероятным, что он будет злоумышлять
против
василевса Льва, оскорбившего его. (4) Говорят, что Аспар боялся, как бы василевс
Лев,
победив вандалов, не утвердился очень крепко на престоле; поэтому он
неоднократно
просил Василиска пощадить вандалов и Гизериха.
(5) Между тем василевс Лев поставил царем Запада сенатора Анфимия{484},
выдающегося и богатством, и родовитостью с тем, чтобы он помог ему в войне
против
вандалов. (6) В то же время Гизерих хотел и усиленно просил, чтобы царский
престол был
передан Олибрию{485}, мужу дочери Валентиниана Плацидии, к которому он благодаря
родственным связям относился с расположением; когда же он потерпел в этом
неудачу,
его охватил еще больший гнев и он стал разорять всю землю василевса. (7) Был в
это
время в Далмации некто Марцеллиан{486}, один из близких людей Аэция, человек,
пользовавшийся большой известностью. Когда Аэций умер, как об этом было
рассказано,
он не счел нужным далее оказывать повиновение василевсу, но восстал против него,
побудив отложиться и всех других; сам он захватил власть над Далмацией,
поскольку
никто не осмелился прямо пойти на него войной. (8) Расточая этому Марцеллиану
много
любезностей, василевс Лёв привлек его на свою сторону и поручил ему напасть на
Сардинию, находившуюся под властью вандалов. Без особого труда изгнав оттуда
вандалов, он захватил там власть. (9) Между тем Ираклий{487}, посланный из
Византия в
Триполис в Ливии, победив в битве находившихся там вандалов, легко взял их
города и,
оставив корабли, по суше повел войско на Карфаген. Так складывалось здесь начало
этой
войны.
(10) Василиск со всем своим войском пристал к городку, отстоящему от Карфагена
не
менее чем на двести восемьдесят стадий. Здесь издревле находился храм Гермеса,
почему
это место и называлось Меркурий{488}: ибо так римляне называли Гермеса. Если бы
Василиск умышленно не замедлил своего движения, попытался бы прямо идти на
Карфаген, то он сразу же взял бы его и покорил бы вандалов, причем они и не
подумали
бы оказать ему какое-либо сопротивление: (11) до такой степени Гизериха охватил
страх
перед Львом как непобедимым василевсом, когда ему сообщили, что Сардиния и
Триполис захвачены, и когда он увидел флот Василиска, какого, говорят, у римлян
никогда раньше не было. Однако медлительность военачальника, возникшая либо от
трусости, либо от измены, помешала успеху. (12) Воспользовавшись оплошностью
Василиска, Гизерих сделал следующее: как можно лучше вооружив своих подданных,
он
посадил их на суда, а кроме того держал наготове другие - без людей, но очень
быстроходные. (13) В то же время, отправив к Василиску послов, он просил его
отложить
начало военных действий на пять дней, чтобы аа это время, посоветовавшись с
вандалами,
сделать то, что особенно желательно для василевса. (14) Говорят, что тайно от
войска
Василиска он послал ему большую сумму денег, чтобы купить перемирие. (15) Все
это он
предпринял в расчете на то, что за это время поднимется благоприятный для него
ветер,
как и оказалось на самом деле. (16) Василиск же, то ли исполняя обещанное
Аспару, то ли
используя благоприятный случай для приобретения денег, то ли потому, что так
показалось ему лучше, выполнил просьбу Гизериха и сидел спокойно в своем лагере,
выжидая попутного ветра для врагов{489}. (17) И как только для вандалов подул
попутный ветер, в ожидании которого они все время пребывали, они, подняв паруса
и взяв
на буксир суда без людей, которые, как я сказал раньше, были у них подготовлены,
поплыли на врагов. (18) Оказавшись вблизи них, они подожгли суда, которые они
вели с
собой, и когда ветер надул их паруса, пустили их на римский флот. (19) Так как
там было
огромное количество кораблей, то эти горящие суда, куда бы они ни попадали,
легко все
зажигали, быстро погибая вместе с теми, с которыми приходили в соприкосновение.
(20)
Поскольку огонь распространялся все дальше и дальше, то, естественно, смятение
охватило весь римский флот; крики смешивались с шумом ветра и треском пламени;
солдаты вместе с моряками, подбадривая друг друга, в беспорядке отталкивали
шестами
охваченные пламенем суда врагов и свои собственные, погибавшие друг от друга.
(21) Тут
и появились вандалы, тараня и топя корабли и захватывая убегавших солдат и их
оружие.
(22) В этом ужасном бою проявили мужество и римляне, особенно Иоанн, помощник
Василиска по командованию, совершенно не причастный к измене. (23) Когда его
корабль был окружен большой группой неприятелей, он, стоя на палубе, обращаясь
то в
ту, то в другую сторону, погубил большое число врагов; но увидев, что его
корабль уже
захвачен, спрыгнул с палубы в море во всем своем вооружении{490}. (24) Хотя
Гензон,
сын Гизериха, умолял его пощадить себя, давая ему всякие клятвы и обещая
неприкосновенность, он тем не менее бросился в море, крикнув только, что никогда
Иоанн не будет в руках собак. (25) Так окончилась эта война; Ираклий вернулся
домой,
Марцеллиан же был коварно убит одним из своих сотоварищей. (26) Прибыв в
Византии,
Василиск укрылся с мольбами в храме великого бога Христа (византийцы называют
этот
храм Софией), считая, что это наименование более всего подходит для Бога.
Благодаря
просьбам василисы Верины он иэбежал опасности, но уже был не в состоянии
достигнуть
престола, ради чего он все это и сделал. (27) Дело в том, что василевс Лев
незадолго до
этого убил во дворце Аспара и Ардавурия, так как у него было подозрение, что они
злоумышляют против него, собираясь его умертвить. Так шли тогда дела.
VII. Василевс Запада Анфимий умер, убитый зятем своим Рецимером, и царскую
власть
принял Олибрий, однако немного спустя та же судьба постигла и его. (2) В
Визaнтии
скончался Лев, и престол перешел также ко Льву, которому было всего только
несколько
дней{491}. Он был сыном Зинона и Ариадны{492}, дочери покойного Льва. (3) Его
соправителем был избран отец, но мальчик очень скоро окончил дни своей жизни.
(4) Тут
стоит упомянуть о Майориане{493}, который перед тем получил власть на Западе:
этот
Майориан превосходил своими достоинствами всех василевсов римлян, правивших на
Западе. Он не мог равнодушно отнестись к постигшему Ливию несчастию, но, собрав
против вандалов весьма значительное войско, стоял в Лигурии, собираясь вести это
войско против врагов. (5) Майориан был неутомим во всех трудах, в опасностях же
войны
был совершенно неустрашим. (6) Считая, что было бы полезным разузнать о силе
вандалов, характере Гизериха, а также о том, как относятся к ним маврусии и
ливийцы,
расположены они к ним или нет, он решил не поручать разузнать все это кому-либо
другому, а проверить своими собственными глазами, (7) Он отправился к Гизериху
под
видом царского посла, приняв вымышленное имя. Опасаясь быть узнанным и
подвергнуться поэтому какой-либо опасности и тем помешать намеченному
предприятию, он придумал следующее. (8) Свои волосы, которыми он славился, ибо
были
они такими золотистыми, что походили на чистое золото, он намазал специально
придуманной для этого краской, сумев превратить их на время в совершенно черные.
(9)
Когда он явился к Гизериху, варвар всячески старался его напугать и, обращаясь с
ним как
будто с другом, привел его в некое помещение, где у него было собрано всякое
оружие,
среди которого было немало превосходного. (10) И тут, говорят, оружие само собой
задвигалось и издало звук не тихий и не случайный; Гизерих решил, что произошло
землетрясение и, выйдя из помещения, стал спрашивать об атом землетрясении, но
так
как никто из посторонних не подтвердил его предположения, Гизерих решил, что то
было
большое чудо, но не мог решить, к чему его отнести. (11) Итак, Майориан,
выполнив
задуманное, вернулся в Лигурию и во главе пешего войска двинулся сухопутным
путем к
Геракловым столпам, намереваясь в этом месте перейти через пролив и дальше идти
прямо на Карфаген. (12) Получив об этом известия и догадавшись о хитром обмане
Майориана в истории с посольством, Гизерих впал в большой страх и стал
готовиться к
войне. (13) Римляне же, полагаясь на доблесть Майориана, питали огромную надежду
вернуть Ливию под свою власть. (14) Между тем Майориан заболел дизентерией и
умер;
он был милосердным к своим подданным, но страшным для своих врагов. (15)
Непот{494}, принявший после него царскую власть, прожил только несколько дней и
умер от болезни; после него Глицерий вступил на престол{495}, не испытал ту же
судьбу.
Затем в василевсы был возведен Август{496}. (16) До этого времени на Западе было
много и других царей; их имена я знаю, но считаю совершенно ненужным их
называть.
(17) После принятия власти им выпало на долю прожить совсем немного, и потому
они не
совершили ничего, что заслуживало бы рассказа. Таковы были дела на Запада.
(18) В Визaнтии Василиск, который не мог одолеть в себе стремления достичь
царской
власти, сделал попытку захватить престол и без большого труда овладел им, так
как Зинон
вместе с женой бежал в Исаврию, откуда он был родом{497}. (19) И вот когда он
властвовал уже год и восемь месяцев, практически все, особенно же дворцовые
воины,
возненавидели его из-за страшной скупости. (20) Узнав об этом, Зинон собрал
войско и
выступил против него. Василиск, в свою очередь, послал войско под начальством
Армата{498} с приказанием действовать и бороться против Зинона. (21) Когда они
расположились лагерем вблизи друг друга, Армат передал Зинону свое войско с
условием,
чтобы Зинон провозгласил его совсем маленького сына Василиска кесарем, а в
случае
своей смерти оставил бы его преемником престола. (22) В Византии Василиск,
покинутый всеми, бежал в тот же храм, что и прежде. Но Акакий, иерей города,
отдал его
в руки Зинону, обвинив его в безбожии, а также в том, что он, будучи сторонником
учения
Евтихия, произвел большую смуту и ввел много новшеств в христианское учение. И
это
была правда. (23) Зинон, вновь получив царскую власть и выполняя данное им
Армату
обещание, провозгласил его сына Василиска кесарем, но вскоре отнял у него это
почетное
звание, а Армата убил. (24) Василиска же вместе с детьми и женой он отправил в
Каппадокию, повелев им следовать туда зимой без хлеба и одежды, лишенными
всякого
ухода. (25) Страдая от холода и голода, они нашли утешение во взаимных объятиях
и
погибли, обнимая дорогие для них существа. Такое возмездие постигло Василиска за
все
содеянное им в жизни государства. Однако это случилось впоследствии.
(26) Между тем Гизерих, перехитрив, а затем и изгнав врагов, как мной рассказано
выше,
продолжал ничуть не меньше, если не больше грабить и опустошать римские пределы,
пока василевс Зинон не вступил с ним в соглашение и не заключил "вечный мир" с
условием, чтобы вандалы никогда не совершали враждебных действий по отношению к
римлянам и сами не претерпевали бы ничего подобного с их стороны{499}. Этот
договор
соблюдал со всей точностью и сам Зинон, и тот, кто после него унаследовал
царскую
власть - Анастасий. (27) Он сохранял свое действие и при василевсе Юстине. После
него
царский престол занял Юстиниан, приходившийся Юстину племянником. (28) При
Юстиниане началась эта война, как будет рассказано в дальнейшем. (29) Немного
времени спустя Гизерих, достигнув глубокой старости, умер. Он оставил завещание,
в
котором давал вандалам много разных советов и в частности, чтобы верховную
власть над
вандалами имел тот, кто, происходя из рода самого Гизериха по мужской линии,
окажется самым старшим по возрасту из всех его родственников{500}. (30) Со
времени
взятия вандалами Карфагена Гизерих правил ими тридцать девять лет и умер, как
мной
сказано.
VIII. Гонорих{501}, старший из его сыновей, принял власть над вандалами, так как
Гензон{502} еще раньше покинул здешний мир. В правление Гонориха у них. ни с кем
не
было войн кроме маврусиев. (2) Из страха перед Гизерихом этот народ держался
спокойно, но как только он перестал быть им помехой, они причинили много вреда
вандалам и сами испытали немало бед. (3) Гонорих был самым жестоким и
несправедливым гонителем христиан Ливии. (4) Оп принуждал их принимать арианскую
веру, если же обнаруживались не желающие подчиняться ему по доброй воле, тех он
сжигал живыми или предавал смерти разными другими способами; многим он велел
отрезать язык до самой гортани, они еще в мое время жили в Византии, пользуясь
сохранившимся у них голосом, не испытывая таким образом никакой неприятности от
подобного наказания. Только двое из них, поскольку вступили в сношение с
блудницами,
больше не были в состоянии говорить. (5) После восьми лет правления над
вандалами он
[Гонорих] умер от болезни, уже когда мавру сии, заселившие горный хребет
Аврасий,
отпали от вандалов и стали самостоятельными. Горы Аврасия находятся в Нумидии,
обращены к югу и расположены от Карфагена на расстоянии примерно тринадцати дней
пути; эти маврусии больше не были под властью вандалов, поскольку вандалы были
не в
состоянии вести с ними войну в этих горах, не имеющих дорог и крайне крутых.
(6) После смерти Гонориха власть над вандалами перешла к Гундамунду, сыну
Гензона,
внуку Гизериха, так как старшинство в роде Гизериха в это время принадлежало
ему. (7)
Этот Гундамунд много раз сражался с маврусиями и причинил немало страданий
христианам{503}. В середине двенадцатого года своего правления он заболел и
умер. (8)
Власть принял его брат Трасамунд{504}, очень красивый внешне и одаренный большой
осмотрительностью и великодушием. (9) Однако он вынуждал христиан менять свою
веру, не мучая их, как бывшие до него правители, но предлагая им за это почести,
высокие
должности и одаряя деньгами, а в том случае, если их не удавалось склонить к
этому, он
делал вид, что совершенно не знает, кто они такие. (10) Когда кто либо случайно
пли
умышленно совершал тяжкое преступление, он предлагал, в случае перемены веры, в
качестве награды не подвергать их наказанию за то, в чем они провинились. (11)
После
того как у него умерла жена, от которой он не имел ни мужского, ни женского
потомства,
он, стремясь как можно надежнее укрепить свою власть отправил послов к царю
готов
Теодориху{505}, прося у него в жены сестру его Амалафриду, у которой незадолго
перед
этим умер муж. (12) Теодорих послал ему и сестру, и тысячу знатных готов в
качестве ее
телохранителей, за которыми следовала еще и толпа их слуг в количестве примерно
пяти
тысяч боеспособных воинов{506}. (13) Кроме того, Теодорих подарил сестре один из
трех
мысов Сицилии, который называется Лилибеем; поэтому Трасамунд казался из всех
правивших вандалами до этих пор вождей самым сильным и могущественным. (14) И с
василевсом Анастасием он был в большой дружбе. В правление Трасамунда вандалам
выпало на долю потерпеть от маврусиев такое поражение, какого до тех пор они
никогда
еще не терпели.
(15) Над маврусиями, жившими около Триполиса, правил некто по имени Каваон,
испытанный в различного рода войнах и весьма проницательный [человек]. Когда ему
стало известно, что вандалы идут на него войной, он сделал следующее. (16)
Прежде
всего, он приказал своим подчиненным воздержаться от всякой несправедливости, а
также от питания, ведущего к распущенной неге, главным же образом от общения с
женщинами; затем он велел устроить два [укрепленных] лагеря: в одном из них он
сам
стал лагерем со всеми мужчинами, а в другой поместил женщин и пригрозил, что
смерть
будет наказанием тому, кто пойдет в женский лагерь. (17) После этого он отправил
в
Карфаген лазутчиков, поручив им следующее: если вандалы, двинувшись в поход,
осквернят какой-либо храм из тех, что почитают христиане, чтобы они только
наблюдали
за тем, что там делается; когда же вандалы уйдут оттуда, пусть они совершат по
отношению к этому храму обратное тому, что сделали вандалы перед тем, как уйти.
(18)
При этом, говорят, он добавил, что он не ведает того Бога, которому поклоняются
христиане, но, если он могуществен, как говорят, то он, естественнно, отомстит
оскорбителям его и защитит тех, кто ему служит. (19) Итак, лазутчики, придя в
Карфаген,
держались спокойно, наблюдая за приготовлениями вандалов; когда же их войско
двинулось к Триполису, они последовали за ним, надев на себя одежды бедняков.
(20)
Когда в первый день похода вандалы стали готовиться к ночлегу, они поставили в
христианские храмы своих лошадей, загнали туда других животных, и не было того
оскорбления и наглого поступка, которого бы они в своей необузданности и
распущенности не совершили: захваченных священнослужителей они били палками и
стегали по спине, приказывали им оказывать себе такие услуги, которые обычно
поручаются самым последним из рабов.
(21) Как только они ушли отсюда, лазутчики Каваона стали делать то, что им было
приказано: тотчас очистили храмы, с большим старанием убрали навоз и все
непристойное, что здесь находилось, зажгли все лампады, священнослужителей
приветствовали с почтением и всячески выказывали им расположение. (22) Раздав
деньги
нищим, сидевшим возле храмов, они, наконец, вновь последовали за войском
вандалов.
(23) И так в течение всего пути вандалы совершали свои бесчинства, а лазутчики
выполняли свою службу. (24) Когда они оказались недалеко от войска маврусиев,
лазутчики, обогнав врагов, дали знать Каваону, что по отношению к христианским
храмам
сделано вандалами и что ими, и как близко находится неприятель. (25) Услышав об
этом,
Каваон приготовился к нападению следующим образом: очертив в поле круг, где он
собирался возвести вал с палисадом, он в качестве укрепления поставил по кругу
наискось верблюдов, сделав глубину фронта приблизительно в двенадцать верблюдов.
(26) Детей, женщин и всех, кто был небоеспособен, вместе с ценностями он
поместил в
середине, а всему боеспособному люду он приказал находиться между ногами
животных,
прикрывшись щитами. (27) При виде этой фаланги маврусиев вандалы оказались в
недоумении, не зная, что им предпринять в данном случае: они не могли точно
метать ни
дротики, ни стрелы, не умели они идти в бой пешим строем, но были лишь
всадниками, в
бою пользовались копьями и мечами и потому были не в состоянии нанести врагам
урон
издали, а их кони, приходя в волнение от вида верблюдов, никак не шли против
врагов.
(28) Маврусии же, находившиеся в безопасном положении, посылали против них тучи
стрел и дротиков, без труда убивая их коней и их самих, и, так как их было
великое
множество и шли они густой толпой, вандалы обратились в бегство{507}. Маврусии
их
преследовали и многих убили, а некоторых взяли в плен; очень немного от этого
войска
вандалов вернулось домой. (29) Вот какое поражение пришлось испытать Трасамунду
от
маврусиев. Немного спустя он умер после двадцатисемилетнего правления вандалами.
IX. Власть над вандалами принял Ильдерих, сын Гонориха, сына Гизериха; он был
очень
доступен для своих подданных и в общем кроток, не притеснял ни храстиан{508}, ни
кого-либо другого, в военном отношении был слаб и даже не хотел, чтобы до его
слуха
доходили разговоры о войне. Поэтому в предпринимаемых вандалами походах
предводительствовал его племянник Оамер, искусный в военном деле: его называли
Ахиллесом вандалов{509}. (3) В правление этого Ильдериха вандалы были разбиты в
сражении маврусиями, жившими в Бизакии, вождем которых был Антала{510}; кроме
того случилось так, что из союзников и друзей Теодориха и готов, живших в
Италии, они
превратились во врагов. (4) Дело в том, что они заключили под стражу Амалафриду
и
истребили всех готов, возведя на них обвинение в стремлении произвести переворот
против вандалов и Ильдериха{511}. (5) Со стороны Теодориха не последовало
никакого
отмщения, так как он не считал себя достаточно сильным, чтобы, снарядив большой
флот,
двинуться походом на Ливию, а, кроме того, Ильдерих был ближайшим другом и
гостем
Юстиниана, который, еще не будучи василевсом, правил государством по своему
усмотрению, так как его дядя Юстин был очень стар и не очень опытен в
государственных
делах{512}. Юстиниан и Ильдерих обменивались ценными дарами.
(6) Был в роду Гизериха некто Гелимер{513}, сын Гилариса, сына Гензона, сына
Гизериха, достигший такого возраста, что уступал только Ильдериху. Поэтому можно
было предположить, что очень скоро ему удастся достигнуть престола. (7) В
военном деле
он считался среди своих современников исключительно сведущим, но в остальном был
человеком коварным, бессердечным и подлым, всегда готовым совершить переворот и
воспользоваться чужими богатствами. (8) Этот Гелимер, хотя и видел, что в
будущем
власть придет в его руки, не мог жить, как установлено законом. Присвоив себе
права
царской власти, он стремился и к самому сану, что было для него преждевременно;
хотя
Ильдерих но своей снисходительности многое ему позволял, он тем не менее не мог
больше сдерживать своих стремлений, но, привлекши на свою сторону знатных
вандалов,
убедил их отнять у Ильдериха царскую власть, как у человека невоинственного,
потерпевшего поражение от маврусиев и предающего василевсу Юстину державу
вандалов с тем, чтобы верховная власть не перешла к нему, Гелимеру, как
принадлежащему к другому дому (как коварно он исказил цель посольства,
отправленного
Ильдерихом в Византии), и передать власть над вандалами ему. Убежденные этими
доводами, они так и поступили. (9) Таким образом, захватив высшую власть, он
схватил
Ильдериха, правившего вандалами уже седьмой год, Оамера и его брата Евагея.
(10) Когда об этом услышал Юстиниан, достигший уже царской власти, он, отправив
в
Ливию к Гелимеру послов, написал следующее: "Ты поступаешь безбожно и противно
завещанию Гизериха, держа в заключении старика, твоего родственника и царя
вандалов
(в соответствии с волей Гизериха), силою захватив власть, хотя немного спустя ты
смог
бы получить ее по закону. (11) Не продолжай же дальше действовать преступно и не
заменяй имени царя прозвищем тирана, которое ты получил из-за того, что не
подождал
короткое время. (12) Но позволь ему, каждую минуту ожидающему смерти, сохранить
видимость верховной власти, а сам действуй во всем, как подобает правителю, и
только
подожди, когда в ходе времени и в соответствии с законом Гизериха ты обретешь и
наименование своей деятельности. (13) Если ты поступишь так, то и от Всемогущего
получишь милость, и от нас дружбу". Вот что гласило послание. (14) Гелимер,
ничего не
исполнив, отпустил послов, Оамера велел ослепить, а Ильдериха и Евагея велел
содержать в еще более строгом заключении, обвинив их в том, что они задумали
бежать в
Визaнтий. (15) Когда и об этом услышал василевс Юстиниан, он отправил второе
посольство с таким письмом: "Мы написали тебе первое письмо, не думая, что ты
поступишь совершенно обратно нашим советам. (16) Если тебе хочется приобрести
верховную власть так, как ты ее сейчас приобрел, получи с нею и то, что дает за
это
демон. (17) Ты же пошли к нам Ильдериха, слепого Оамера и его брата, чтобы они
получили утешение, какое могут иметь люди, лишенные власти или зрения. (18) Мы
не
потерпим, если ты этого не сделаешь. Нами руководит надежда, возлагаемая ими на
нашу
дружбу. (19) На преемника его власти мы пойдем не для того, чтобы воевать, но
чтобы по
возможности его наказать".
(20) Прочитав это письмо, Гелимер ответил следующими словами: "Царь Гелимер царю
Юстиниану. Не насилием захватил я власть, и ничего безбожного по отношению к
моим
родственникам мною не совершено. (21) Ильдериха, замыслившего совершить
переворот
против дома Гизериха, лишил власти вандальский народ; меня же призвало к власти
время согласно закону о праве старшинства. (22) Хорошо бы, чтобы каждый
занимался
управлением своей собственной страной и не брал на себя чужих забот. (23) Так
что и
тебе, имеющему собственное царство, не пристало вмешиваться в чужие дела. Если
ты
хочешь нарушить договор и идти против нас, мы встретим вас всеми силами, какие
только
у нас есть, призывая в свидетели клятвы, данные Зиноном, а от него ты принял
царство,
которым теперь владеешь". (24) Получив такое письмо, василевс Юстиниан, и раньше
полный гнева на Гелимера, теперь еще сильнее рассердился на него и решил его
наказать.
(25) Он задумал как можно скорее прекратить войну с персами и идти походом на
Ливию.
Поскольку он обладал способностью быстро составлять план и без колебания
приводить
его в исполнение, он тотчас же вызвал к себе Велисария,. являвшегося стратигом
Востока,
однако не для того, чтобы предупредить его или кого-либо другого о своем
намерении
назначить его командующим похода на Ливию, но под предлогом, что он снят с той
должности, которую он имел{514}. (26) Тотчас же был заключен мир с персами, как
мною было рассказано в прежних книгах.
X. Устроив наилучшим образом внутренние дела и отношения с персами, василевс
Юстиниан обратил все свое внимание на дела в Ливии. (2) Когда он объявил
государственным мужам, что намерен собрать войско против вандалов и Гелимера,
большинство их сразу отнеслось враждебно к этому плану и оплакивало его как
несчастье;
у них была свежа память о морском походе василевса Льва и о поражении Василиска;
они
наизусть перечислили, сколько тогда погибло солдат, сколько денег потеряла
казна. (3)
Особенно печалились и горевали, полные забот, эпарх двора, которого римляне
называют
претором{515}, и управитель казначейства, равно и все другие на которых был
возложен
сбор государственных или царских доходов, предвидя, что им придется доставить на
военные расходы огромные суммы и что не будет для них ни снисхождения, ни
отсрочек.
(4) Из военачальников же каждый, кто думал, что ему придется командовать в этом
походе, был охвачен страхом, ужасаясь огромной опасности стать, если им будет
суждено
спастись от бедствий морского пути, лагерем во вражеской земле, и, высадившись с
кораблей, сражаться с силами огромного и могущественного царства. (5) И солдаты,
только что вернувшиеся с долгой и трудной войны и еще не насладившиеся вполне
радостями домашней жизни, были в отчаянии как потому, что их ведут на морское
сражение, о чем они раньше даже слыхом не слыхивали, так и потому, что их
посылают от
пределов Востока к крайнему Западу на тяжелую войну с вандалами и маврусиями.
(6)
Что же касается остальных, как это бывает при большом стечении народа, они
хотели
быть свидетелями новых приключений, хотя и сопряженных с опасностями для других.
(7) Но никто не отважился сказать василевсу что-либо в предостережение от этого
похода, кроме эпарха двора Иоанна Каппадокийского. Это был человек наиболее
смелый
и сведущий из всех своих современников. (8) В то время как другие молча
оплакивали
роковые обстоятельства, Иоанн, выступив перед василевсом, сказал следующее:
"Уверенность, о василевс, в твоем милостивом обращении со своими подданными дает
мне смелость открыто сказать, что могло бы принести пользу твоему правлению,
даже
если то, что будет сказано или сделано, не покажется тебе приятным. (9) Твоя
мудрость
так умеет сочетать самодержавную власть со справедливостью, что ты не считаешь
преданным себе и заботливо охраняющим твои деяния того. кто во всем угождает
тебе, и
не питаешь гнева к тому, кто противоречит тебе, но, взвешивая все единственно
ясным
разумом, ты часто нам доказываешь, что безопасно для нас восстать против твоих
решений. (10) Руководствуясь этим, о василевс, я явился на этот совет с целью
предоставить тебе соображение, которое, может быть, сейчас, если тому суждено,
вызовет
у тебя неудовольствие, но покажет совершенно ясно мою преданность тебе, в чем ты
сам
будешь мне свидетелем. (11) Если ты, нс прислушавшись к моим словам, начнешь
войну с
вандалами, и эта война затянется, то мои предостережения придется тебе одобрить.
(12)
Если же у тебя есть уверенность, что ты одолеешь врагов, то, конечно, ты можешь
не
щадить людей, тратить огромное количество денег и во имя этой войны выносить
всякие
труды, так как победа покрывает все страдания войны. (13) Но если все это
находится в
руках Божьих и, если мы, основываясь на примерах прошлого, поневоле боимся
крайностей войны, то не лучше ли предпочесть спокойствие опасностям борьбы? (14)
Ты
намереваешься воевать с Карфагеном, до которого, если идти сухим путем по
материку,
сто сорок дней пути, а если плыть по морю, надо отправиться на самый край его,
пересекая все во'дное пространство. Поэтому если что-то случится с войском,
гонцу с
известием потребуется целый год, чтобы добраться сюда. (15) Допустим, что ты
победишь
врагов, но закрепить за собой обладание Ливией ты не сможешь, пока Сицилия и
Италия
находятся под властью других. (16) И если, о василевс, после расторжения тобой
мира
произойдет с тобой неудача, то всю опасность и бедствия ты навлечешь на нашу
землю.
Одним словом, от победы тебе не будет никакой пользы, а всякое изменение судьбы
в
худшую сторону принесет бедствие теперешнему счастливому положению. (17) Прежде
чем приступить к делу, следует хорошо обо всем подумать. Для попавших в беду нет
смысла в раскаянии, между тем как переменить решение до наступления тяжелых
времен
неопасно. Итак, выгоднее всего будет воспользоваться как следует тем, что в
данный
момент является благоприятным".
(18) Так сказал Иоанн. Василевс прислушался к его словам и сдержал свое
стремление к
войне. Но тут с Востока прибыл один из священнослужителей, которых называют
епископами, и сказал, что он хочет получить возможность беседовать с василевсом.
(19)
Представ перед тем, он сказал, что Бог в сновидении приказал ему явиться к
василевсу и
упрекнуть его, что, решившись освободить христиан Ливии от тиранов, он безо
всякого
основания испугался. (20) "Я, - сказал он, - буду ему помощником в этой войне и
сделаю его владыкой Ливии"{516}. (21) Услышав это, василевс уже не мог сдержать
своих помыслов; он стал собирать войско и флот, готовить оружие и продовольствие
и
приказал Велисарию быть готовым к отправлению в Ливию в качестве
главнокомандующего. (22) В это время в Триполисе один из местных жителей,
Пуденций,
побудил горожан отпасть от вандалов. Отправив к василевсу своих людей, он просил
прислать ему войско. (23) Он сказал, что безо всякого труда можно приобрести эту
область. Василевс послал к нему архонта Таттимута и небольшое войско. (24)
Соединившись с этим войском и воспользовавшись отсутствием вандалов, Пуденций
захватил эту область и подчинил ее василевсу. Гелимер хотел наказать Пуденция,
но вот
какое обстоятельство помешало ему и этом.
(25) Среди рабов Гелимера был некто Года, по происхождению гот, смелый,
энергичный
и физически очень сильный. Казалось, он был очень предан интересам своего
господина.
(26) Этому Годе Гелимер поручил остров Сардинию как для того, чтобы охранять ее,
так
и для того, чтобы собирать ежегодную дань. (27) Но он не сумел пережить
посланного
судьбой счастья, душа его не выдержала, он попытался захватить власть, и не
только не
считал нужным отправлять ежегодную дань, но весь этот остров он отнял у вандалов
и
завладел им. (28) И когда он услышал, что василевс Юстиниан собирается идти
походом
против Ливии и Гелимера, он написал ему следующее: (29) "Не под влиянием
необдуманного порыва и не потому, что я испытал от своего господина оскорбление,
я
решился на отпадение, а потому, что увидал, сколь велика его жестокость по
отношению
к родственникам и подданным; я по доброй воле не захотел быть участником его
бесчеловечных поступков. (30) Лучше служить государю справедливому, законному,
чем
тирану, приказывающему совершать беззакония. (31) Согласись же содействовать мне
в
моем стремлении и прислать мне войско, чтобы у меня было достаточно сил
защищаться
от нападения". (32) Василевс получил это послание с радостью и отправил к нему
послом
Евлогия с письмом, где он хвалил Году за его разумное решение и его ревность к
справедливости; он обещал ему содействие, намереваясь дать солдат и стратига,
который
вместе с ним будет охранять остров и сможет помочь ему в других отношениях так,
чтобы
со стороны вандалов он не испытал никаких неприятностей. (33) Прибыв на остров
Сардинию, Евлогий обнаружил, что Года принял имя царя и внешние знаки власти, а
также окружил себя телохранителями. (34) Когда он прочел письмо василевса, он
сказал,
что желательно, чтобы в знак союза к нему прибыли солдаты, а в военачальнике он
совершенно не нуждается. Написав то же самое василевсу, он отослал с этим
письмом
Евлогия.
XI. Василеве, еще не зная об этом письме, стал готовить для совместной с Годой
охраны
острова четыреста воинов во главе с архонтом Кириллом. (2) Наряду с этим шло
приготовление и войска против Карфагена - десяти тысяч пеших и пяти тысяч
всадников, набранных из регулярных солдат и из федератов{517}. (3) В прежнее
время к
федератам причислялись только те из варваров, которые не находились в подчинении
у
римлян, поскольку не были ими побеждены, но пришли к ним, чтобы жить в
государстве
на равных с римлянами правах. (4) Словом "федера" римляне называют договор о
мире,
заключенный с врагами, теперь же всех стало можно называть этим именем, так как
с
течением времени теряется точность приложенных к чему-либо названий, и поскольку
условия жизни и дела меняются в том направлении, в каком угодно людям, они
обращают
мало внимания на ранее данные ими названия. (5) Командующие федератами были
Дорофей, стратиг войск в Армении{518}, и Соломон, который помогал в войске
Велисарию (римляне называют такого человека доместиком{519}).
(6) Этот Соломон был евнухом, он лишился срамных мест не по злому умыслу какогото
человека, но по какой-то случайности, когда был еще в пеленках. Кроме того, были
еще
Кипрпан, Валериан{520}, Мартин{521}, Алфия, Иоанн, Маркелл и Кирилл, о котором я
упоминал раньше{522}. (7) Конницей командовали Руфин и Эган{523}, принадлежавшие
к дому Велисария, Варват и Папп; пехотой - Феодор, которому было прозвище Ктеан,
Терентий, Заид, Маркиан и Сарапис. (8) Иоанн, бывший родом из Эпидамна, который
теперь называется Диррахий, был поставлен во главе всех начальников пеших войск.
(9)
Из всех них один Соломон был родом с Востока, с самых крайних пределов Римской
державы, где теперь находится город Дара; Эган был родом из массагетов, которых
теперь
называют гуннами. (10) Остальные полководцы почти все происходили из Фракии.
(11) За
ними следовало четыреста герулов, которыми командовал Фара{524}, и
приблизительно
шестьсот союзных варваров из племени массагетов, все - конные стрелки. (12) Ими
командовали Синний и Вала, весьма одаренные храбростью и твердостью характера.
(13)
Для этого войска потребовалось пятьсот кораблей; из них ни один не поднимал
больше
пятидесяти тысяч медимнов, но и не меньше трех тысяч. (14) На этих кораблях
плыли
тридцать тысяч моряков, по большей части египтяне и ионяне, а также и киликийцы.
Начальником над всеми этими кораблями был назначен один - Калоним из
Александрии. (15) Были у них и длинные корабли, приспособленные для морского
боя, в
количестве девяноста двух; у них было по одному ряду весел и сверху они имели
крышу,
чтобы находившиеся тут гребцы не поражались стрелами врагов. (16) Нынешние люди
называют эти суда дромонами{525}, ибо они могут плыть очень быстро. На этих
судах
было две тысячи византийцев, одновременно и гребцы, в воины; и не было на них пн
одного лишнего человека. (17) Был послан с пимп и Архелай, имевший сан патрикпя
и
бывший уже эпархом двора в Визaнтии и Иллирии{526}; тогда он был назначен
эиархом
войска: так называется заведующий расходами армии. (18) Главнокомандующим над
всем
василевс поставил Велисария, вновь возглавлявшего войско Востока. (19) За ним
следовало много копьеносцев и щитоносцев; все это были люда, хорошо знавшие
военное
дело и испытанные в боях. (20) Василевс вручил ему грамоту, которая давала ему
право
поступать, как он сочтет нужным, и все его действия получали такую же силу, как
совершенные самим василевсом. Таким образом, эта грамота давала ему права
царской
власти. (21) Велисарий был родом из Германии, которая расположена между Фракией
и
Иллирией. Таковы были тогда дела.
(22) Лишенный Триполиса Пуденцием, а Сардинии - Годой, Гелимер испытывал мало
надежды вернуть Триполис, поскольку тот находился далеко от его владений, да и
римляне уже начали оказывать содействие отпавшим, а тотчас начинать войну с
римлянами ов считал для себя совсем невыгодным; поэтому он решил ускорить свое
нападение на остров, пока сюда не явилось вспомогательное войско от василевса.
(23)
Отобрав пять тысяч вандалов и дав им сто двадцать самых быстроходных и крепких
кораблей, он послал их в Сардинию под предводительством своего брата Цазона.
(24) И
так они отплыли, полные воодушевления и гнева против Годы и Сардинии. Василевс
же
Юстиниан отправил вперед Валериана и Мартина, чтобы они приняли другое войско,
которое находилось на Пелопоннесе. (25) Когда они уже были на кораблях, василевс
вспомнил, что он хотел им кое-что поручить, он хотел сказать им об этом раньше,
но
охватившие его ум заботы о других делах заслонили это намеренно. (26) Итак, он
послал
за ними, чтобы сказать то, что желал, но подумав, решил, что, если он
приостановит их
отправление, то это может оказаться для них дурным предзнаменование. (27)
Поэтому он
послал к ним нескольких человек, запретив им возвращаться или сходить
с'кораблей. (28)
Когда посланники приблизились к кораблям, они с большим криком и шумом
возвестили
им, чтобы они ни в коем случае не возвращались к василевсу. Это показалось
присутствующим плохим предзнаменованием: они подумали, что никто из тех, кто
находится на кораблях, не вернется из Ливии в Византии. (29) Ибо помимо
неблагоприятного предзнаменования василевс невольно произнес и проклятие в их
адрес,
так что они начали подозревать, что не вернутся. Если бы кто захотел отнести
этот случай
к архонтам Валериану и Мартину, он понял бы, что его мнение ошибочно. (30) Но
среди
копьеносцев Мартина был некто Стоца{527}, которому суждено было стать врагом
василевса, учинить тиранию и уж, конечно, менее всего возвратиться в Византии;
на него,
можно предположить, божество и перенесло это слово проклятия. (31) Так ли надо
это
толковать или иначе, я предоставляю каждому судить, как он хочет. Я же перехожу
к
рассказу о том, как отправился в поход военачальник Велисарий и его войско.
XII. Шел уже седьмой год единодержавного правления василевса Юстиниана, когда
примерно во время летнего солнцеворота{528} он повелел кораблю стратига пристать
к
берегу там, где находится царский дворец. (2) Сюда прибыл архиерей города
Епифаний{529}, прочтя, как полагается, молитвы. Одного из воинов, недавно
крещенного
и принявшего имя христианина{530}, он ввел на корабль. Так отплывал военачальник
Велисарий и его жена Антонина{531}. (3) Вместе с ними был и Прокопий, описавший
эти события. Вначале он очень страшился опасностей этой войны, но затем увидел
сон,
который его ободрил и побудил стремиться к этому походу. (4) Ему снилось, что он
находится в доме Велисария. Один из служителей, войдя, сообщил, что пришли
какие-то
люди, принесшие дары. Велисарий велел ему посмотреть, что это за дары. Выйдя во
внутренний двор, он увидел людей, которые принесли на своих плечах землю с
цветами.
(5) Он ввел их в дом и велел сложить землю, которую они несли, в портике; явился
Велисарий со своими копьеносцами, возлег на эту землю и начал есть цветы; и
другим он
повелел делать то же самое, п им, расположившимся на этой земле, как на какомнибудь
ложе, и вкушающим цветы, эта пища показалась очень лакомой. Таково было
Книга вторая (4)
Увидев, что все вандалы собрались вместе, Гелимер повел свое войско на Карфаген.
(2)
Оказавшись поблизости от него, они разрушили водопровод, замечательное
сооружение,
по которому шла вода в город; простояв там некоторое время лагерем, они
удалились, так
как никто из неприятелей не выступил против них. (3) Бродя по тамошним местам,
они
стерегли дороги, полагая, что таким образом они осаждают Карфаген; при этом они
не
совершали грабежей и не опустошали земли, но заботились о ней, считая ее как бы
своей.
(4) В то же время они питали надежду на измену со стороны как самих карфагенян,
так и
римских солдат, исповедовавших арианскую веру{570}. (5) Они послали и к
предводителям гуннов с обещанием, что они увидят со стороны вандалов много
хорошего,
и просили их стать им друзьями и союзниками. (6) Гунны и раньше не обнаруживали
большой преданности делу римлян, так как прибыли к ним союзниками не по доброй
воле (они не раз говорили, что римский стратиг Петр{571} дал им клятву и таким
образом заманил в Визaнтий, впоследствии же сам ее нарушил). Поэтому они охотно
внимали речам вандалов и соглашались вместе с ними обратить оружие против
римского
войска, когда примут участие в сражении. (7) Обо всем этом Велисарий подозревал
(он
получил эти сведения от перебежчиков), но, поскольку круг городских укреплений
не был
еще полностью завершен, он считал, что в данное время римлянам выступать против
врагов преждевременно и приводил все внутри города в как можно больший порядок.
(8)
А одного карфагенянина по имени Лавр, уличенного в измене и разоблаченного его
домашним секретарем, он посадил на кол на одном из холмов перед городом,
вследствие
чего другие пришли в ужас и воздержались от попытки измены. (9) Что же касается
массагетов, то ежедневными подарками, угощением и всякого рода лестью он склонил
их
к тому, чтобы они рассказали ему об обещаниях Гелимера, если они предадут во
время
сражения. (10) И варвары признались, что у них нет никакой охоты принимать
участие в
битве; они говорили, что боятся, как бы после победы над вандалами римляне не
отказались отправить их назад в их родные места, принудив их состариться здесь в
Ливии
и окончить тут свои дни; да и что касается добычи, у них большое сомнение, как
бы
римляне не отняли ее у них. (11) Тогда Велисарий дал им твердые заверения, что,
если
вандалы будут побеждены в войне, он тотчас же возвратит их домой со всеми
пожитками
и захваченной добычей. На этих условиях он получил от них клятвенное обещание,
что
они со всем рвением до самого конца будут помогать римлянам в войне.
(12) Когда все было приведено в полный порядок и стены завершены, Велисарий,
созвав
все свое войско, рек следующее: (13) "Не знаю, римляне, нужно ли обращаться со
словами
увещания к вам, недавно одержавшим над врагами столь блестящую победу, что
благодаря
вашей доблести и этот Карфаген, и вся Ливия оказались в вашей власти, ибо
совершенно
излишне словами побуждать вас к доблести, поскольку мысли победителей меньше
всего
склонны к слабости. (14) Я лишь считаю уместным напомнить вам: если теперь вы
будете
действовать храбро, оставаясь похожими на самих себя, то для вандалов быстро
придет
конец надеждам, у вас же отпадет надобность воевать. (15) Итак, вне сомнений, вы
выступите в предстоящее сражение с большой решимостью. Сладко людям, когда они
видят завершение своего труда. И пусть никто из вас не подсчитывает численности
этой
толпы вандалов. (16) Война обычно решается не числом людей, не ростом их, но
душевной доблестью. Прежде всего я хотел бы, чтобы вами овладело чувство
уважения к
себе - этот результат совершенных подвигов. (17) Позорно человеку, имеющему
разум,
быть хуже, чем он есть на самом деле, и в глазах людей считаться недостойным
своей
природной доблести. Что же касается врагов, то я убежден, что страх и память о
понесенных несчастиях заставят их быть трусливыми; страх будет пугать их тем,
что было,
воспоминание же отнимет надежду на то, что дело улучшится. (18) Злая судьба
тотчас
порабощает мысли того, кто подпал под ее .власть. А то, что теперь у нас борьба
идет за
нечто более важное, чем раньше, я вам сейчас докажу. (19) В предыдущей битве,
если бы
дела наши пошли плохо, опасность заключалась бы в том, что мы не захватили бы
чужой
земли; теперь же, если мы не победим в сражении, мы потеряем свою. (20)
Насколько
легче ничего не приобрести, чем лишиться того, что имеешь, настолько наше
беспокойство теперь, в столь важный для нас момент, сильнее, чем было раньше.
(21)
Если прежде нам удалось выиграть битву при отсутствии пехоты, теперь, с Божьей
помощью, идя на бой со всем войском, я надеюсь одержать победу над главными
силами
врага и овладеть его лагерем. (22) Имея уже, можно сказать, в руках исход войны,
не
откладывайте его из-за небрежности, чтобы вам не пришлось потом искать
ускользнувший от вас благоприятный случай. (23) Отложенная на более поздний срок
судьба войны не всегда предоставляет такой исход, какой соответствует условиям
данного
времени, особенно если война затягивается по воле тех, кому она исключительно
благоволит. (24) Те, кто упускают представляющийся им благоприятный случай,
обычно
навлекают на себя Божье возмездие. Если же кто-нибудь думает, что враги, видя
жен
своих и детей и все самое для себя дорогое в наших руках, вдруг воспрянут духом
и
проявят в этот опасный миг отвагу выше своих сил, тот судит неверно. (25) Ибо
гнев,
чрезмерно возникающий в душе из-за самого дорогого, обычно подрывает ту силу,
которая есть у людей, и не дает им как должно пользоваться обстоятельствами.
Приняв
все это во внимание, вам следует с большим презрением идти на врагов".
II. Произнеся такие слова, Велисарий в тот же день выслал вперед всех всадников,
кроме
пятисот, а щитоносцев и знамя, которое римляне называют "бандум"{572} он поручил
Иоанну Армянину, приказав, если представится случай, вести перестрелку. (2) Сам
он на
следующий день последовал за ним с пешим войском и с пятьюстами всадниками. (3)
Массагеты же, посоветовавшись между собою, решили делать вид, что они честно
держатся своего обещания, данного как Гелимеру, так и Велисарию, но сражения на
стороне римлян не начинать, и до выяснения дела не нападать на вандалов; когда
же
положение того или другого войска окажется плохим, тогда вместе с победителями
напасть и преследовать побежденных. Вот каково было тогда решение варваров. (4)
Римское войско застало вандалов ставшими лагерем у Трикамара{573}, отстоявшего
от
Карфагена на расстоянии ста сорока стадий. (5) Там, находясь друг от друга на
большом
расстоянии, войска провели ночь. Когда была уже глубокая ночь, лагерю римлян
явилось
следующее знамение. (6) На остриях их копий возникло яркое пламя, и им казалось,
что
сильным огнем охвачены сами копья. Это чудо явилось не многим, но тех, кто его
видел,
оно поразило страхом, поскольку они не знали, как его истолковать. (7) Такое же
чудо
явилось римлянам в Италии много времени спустя. Но тогда, уже наученные опытом,
они
были убеждены, что это знамение победы. Когда же, как сказано, это произошло
впервые,
они были поражены и в великом страхе провели ночь.
(8) На следующий день Гелимер, приказав вандалам оставить детей, женщин и все
драгоценности в центре лагеря, за валом, где иного укрепления не было, созвал
всех их и
сказал следующее: (9) "Не за славу теперь, вандалы, идет у нас борьба, и дело не
только в
потере власти; если бы мы, добровольно став трусами и отказавшись от всего
этого, могли
бы спокойно жить, сидя у себя дома и пользуясь своим достоянием! (10) Но вы,
воистину,
сами видите, что наши дела дошли до такого часа в судьбе своей, что если мы не
победим
врагов, то, погибая сами, оставим их владыками наших детей и жен, всей этой
страны и
всех богатств, а если кто из нас останется в живых, тому суждено будет стать
рабом и
испытывать все последствия этого. (11) Но если мы победим в войне наших врагов,
то,
оставшись в живых, будем пользоваться всеми благами жизни; если же со славой
уйдем из
жизни, то детям своим и женам оставим все блага счастливого существования, имени
же
вандалов дадим возможность оставаться вечно славным, а за народом сохраним
навечно
власть. (12) Если кому-либо другому и приходилось сражаться из-за своего
существования, то все же никто больше нас не понимает, что, идя на бой, мы несем
в себе
надежду на спасение всему, чем мы обладаем. (13) Не за тела наши надо бороться,
и
опасность теперь не в том, что можно умереть, а в том, чтобы не дать врагам
победить
себя: если мы не одержим победы, то лучше всего нам умереть. (14) И поскольку
положение таково, пусть никто из вандалов не проявит слабости в решимости, пусть
не
заботится о своем теле; стыдясь несчастий после поражения, пусть предпочтет
славный
уход из жизни. (15) Кто стыдится позора, тот никогда не боится опасности. Не
вспоминайте о прежней, неудачной для нас битве. (16) Мы были побеждены не
потому,
что сами были плохи, но понесли поражение из-за того, что столкнулись с
противодействием судьбы. Ее течение, однако, обычно не движется в одном и том же
направлении: она, как правило, любит каждый день менять свой ход. (17) К тому же
мы
можем с гордостью сказать, что мы выше врагов по храбрости и намного превосходим
их
числом. (18) Думаю, нас раз в десять больше. Я прибавлю еще то многое и великое,
что
теперь особенно должно побудить нас к доблести: славу наших предков и переданную
нам ими власть. (19) От позора недостойных потомков первая тускнеет, а вторая
нас, как
не заслуживших ее, твердо решила покинуть. (20) Я уже молчу о стенаниях этих
женщин,
о слезах наших детей; страдая за них, как вы видите, я не могу больше продолжать
речь.
(21) Закончу только одним: не будет нам возврата к этим драгоценнейшим для нас
существам, если мы не одолеем врагов. (22) Помня об этом, будьте же храбрыми
мужами
и не постыдите славы Гизериха".
(23) После этого Гелимер велел своему брату Цазону обратиться с особым
увещеванием к
тем вандалам, которые вместе с ним прибыли из Сардинии. (24) Собрав их недалеко
от
лагеря, Цазон сказал им следующее:
"Соратники по оружию! Вы только что слышали речь царя, в которой он говорил, изза
чего всем вандалам предстоит борьба; вам же надо равняться не только на
остальных, но
прежде всего на самих себя. (25) Недавно вам, боровшимся за владычество, на долю
выпала победа, и власти вандалов вы покорили целый остров; поэтому теперь вы
должны
показать еще больший пример доблести. (26) Ибо у кого перед глазами опасность
потери
самого великого для себя, те по необходимости должны проявить и величайшую
отвагу
против врагов. Борющиеся за власть, в случае, если окажутся побеждены, самого
необходимого не теряют. (27) Для тех же, кому предстоит борьба за то, чем они
обладают,
вся жизнь вообще зависит от исхода войны; ибо, если в настоящее время вы
проявите
храбрость, то закрепите за собой в общем мнении дело вашей доблести -
уничтожение
тирана Годы; оказавшись же слабыми, вы лишитесь славы и за бывшие подвиги, как
не
заслуженной вами. (28) Кроме того, в этой битве вы должны показать себя лучше
других
вандалов. (29) Потерпевших поражение испытанная ими судьба поражает страхом; те
же,
кто ни в чем не имел неудач, идут в бой с непоколебимой уверенностью. (30) И,
думаю,
правильно будет сказать, что, если мы победим, то большая часть победы будет
приписана вам, и все назовут вас спасителями вандальского народа. (31) Имевшие
прежде
успех, сражаясь вместе с теми, кто ранее потерпел поражение, естественно,
приписывают
себе поворот судьбы в лучшую сторону. (32) Итак, принимая во внимание все это,
вы
должны, говорю я, всем этим громко рыдающим детям и женщинам велеть воспрянуть
духом и молить Бога о помощи, а сами вы должны смело идти на врага и в этой
битве для
наших соплеменников быть передовыми бойцами"{574}.
III. Произнеся такие побуждающие к сражению речи, Гелимер и Цазон стали выводить
на
бой вандалов, и приблизительно во время завтрака, сверх ожидания римлян, занятых
приготовлением себе пищи, они явились и выстроились вдоль берега реки с
намерением
вступить в сражение. (2) Река, протекающая здесь, хотя и не пересыхает, но
настолько
ничтожно ее течение, что она от живших там людей не получила никакого имени, но
называлась просто потоком. (3) Приготовившись, как позволили обстоятельства,
римляне
стали переходить на другой берег этой реки и развернули свой боевой строй
следующим
образом: (4) левое крыло занимали Мартин, Валериан, Иоанн, Киприан, Алфия,
Маркелл
и все архонты федератов; на правом крыле находились Папп, Варват и Эган, а также
все
предводители конных отрядов. (5) В центре был поставлен Иоанн, имея при себе
щитоносцев и копьеносцев Велисария, а также войсковое знамя. (6) Сюда вовремя
прибыл
и Велисарий с пятьюстами всадниками, покинув медленно продвигавшуюся сзади
пехоту.
(7) Гунны же все выстроились в другом месте, они и прежде имели обыкновение не
смешиваться с римским войском, а тогда, имея намерение, о котором сказано выше,
они
не захотели становиться в ряд с остальными силами. Вот каков был боевой строй у
римлян. (8) И то, и другое крыло войска вандалов занимали тысячники, каждый
командуя
своим отрядом, в центре же находился Цазон, брат Гелимера, в тылу выстроилось
войско
маврусиев. (9) Сам Гелимер объезжал все ряды, отдавая приказания и возбуждая
смелость. Еще раньше всем вандалам был отдан приказ не пользоваться в этом бою
ни
копьями, ни другим метательным оружием, а полагаться только на мечи.
(10) Прошло немало времени, и поскольку никто не начинал сражения, Иоанн, с
согласия
Велисария, отобрав немногих из своего окружения, перешел реку и напал на центр
неприятеля. Цазон, встретив их здесь встречным ударом, начал их преследовать.
(11)
Римляне, отступая, вернулись к своему войску, вандалы же, в своем преследовании
дойдя
до реки, не решились перейти ее. (12) Вновь взяв большое число щитоносцев
Велисария,
Иоанн вапал на отряд, окружавший Цазона, и, вновь отраженный оттуда, ушел к
римскому
войску. (13) И в третий раз, взяв с собой почти всех копьеносцев и щитоносцев
Велисария
и захватив войсковое знамя, Иоанн совершил нападение с громким криком и шумом.
(14)
Так как варвары мужественно сопротивлялись, пуская в ход только мечи, то
завязалась
жестокая битва и многие лучшие вандалы были убиты, в том числе сам Цазон, брат
Гелимера. (15) Тогда все римское войско пришло в движение и, перейдя реку,
напало на
врагов; начиная с центра, оно великолепным образом обратило врагов в бегство,
ибо
каждая из войсковых частей без труда обращала в бегство стоявших против нее.
(16) Видя
это, массагеты, согласно бывшему у'них уговору, начали преследовать вандалов
вместе с
римским войском. Преследование, однако, было непродолжительным. (17) Вандалы,
спешно вернувшись в свой лагерь, держались спокойно; римляне же, не считая, что
они
достаточно сильны, чтобы вести с ними бой на валу, ограбив трупы врагов, на
которых
они находили золото, удалились в свой собственный лагерь. (18) В этом сражении
было
убито из римлян менее пятидесяти, а из вандалов приблизительно восемьсот.
(19) Когда прибыла пехота, Велисарий поздно вечером со всей поспешностью
отправился
вперед, двинувшись со всем войском на лагерь вандалов. (20) Гелимер, узнав, что
Велисарий со всей пехотой и остальным войском направился против него и вот-вот
будет
здесь, никому ничего не сказав и не сделав никаких распоряжений, вскочил на коня
и
обратился в бегство по дороге, ведшей к нумидийцам. (21) За ним последовали его
родственники и немного слуг, перепуганные и держащие в секрете, что происходит.
(22)
Некоторое время вандалам оставалось неизвестно, что Гелимер бежал; когда же все
узнали, что он исчез, а враги оказались уже на виду, вот тогда-то зашумели
мужчины,
закричали дети, подняли плач женщины. (23) Никому не было дела до находившихся
здесь
сокровищ, никто не заботился о плачущих любимых существах, но всякий старался
бежать
безо всякого порядка, кто как мог. (24) Подойдя, римляне взяли обезлюдевший
лагерь со
всеми его богатствами и затем целую ночь, преследуя врага, избивали попадавшихся
им
мужчин, а детей и женщин обращали в рабство. (25) В этом лагере римляне нашли
такое
количество добра, сколько никогда не случалось видеть в одном месте. (26) Ибо
вандалы
издавна грабили Римскую державу и свезли в Ливию огромное количество
богатств{575}
и, поскольку земля их здесь была очень хороша, изобилуя плодами и всем
необходимым
для жизни, то сюда следует еще прибавить и доходы, появлявшиеся от того, что
они,
получая все, что было в этой земле, не тратили денег на покупку продовольствия в
какойлибо
другой стране, имея его здесь же{576}. А владели они этими землями
девяносто
пять лет, в течение которых длилось господство вандалов в Ливии. (27) Богатства,
возросшие за это время до огромных размеров, в этот день вновь попали в руки
римлян.
(28) Эта битва, бегство врагов и захват лагеря вандалов произошли спустя три
месяца
после того, как римское войско прибыло в Карфаген, приблизительно в середине
последнего месяца, который римляне называют декабрем{577}.
IV. Велисарий, увидев, что римское войско разбрелось так нескладно и в полном
беспорядке, был очень раздражен, всю ночь беспокоясь, как бы враги,
спохватившись п
совершив нападение на римлян, не нанесли бы им сокрушительного поражения. (2) В
самом деле, если бы каким-либо образом произошло нечто подобное, я думаю, никто
из
римлян, обратившись в бегство и отягченный такой добычей, не вернулся бы назад
живым
и не мог бы радоваться своему богатству. (3) Воины, вообще-то являющиеся
бедняками{578}, оказавшись внезапно обладателями огромных богатств и рабов,
блистающих молодостью и исключительной красотой, более не могли сдержать своих
стремлений и найти предел своей жадности из-за представившегося им
благоприятного
случая, но настолько опьянели, потонув в волнах нахлынувшего на них счастья, что
каждый хотел взять себе все и вернуться в Карфаген. (4) Они бродили не
отдельными
отрядами, по по одному или по двое, куда только гнала их надежда на добычу,
обыскивая
все вокруг в покрытых лесами и скалами горных проходах, где находились пещеры
или
другие места, грозившие опасностью или засадой. (5) Они не испытывали ни страха
перед
врагами, ни стыда перед Велисарием; ими не владело никакое другое чувство, кроме
жажды добычи: оно перебороло все, так что на остальное они не обращали никакого
внимания. (6) Понимая все это, Велисарий не знал, как ему действовать в данный
момент.
(7) С наступлением дня, поднявшись на холм возле дороги, он усиленно старался
водворить не существующий более порядок, много раз обращаясь со словами упрека и
ко
всем воинам, и к архонтам. (8) Тогда же те, кто оказался поблизости, главным
образом
домашние Велисария, стали отправлять доставшиеся им богатства и рабов в Карфаген
с
теми, кто, находясь у них в услужении, жил с ними в палатках и был их
сотрапезниками,
сами же, направившись к военачальнику, стали выполнять отдаваемые им приказания.
(9) Иоанну Армянину Велисарий приказал с двумястами людьми преследовать
Гелимера,
не прекращая погони ни днем ни ночью, пока не захватит его живым или мертвым.
(10) В
Карфаген он послал приказ своим близким, чтобы тем вандалам, которые, молясь в
храмах, скрывались в близких от Карфагена местностях, дать обещание безопасности
и,
разоружив, чтобы они не задумали какого-либо переворота, ввести в город и
держать их
там, пока он сам не придет. (11) Разъезжая с оставшимися при нем копьеносцами в
разных направлениях, он старательно собирал воинов, а попадавшимся ему навстречу
вандалам обещал неприкосновенность. Из вандалов нельзя было встретить никого,
кроме
тех, которые находились в храмах и молились. (12) Отнимая у них оружие, он
отправлял
их в Карфаген под охраной солдат, не давая им возможности сплотиться против
римлян.
(13) Устроив все наилучшим образом, он и сам с большей частью войска как можно
быстрее двинулся против Гелимера. (14) Пять дней и пять ночей преследуя
Гелимера,
Иоанн оказался уже недалеко от него и собирался на следующий день вступить с ним
в
сражение. Но так как не суждено было Иоанну захватить Гелимера, вот какое
противодействие судьбы выпало ему. (15) Среди преследовавших Гелимера вместе с
Иоанном находился копьеносец Велисария Улиарис. (16) Это был человек смелый,
одаренный большой силой души и тела, но не очень выдержанный, весьма
предававшийся
вину и веселью. (17) Этот Улиарис на шестой день преследования около захода
солнца,
увидев какую-то птицу, сидящую на дереве, под пьяную руку быстро натянул лук и
пустил
в нее стрелу. (18) В птицу он не попал, но, сам того не желая, сзади поразил
Иоанна
стрелою в шею. (19) Получив смертельную рану, Иоанн вскоре испустил дух, оставив
по
себе глубокую печаль у василевса Юстиниана, военачальника Велисария, у всего
римского войска и карфагенян. (20) Это был человек большой храбрости и других
достоинств, милостивый ко всем, кто к нему обращался, и снисходительный более
чем
кто-либо другой. Так свершилась судьба Иоанна. (21) Улиарис же, придя в себя,
бежал в
оказавшуюся поблизости деревню и укрылся там в храме, молясь о защите. (22)
Воины же
не стали продолжать стремительной погони за Гелимером, но ухаживали за Иоанном,
пока было можно; когда он скончался, они совершили все полагающиеся священные
обряды погребения и, дав знать обо всем Велисарию, оставались на месте. (23).
Как
только Велисарий услышал об этом, он тотчас прибыл на могилу Иоанна и стал
оплакивать его судьбу. (24) После рыданий, глубоко скорбя об этом несчастии, он
оказал
могиле Иоанна многие другие почести, назначив в том числе и определенную сумму
для
ухода за могилой. (25) Что касается Улиариса, он не поступил с ним жестоко,
потому что
воины под самыми страшными клятвами подтвердили, что Иоанн завещал, чтобы
Улиарис
не понес никакого наказания, так как он неумышленно совершил столь ужасное
преступление.
(26) Вот каким образом Гелимер избег в этот день врагов. Велисарий и дальше
продолжал
преследовать его. Когда он прибыл в хорошо укрепленный нумидийский город по
имени
Гиппонерегий, расположенный на берегу моря и отстоящий от Карфагена на
расстоянии
десяти дней пути, он узнал, что Гелимер поднялся в горную местность Папуа{579} и
уже
недостижим для римлян. (27) Эти горы находятся у самой границы Нумидии. Они
очень
крутые и труднопроходимые (там всюду поднимаются высокие скалы); живут на них
варвары маврусии, с которыми у Гелимера были дружба и взаимный союз. На самом
краю
гор лежал старинный город по имени Медей. (28) Здесь Гелимер со своими
спутниками
чувствовал себя спокойно. Сознавая невозможность одолеть горы, особенно зимой,
и,
кроме того, полагая, что при таком неустойчивом положении дел. ему вредно
находиться
вдали от Карфагена, Велисарий отобрал лучших воинов и, поставив над ними
начальником Фару, поручил им осаждать гору. (29) Этот Фара был человеком
предприимчивым и очень энергичным, известным своей доблестью, хотя родом он был
герул. (30) Невероятно, а потому заслуживает большой похвалы то, что человек
родом
герул не является коварным и преданным пьянству, а отличается доблестью. (31)
Такой
выдержкой обладал не только Фара, но все герулы, следовавшие за ним. Этому Фаре
Велисарий приказал расположиться лагерем у подножия гор и всю зиму тщательно
сторожить, чтобы Гелимеру не удалось покинуть эти горы и чтобы ему не
доставлялось
никакого продовольствия. Фара так и действовал. (32) Тех вандалов, которые в
Гиппонерегий с молитвами укрылись в храмах (их было много, и все были они
знатными),
Велисарий, пообещав им безопасность, удалил оттуда и под охраной отправил в
Карфаген.
Тут с ним произошел вот какой случай.
(33) В доме Гелимера был секретарь, ливиец Бонифаций, родом из Бизакия, весьма
Гелимеру преданный. (34) Еще в начале войны этого Бонифация Гелимер посадил. на
быстроходный корабль и, погрузив на него все царские сокровища, приказал ему
плыть в
Гиппонерегий, а если он увидит, что дела вандалов идут неважно, взять с собой
сокровища и как можно скорее плыть в Испанию к правителю визиготов Февдису, где
он
и сам намеревался спастись, если исход войны окажется для вандалов
неблагоприятным.
(35) Пока положение вандалов внушало некоторую надежду, он оставался там. Но как
только произошла битва при Трикамаре и приключилось все то, о чем было
рассказано,
Бонифаций, подняв паруса, решил плыть туда, куда его посылал Гелимер. (36) Но
встречный ветер против его воли вновь занес его в гавань Гиппонерегия. Когда он
услышал, что враги уже близко, он стал настойчиво просить моряков, обещая им
большую
награду, изо всех сил постараться отправить его на другой материк или остров.
(37) Но
так как обрушилась страшная буря, поднявшая, как обычно бывает в Тирренском
море,
очень высокие волны, они не могли этого сделать; тогда у них, как и у Бонифация,
возникла мысль, что Бог, желая отдать сокровища римлянам, не позволяет кораблю
выйти
в открытое море. (38) Однако с трудом, поскольку они уже вышли из залива,
преодолевая
огромную опасность, они стали на якорь. (39) Когда Велисарий прибыл в
Гиппонерегий,
Бонифаций послал к нему несколько человек. Он велел им укрыться в храме и
сказать, что
они посланы от Бонифация, у которого находятся сокровища Гелимера, но не
открывать,
где он пребывает, до тех пор пока не получат от него [Велисария] твердого
обещания, что,
если он отдаст сокровища Гелимера, то получит право уйти, не потерпев никакого
зла и
сохранив то, что принадлежит ему лично. (40) Они так и сделали; Велисарий
обрадовался
такому радостному сообщению и не отказался дать требуемую клятву, (41), Послав
некоторых из своих близких, он получил сокровища Гелимера, а Бонифация с его
деньгами отпустил, хотя тот украл очень много из богатств Гелимера.
V. Когда Велисарий вернулся в Карфаген, он стал подготавливать всех вандалов к
тому,
чтобы с наступлением весны отправить их в Византии; войско же он посылал, чтобы
вернуть римлянам все то, над чем властвовали вандалы. (2) Так, Кирилла с большим
войском он отправил па Сардинию, дав ему с собой голову Цазона, так как эти
островитяне вовсе не хотели подчиняться римлянам, боясь вандалов и не очень веря
в
справедливость того, что им рассказывали о случившемся при Трикамаре. (3)
Кириллу он
дал знать, чтобы часть войска он направил на Корсику и подчинил власти римлян
этот
остров, прежде находившийся в подчинении у вандалов: в древние времена остров
назывался Кирн, расположен он недалеко от Сардинии. (4) Прибыв на Сардинию,
Кирилл
показал тамошним жителям голову Цазона, и оба эти острова вернул в состав
Римской
державы и обложил их налогом (5) В Цезарею, находящуюся в Мавретании, Велисарий
послал Иоанна с пешим отрядом, тем, которым он командовал; этот город отстоит от
Карфагена на расстоянии тридцати дней пути для путника налегке, идущего на запад
в
Гадир, расположен он у моря и издревле был большим и многолюдным. (6) Другого
Иоанна, одного из близких себе щитоносцев, он послал к проливу у Гадира и к
одному из
Геракловых столпов, чтобы захватить там укрепление по имени Септон{580}. (7) На
расположенные вблизи устья океана острова, называемые местными жителями Эбуса,
Майорика и Минорика, он послал Аполлинария, который был родом из Италии, но
совсем
юным прибыл в Ливию. (8) Его одарил большими богатствами правивший тогда
вандалами Ильдерих. Когда Ильдерих был отрешен от власти и находился под
стражей,
как об этом рассказано в предыдущей книге, он с другими ливийцами, стоявшими на
стороне Ильдериха, прибыл к василевсу Юстиниану с мольбой о защите. (9)
Отправившись с римлянами в поход против Гелимера и вандалов, он проявил себя как
выдающийся муж в этой войне, особенно же в битве при Трикамаре. За это Велисарий
поручил ему управлять этими островами. (10) Потом он послал войско в Триполис на
помощь Пуденцию и Таттимуту против теснивших их маврусиев и таким образом
укрепил
в тех местах власть римлян. (11) Когда Велисарий отправил некоторых своих людей
в
Сицилию для того, чтобы они заняли укрепление в Лилибее, подвластное вандалам,
он
получил резкий отказ от готов, которые совершенно не хотели уступить римлянам
какуюлибо
часть Сицилии и заявляли, что эти крепости отнюдь не принадлежат вандалам.
(12)
Когда Велисарий услышал такой ответ, он написал следующее находившимся там
предводителям: "Тем, что вы отнимаете у нас Лилибей, укрепление вандалов, ныне
рабов
василевса, вы поступаете несправедливо и во вред самим себе, поскольку вы хотите
вашего правителя своими совершенно чуждыми ему действиями втянуть против всякого
его желания в войну с великим василевсом, расположением которого он пользуется,
приобретя его с огромным трудом. (13) И как вы можете считать что это не
противоречит
образу действия порядочных людей, если еще недавно вы соглашались, чтобы Гелимер
владел этим укреплением, а теперь вы решили отнять у василевса, владыки
Гелимера,
достояние его раба? Берегитесь, милейшие! (14) Лучше подумайте: природа дружбы
такова, что многому, на что она может жаловаться, она не придает значения,
вражда же
не выносит малейшей обиды, всюду выискивает всякие поводы и не оставляет без
внимания, если враги богатеют за счет того, что им не принадлежит. (15) А затем
враг
начинает войну из-за обид, нанесенных, по его словам, предкам. Если бы в этот
опасный
момент нападающий потерпел поражение, не потерял бы ничего из того, чем
обладает;
если же счастливый день даровал бы ему победу, то он заставил бы побежденных
научиться быть более уступчивыми и изменять свое прежнее решение. (16) Так вот,
не
причиняйте нам в дальнейшем неприятностей, чтобы вы сами не подвергались им, не
делайте врагом готского племени великого государя, о милости которого вы всегда
молитесь. (17) Твердо знайте, что если вы будете претендовать на это укрепление,
то
война будет не сегодня - завтра не из-за одного Лилибея, но из-за всего, чем
вам, как
совсем не принадлежащим вам, не придется в дальнейшем владеть". Таково было
Война с готами
Книга первая (5)
1. В таком-то положении находились у римлян дела в Ливии. Теперь я перейду к
описанию войны с готами, предварительно рассказав, что было у готов и у римлян
до этой
войны. Одновременно с Зеноном, царствовавшим в Византии, власть на Западе
принадлежала Августу{665}, которого римляне ласково, как ребенка, называли
уменьшительным именем Августула, так как императорский престол он занял совсем
голым. До него мудро правил его отец Орест, человек очень большого ума.
Несколько
раньше римляне приняли в качестве союзников скиров, аланов и другие готские
племена,
которым за это время со стороны Алариха и Аттилы пришлось испытать много того,
что
рассказано мною в предыдущих книгах (III, гл. 2, 4, § 30 и сл.). И насколько за
это время
военное положение варваров окрепло и пришло в цветущее положение, настолько
значение римских военных сил пало, и под благопристойным именем союза они
испытывали на себе жестокую тиранию со стороны этих пришлых народов: не говоря
уже
о том, что последние бесстыдно вымогали у них против их воли многое другое, они
в
конце концов пожелали, чтобы римляне поделили с ними все земли в Италии. Они
потребовали от Ореста, чтобы из этих земель он дал им третью часть, и, видя, что
он не
проявляет ни малейшей склонности уступить им в этом, они тотчас убили его. В их
среде
был некий Одоакр{666}, один из императорских телохранителей; он согласился
выполнить для них то, на что они заявили претензию, если они поставят его во
главе
правления. Захватив таким образом реальную власть (тиранию){667}, он не причинил
никакого зла императору, но позволил ему в дальнейшем жить на положении частного
человека{668}. Передав варварам третью часть земель, он тем самым крепко
привязал их
к себе и укрепил захваченную власть на десять лет. [20]
Приблизительно в это же время{669} готы, поселившиеся с разрешения
императора{670}
во Фракии, с оружием в руках восстали против римлян под начальством Теодориха,
патриция, получившего в Византии звание консула. Умевший хорошо пользоваться
обстоятельствами, император Зенон убедил Теодориха{671} отправиться в Италию и,
вступив в войну с Одоакром, добыть себе и готам власть над западной империей;
ведь
достойнее, говорил он, для него, тем более что он носит высокое звание сенатора,
победив захватчика власти, стоять во главе всех римлян и италийцев, чем вступать
в столь
тяжелую войну с императором. Теодорих, обрадовавшись этому предложению, двинулся
на Италию, а за ним последовали и все готы, посадив на повозки детей и жен и
нагрузив
весь скарб, который они могли взять с собой. Когда они подошли вплотную к
Ионийскому
заливу, они убедились, что, не имея кораблей, они никак не могут переправиться
на
другой берег. Тогда они пошли вдоль берега, собираясь обогнуть этот залив, и,
двигаясь
дальше, они прошли через пределы тавлантиев и других живших тут племен.
Навстречу им
вышел Одоакр со своими войсками; побежденные во многих сражениях, они вместе со
своим вождем заперлись в Равенне и в других наиболее укрепленных местах. Осадив
их,
готы захватывали все остальные укрепления, когда им представлялся для этого
благоприятный случай, крепость же Цезену{672}, находившуюся от Равенны на
расстоянии трехсот стадий, и самую Равенну, где находился и Одоакр, они не могли
взять,
ни заставив их капитулировать, ни силою. Сама Равенна лежит на гладкой равнине,
на
самом краю Ионийского залива; отделенная от моря расстоянием в две стадии, она,
казалось, не могла считаться приморским городом, но в то же время она была
недоступна
ни для кораблей, ни для пешего войска. Дело в том, что корабли не могут
приставать в
этом месте к берегу, так как этому мешает само море, образуя мель не меньше чем
в
тридцать стадий, и хотя плывущим берег тут кажется очень близким, но эта мель
ввиду
своей величины заставляет их держаться возможно дальше [21] от берега. И для
пешего
войска не представляется никакой возможности подойти к городу: река По, которую
называют также Эриданом, выходя из пределов кельтов (Другое чтение: "с Кельтских
гор") и протекая здесь, равно как и другие судоходные реки вместе с несколькими
озерами, окружают этот город водою. Каждый день здесь происходит нечто
удивительное: с утра море, образовавши род реки такой длины, сколько может
пройти в
день человек налегке, вдается заливом в землю и дозволяет в этих местах плыть
кораблям
посередине материка; поздно вечером оно вновь уничтожает этот залив и во время
отлива
вместе с собой увлекает всю воду. Так вот те, которые имеют намерение ввезти
туда
провиант или оттуда вывезти что-либо для продажи или приезжают с какой-либо иной
целью, погрузив все это на суда и спустив эти корабли в то место, где
обыкновенно
образуется пролив, ожидают прилива. И когда он наступает, корабли, быстро
поднятые
морским приливом, держатся на воде, а находящиеся при них матросы, энергично
приступив к делу, оправляются в путь. И это бывает не только здесь, но и по
всему этому
берегу вплоть до города Аквилеи. Обычно это происходит не всегда одинаково, но
при
новолунии и ущербе, когда свет луны бывает небольшим, прилив моря бывает
несильным,
после же первой четверти до полнолуния и далее, вплоть до второй четверти, на
ущербе
прилив бывает гораздо сильнее. Но достаточно об этом.
Когда уже пошел третий год, как готы с Теодорихом стали осаждать Равенну, и готы
уже
утомились от этого бесплодного сидения, а бывшие с Одоакром страдали от
недостатка
необходимого продовольствия, они при посредничестве равеннского епископа
заключили
между собой договор, в силу которого Теодорих и Одоакр должны будут жить в
Равенне,
пользуясь совершенно одинаковыми правами{673}. И некоторое время они соблюдали
эти условия, но потом Теодорих, как говорят, открыв, что Одоакр строит против
него
козни, коварно пригласив его на пир, убил его{674}, а тех из варваров, [22]
которые
раньше были его врагами и теперь еще уцелели, он привлек на свою сторону и таким
образом получил единоличную власть над готами и италийцами. Он не пожелал
принять
ни знаков достоинства, ни имени римского императора, но продолжал скромно
называться и в дальнейшем именем rех{675} (так обычно варвары называют своих
начальников); подданными своими он управлял твердо, держа их в подчинении, как
это
вполне подобает настоящему императору. Он в высшей степени заботился о
правосудии и
справедливости и непреклонно наблюдал за выполнением законов; он охранял
неприкосновенной свою страну от соседних варваров и тем заслужил высшую славу и
мудрости и доблести. Сам лично он не притеснял и не обижал своих подданных, а
если
кто-либо другой пытался это делать, то он не дозволял этого, исключая того, что
ту часть
земли, которую Одоакр дал своим сторонникам, Теодорих тоже распределил между
своими готами. По имени Теодорих был тираном, захватчиком власти, на деле же
самым
настоящим императором, ничуть не ниже наиболее прославленных, носивших с самого
начала этот титул; любовь к нему со стороны готов и италийцев была огромна, не в
пример тому, что обычно бывает у людей. Ведь другие, находясь во главе
правления,
становятся или на ту, или на другую сторону, и поэтому установившаяся власть
нравится
тем, кому она в данный момент своими постановлениями доставляет удовольствие, и
вызывает к себе нерасположение в том случае, если идет против их пожеланий. Он
умер{676}, прожив тридцать семь лет, грозный для всех своих врагов, оставив по
себе
глубокую печаль у всех своих подданных. А умер он следующим образом{677}.
Симмах и его зять Боэций были оба из старинного патрицианского рода; они были
первыми лицами в римском сенате и консулярами. Оба они занимались философией и
не
меньше всякого другого они отличались справедливостью; многим из своих сограждан
и
иноземцев они облегчили нужду благодаря своему богатству; этим они достигли
высокого
уважения, но [23] зато и вызвали зависть у негодных людей. Послушавшись их
доносов,
Теодорих казнил обоих этих мужей, будто бы пытавшихся совершить государственный
переворот, а их состояние конфисковал в пользу государства. Когда он обедал
несколько
дней спустя после этого, слуги поставили перед ним голову какой-то крупной рыбы.
Теодориху. показалось, что это голова недавно казненного им Симмаха. Так как
нижняя
губа у нее была прокушена зубами, а глаза ее смотрели грозно и сурово, то она
показалась
ему очень похожей на угрожающую. Испуганный таким ужасным чудом, он весь
похолодел и стремительно ушел в свои покои к себе на ложе; велев покрыть себя
многими
одеждами, он старался успокоиться. Затем, рассказав все, что с ним случилось
своему
врачу Эльпидию, он стал оплакивать, свой ошибочный и несправедливый поступок по
отношению к Симмаху и Боэцию. Раскаявшись в таком своем поступке и глубоко
подавленный горем, он умер немного времени спустя, совершив этот первый и
последний
проступок по отношению к своим подданным, так как он вынес решение против обоих
этих мужей, не расследовав дела со всей тщательностью, как он обычно это делал.
2. После его смерти власть принял Аталарих{678}, внук Теодориха по дочери. Ему
было
восемь лет, и он воспитывался своей матерью Амалазунтой, так как отца его не
было уже
в живых. Немного спустя в Византии императором сделался Юстиниан. Будучи
опекуншей своего сына, Амалазунта держала власть в своих руках, выделяясь среди
всех
своим разумом и справедливостью и являя по своей природе вполне мужской склад
ума.
Пока она стояла во главе правления, ни один римлянин не был подвергнут ни
телесному
наказанию, ни конфискации имущества; равным образом и готам, которые под
влиянием
своей вспыльчивости и невыдержанности хотели проявить против них
несправедливость,
она этого не разрешала и даже вернула детям Симмаха и Боэция имущество,
конфискованное у их отцов. Амалазунта хотела, чтобы ее сын по своему образу
жизни был
совершенно похож на первых [24] лиц у римлян и уже тогда заставляла его посещать
школу учителя. Выбрав из числа готских старейшин трех, которых она знала как
наиболее
умных и достойных, она велела им все время быть при Аталарихе. Все это не
нравилось
готам, так как, желая иметь право действовать несправедливо по отношению к
подданным, они хотели, чтобы Аталарих правил ими более согласно с варварскими
обычаями. Как-то мать, взяв его к себе в спальню, за какой-то проступок наказала
розгами, он весь в слезах пошел оттуда в обеденную залу мужей. Готы, встретив
его в
таком виде, пришли в сильный гнев и, браня Амалазунту, утверждали, что она хочет
возможно скорее лишить жизни своего сына, чтобы самой, выйдя замуж за другого,
вместе с ним властвовать над готами и италийцами (Двух последний слов у Свиды,
цитирующего это место Прокопия, нет.). И вот собрались те, которые у готов
считались
наиболее высокопоставленными, и, придя к Амалазунте, обвиняли ее, что сын ее
воспитывается у них неправильно и не так, как следует для их вождя; что науки
очень
далеки от мужества, а наставления старых людей по большей части обычно приводят
к
трусости и нерешительности. Потому необходимо, чтобы тот, кто в будущем хочет
быть
смелым в любом деле и стать великим, был избавлен от страха перед учителями и
занимался военными упражнениями. Они говорили, что и Теодорих не позволял никому
из сыновей готов посещать школы учителей;
что он всегда говорил, что если у них явится страх перед плеткой, то они никогда
не будут
способны без страха смотреть на меч или копье. Они предлагали ей подумать о том,
что
ее отец Теодорих умер, казавшись владыкой столь великой страны, захватив не
принадлежавшую ему императорскую власть, хотя о всяких науках он не слышал даже
краем уха. "Так вот, государыня, - сказали они, - всем этим педагогам отныне
вели
убираться по добру по здорову, а Аталариху дай товарищами кого-нибудь из
сверстников,
которые, проводя с [25] ним свои цветущие годы, будут побуждать его к доблести,
согласно нашему варварскому обычаю".
Услыхав это, Амалазунта хотя и не одобрила их слов, но, боясь какого-либо
заговора со
стороны этих лиц, сделала вид, что ей по душе их речи, согласилась со всем, чего
требовали от нее варвары. Удалив от Аталариха старейшин, она допустила к нему
сотоварищей его жизни еще не взрослых, но таких, которые немного были старше
его. По
мере того как он становился взрослым, они стали побуждать его к пьянству, к
общению с
женщинами, окончательно портили его характер и, пользуясь его неразумием,
внушали
ему непослушание матери, так что он вообще не считал нужным считаться с ней, тем
более что и из варваров многие уже восставали против нее и без стеснения
требовали,
чтобы она, женщина, сложила царскую власть. Амалазунта не испугалась этих
злоумышлении со стороны готов и не проявила слабости, как обычная женщина, но
явно
показывая еще величие своей царской власти, выбрав из варваров трех наиболее
влиятельных и являющихся главнейшими виновниками движения против нее, она велела
им идти к границам Италии; и не всем вместе, но возможно дальше друг от друга;
посланы же они были под предлогом, чтобы охранять страну от нападения врагов.
Тем не
менее эти люди все-таки поддерживали связь друг с другом благодаря своим друзьям
и
родственникам, которые, несмотря на длинный путь, все еще приходили к ним, и они
продолжали организовывать все, что было нужно для заговора против Амалазунты.
Так
как эта властная женщина не бьыа уже больше в состоянии переносить все это, она
решилась на следующее. Она послала в Византию спросить императора Юстиниана,
будет
ли ему угодно, если к нему явится Амалазунта, дочь Теодориха, так как ей
желательно
возможно скорее уехать из Италии. Император был очень обрадован такой речью; он
предложил Амалазунте прибыть и приказал приготовить ей лучший дом в Эпидамне,
чтобы, прибыв туда, Амалазунта могла там остановиться и, проведя там столько
времени,
сколько захочет, затем отправиться в Византию. Узнав [26] об этом согласии
императора,
она выбрала среди готов несколько человек, людей энергичных и наиболее ей
преданных,
и послала их с поручением убить тех трех, о которых я только что упоминал, как
бывших
главными виновниками восстания против нее. Сама же, погрузив на корабль, кроме
других ценностей, сорок тысяч фунтов золота и посадив на него некоторых из самых
ей
верных велела им плыть в Эпидамн и, прибыв туда, стать на якоре в его гавани, из
груза
же, пока она не прикажет, ничего с корабля не выносить. Сделала она это для
того, чтобы
в случае, если она узнает о гибели этих трех своих врагов, она могла остаться в
Италии и
вернуть назад корабль, не чувствуя уже никакого страха перед другими своими
врагами.
Если же случится, что кто-нибудь из них уцелеет и, таким образом, у нее не будет
уже
никакой надежды на удачный исход, то она быстро отплывет и спасется со всеми
своими
богатствами на землях императора. С этой-то целью Амалазунта и отправила корабль
в
Эпидамн. Когда он прибыл в гавань Эпвдамна, те, которым было поручено охранять
сокровища, точно исполнили ее поручение. Немного времени спустя, когда были
выполнены согласно ее желанию убийства, она вызвала назад корабль, и, оставаясь
в
Равенне, продолжала держать власть в своих руках, считая себя в полной
безопасности.
3. Среди готов был некто, по имени Теодат, сын Амальфриды, сестры Теодориха,
человек
уже преклонных лет, знающий латинский язык и изучивший платоновскую философию,
но совершенно неопытный в военном деле; у него не было никакой энергии, но
корыстолюбие его было непомерное. Этот Теодат был владельцем большинства земель
в
Этрурии (Тоскане), но он всячески старался насильно отнять и остальную землю у
владевших ею; иметь соседа для Теодата казалось своего рода несчастием.
Амалазунта
всячески старалась противодействовать такому его стремлению; за это она
заслужила его
вечную ненависть; он не мог терпеть ее. И вот он задумал передать Этрурию
(Тоскану) во
власть Юстиниана с тем, чтобы, получив за это крупные деньги и сверх того звание
[27]
сенатора, провести остальную часть жизни в Византии. Когда у Теодата сложился
такой
план, прибыли из Византии к римскому архиепископу послы, Гипатий, епископ
Эфесский, и Деметрий из Филипп в Македонии, для установления догматов, из-за
которых христиане, держась различных точек зрения, спорили между собою. Хотя я
лично
хорошо знаю все эти разногласия, но я менее всего хочу здесь говорить о них. Я
полагаю,
что это некое недомыслие и безумие - исследовать природу бога, какова она может
быть. Я думаю, что для человека недоступно понять даже и то, что касается самого
человека, а не то, чтобы разуметь, что относится к природе бога. Да будет мне
позволено,
не подвергаясь опасности обвинения, обойти молчанием все это с единственным
убеждением, что я не оказываю неверия тому, что все чтут и признают. Я лично
ничего
другого не мог бы сказать относительно бога, кроме того, что он является
всеблагим и все
содержит в своем всемогуществе. Пусть же всякий и духовный и светский человек
говорит
об этих вещах так, как по его мнению он это разумеет. Тайно встретившись с
послами,
Теодат поручил им сообщить императору Юстиниану тот план, который у него
зародился,
изложив перед ними то, что я только что рассказал.
В это время Аталарих, предавшись безграничному пьянству, впал в болезнь и в
полный
маразм. Поэтому и Амалазунта колебалась, не зная, что ей делать; видя, до какой
степени
безумия дошел ее сын, она не могла положиться на его добрую волю, а с другой
стороны,
в случае смерти Аталариха она не считала, что и жизнь ее самой в будущем
останется в
безопасности, так как она была ненавистна самым важным из готов. Поэтому, чтобы
спастись самой, она захотела передать власть над готами и италийцами императору
Юстиниану. Случилось, что с Деметрием и Гипатием прибыл в Италию один из
сенаторов, Александр. Когда император услыхал, что корабль Амалазунты стал на
якорь в
гавани Эпидамна, сама же она медлит, хотя прошло много времени, он послал
Александра, чтобы он высмотрел, в каком положении находятся все [28] дела
Амалазунты, и дал ему знать. Официально император отправил Александра в качестве
посла, беспокоясь о положении около Лилибея (об этом я уже рассказывал в прежних
книгах (IV [II], гл. 5 (§ 11 сл.), а также потому, что десять гуннов, бежавших
из лагеря в
Ливии, прибыли в Кампанию, и Улиарий, начальник охраны в Неаполе, с полного
согласия Амалазунты принял их к себе; кроме того, готы, воевавшие около Сирмия с
гепидами, обошлись с городом Гратианой, находящимся на границе Иллирии, как с
вражеским. Жалуясь на это, он написал письмо Амалазунте и с ним послал
Александра.
Когда он прибыл в Рим, он оставил там духовных лиц, чтобы они вели дела, из-за
которых
они прибыли, сам же отправился в Равенну и, тайно сообщив Амалазунте слова
императора, открыто вручил ей его письма. В этих письмах говорилось следующее:
"Крепость в Лилибее, принадлежащую нам, ты захватила силой и владеешь ею и
сейчас;
варваров, беглецов из моего лагеря, ты приняла к себе и не думаешь даже сейчас
их
вернуть, а с моей Гратианой ты поступила недопустимо и недостойно тебя. Ввиду
всего
этого тебе следует подумать, чем все это может окончиться". Когда Амалазунта
прочла
переданные ей письма, она ответила следующее: "Великому государю, выдающемуся
своими достоинствами, более прилично взять под свое покровительство сироту,
совсем не
понимающую, что делается, чем затевать вражду из-за ничтожных причин. Ведь если
бы
возникла борьба из-за причин, которые вовсе не являются неразрешимыми, то даже
победу она принесла бы бесславную. А ты с угрозой указываешь Аталариху и на
случай с
Лилибеем, и на десять беглецов, и на то, что наши воины, идя против своих
врагов, по
ошибке и вместе с тем по какому-то недоразумению напали на дружественный город.
Да
будут далеки от тебя такие мысли, о великий государь; вспомни, когда ты шел
походом
против вандалов, мы ни в чем тебе не препятствовали, но предоставили тебе и
свободный
путь на врагов, и с великой охотой продавали тебе все, что тебе было необходимо;
между
прочим мы [29] доставили тебе такое большое количество коней, благодаря которому
главным образом и была одержана тобою победа над врагами. Ведь имя союзника и
друга
по справедливости заслуживает не только тот, кто в бою предоставляет свое оружие
в
распоряжение своим близким, но и тот, кто является готовым служить всем тем, что
необходимо для войны. Прими во внимание, что тогда твой флот на море нигде не
мог
иметь пристанища, кроме как в Сицилии, и в Ливию мог идти, купив только здесь
продовольствие. Так что в сущности успех твоей победы зависел от нас. Ведь тот,
кто дает
выход из трудного положения, по справедливости заслуживает награду при
счастливом
окончании. А что для человека, о государь, приятнее победы над врагами?! Для нас
же это
является немалым унижением, что мы, вопреки законам войны, не имеем части в
твоей
добыче. А теперь ты хочешь отнять у нас в Сицилии Лилибей, с самого начала
принадлежавший готам, пустую скалу, государь, не имеющую никакой ценности,
которую
было бы вполне естественно для тебя дать в качестве вознаграждения Аталариху,
оказавшему тебе содействие в тяжелые для тебя времена, если бы даже этот Лилибей
принадлежал с самого начала твоей империи". Вот что Амалазунта официально
написала
императору; в тайных же переговорах она согласилась отдать ему во власть всю
Италию.
Вернувшись назад в Византию, послы сообщили обо всем императору Юстиниану:
Александр - то, что надумала сделать Амалазунта, Деметрий и Гипатий - то, что
они
слыхали от Теодата, а также что Теодат пользуется в Этрурии (Тоскане) великою
властью,
владея там большею частью земли, и поэтому может выполнить условие без всякого
труда. Очень обрадованный всем этим, император тотчас послал в Италию Петра, по
происхождению иллирийца; родился он в Фессалонике, был одним из риторов в
Византии, человеком выдающегося ума, мягкого характера и обладающий даром
убеждения.
4. Пока происходило здесь все это, многие этруски (тосканцы) жалуются Амалазунте
на
Теодата, что он насильничает [30] над всеми людьми в этой провинции и без всяких
рассуждении отнимает земли как частновладельческие, так и имения императорского
дома, которые римляне обычно называют "удельными" (partimonium). Поэтому
Амалазунта призвала Теодата к ответу, и так как он совершенно определенно был
уличен
обвинявшими его, то она заставила его отдать и возместить все то, что он отнял
неправильно, и только тогда отпустила его. С этого времени она вызвала к себе у
этого
человека, считавшего себя обиженным, самую жестокую ненависть, и на все
остальное
время он являлся ее врагом, так как, мучаясь сильнейшим корыстолюбием, он уже не
имел возможности ни совершать правонарушения, ни производить насилия.
К этому времени Аталарих, истощенный болезнью, умер{679}, прожив с титулом
короля
восемь лет. Тогда Амалазунта (ей суждено было испытать такую гибель), не приняв
совершенно во внимание ни характера Теодата, ни того, что она недавно сделала
против
него, сочла, что для нее не произойдет от него ничего неприятного, если она
сделает
этому человеку большое добро. Она послала за ним, и когда он явился, дружески
приняв и
успокаивая его, она стала говорить, что давно хорошо знает, какой плохой славой
пользуется ее сын, что скоро он должен умереть (она слыхала, что все врачи
одинаково
это утверждают, да и сама она замечает, как тает тело Аталариха). Так как она
видела, что
по отношению к самому Теодату, к которому в конце концов свелся род Теодориха,
мнение у готов и италийцев не очень высокое, она поставила себе целью очистить
его от
такого плохого мнения, чтобы ничто не могло помешать ему, в случае если он будет
приглашен на престол. Вместе с тем она обошла и закон: если бы пришлось
жалующимся
на него за то, что он их обидел, обратиться сюда, то они не имели бы кому
сообщить о
случившемся с ними, а своего владыку они имели бы настроенным против себя.
Благодаря
этому его, очищенного ею от таких обвинений, она призывает на престол. Но самыми
страшными клятвами он должен обязаться, что к нему, Теодату, переходит только
титул
[31] короля, а что сама Амалазунта, как и прежде, будет обладать все той же
фактической
властью. Когда Теодат это услыхал, он поклялся во всем, что было угодно
Амалазунте, но
согласился он на это со злым умыслом, помня, что раньше она сделала против него.
Таким образом, Амалазунта, обманутая и собственными намерениями и клятвенными
обещаниями Теодата, провозгласила его королем. И отправив в Византию послов из
числа
важных готов, она сообщила об этом Юстиниану.
Теодат, получив главную власть, стал действовать совершенно обратно тому, на что
надеялась Амалазунта и что он сам обещал. Он приблизил к себе тех родственников
из
готов, которые были ею убиты, а их среди готов было много, и они пользовались
большим
почетом; из числа же приближенных к Амалазунте он внезапно некоторых убил, а ее
саму
заключил под стражу еще прежде, чем послы успели прийти в Византию{680}. В
Этрурии
(Тоскане) есть озеро, под названием Вульсина, в середине которого находится
остров, сам
по себе очень маленький, но имеющий сильное укрепление. Заключив здесь
Амалазунту,
Теодат стерег ее. Боясь, как бы за такой поступок император не рассердился на
него (как
это и было на самом деле), он отправил из римских сенаторов Либерия и Опилиона с
некоторыми другими с поручением всеми силами умилостивить гнев императора
утверждая, что с его стороны ничего не сделано неприятного для Амалазунты, хотя
она
прежде совершала против него ужасные и нетерпимые поступки. Это он и сам написал
императору и заставил написать хоть и против воли также и Амалазунту. Вот что
происходило тогда там. Петр же в качестве посла был уже в пути; ему были даны
императором предварительные инструкции встретиться тайно от всех других с
Теодатом
и, дав ему клятвенные уверения, что ничего из того, о чем они ведут переговоры,
не
станет кому бы то ни было известным, спокойно заключить с ним договор
относительно
Этрурии (Тосканы); а затем, тайно встретившись с Амалазунтой, он должен был со
всей
ловкостью [32] договориться с ней обо всей Италии, как будет полезно для них
обоих.
Официально же он шел послом для переговоров о Лилибее и обо всем остальном, о
чем я
только что упомянул (гл. 3, § 15). Император еще ничего не знал ни о смерти
Аталариха,
ни о том, что королевскую власть получил Теодат, ни о том, что случилось с
Амалазунтой. На пути Петр, прежде всего встретившись с послами Амалазунты, узнал
об
избрании Теодата. Немного позднее, находясь в городе Авлоне, лежащем у
Ионического
залива, он встретился с посольством Либерия и Опилиона и узнал от них обо всем
случившемся. Послав обо всем этом доклад императору, он остался ожидать
приказаний в
этом городе.
Когда император Юстиниан услыхал обо всем этом, он, имея в виду привести в
смущение
готов и Теодата, отправил письмо Амалазунте, заявляя, что он сильнейшим образом
озабочен тем, чтобы оказать ей покровительство, и поручил Петру этого отнюдь не
скрывать, но совершенно открыто поставить это на вид самому Теодату и всем
готам.
Когда послы из Италии прибыли в Византию, то все остальные рассказали
императору,
все как было, и больше всего Либерии. Это был человек исключительных
нравственных
достоинств, умевший говорить только правду. Один только Опилион неизменно
утверждал, что со стороны Теодата по отношению к Амалазунте не было совершено
никакого насилия. Когда Петр прибыл в Италию, то Амалазунты уже не было в живых.
Дело в том, что родственники тех готов, которые были ею убить, явившись к
Теодату,
настаивали, что ни он, ни они не могут жить и чувствовать себя в безопасности,
если
Амалазунта возможно скорее не будет устранена. Он согласился с ними, и они,
явившись
на остров, тотчас же убили Амалазунту. Ее смерть вызвала огромную печаль среди
всех
италийцев и остальных готов: эта женщина, как я сказал несколько раньше, в
высокой
степени выдавалась всякого рода достоинствами. В силу этого Петр перед лицом
Теодата
и других готов заявил, что, так как они совершили столь ужасное преступление, то
и [33] с
ними самими император будет вести беспощадную войну. Теодат, по обычной своей
низости оказывая убийцам Амалазунты почести и уважение, хотел убедить Петра и
императора, что это кровавое дело совершено готами менее всего по его желанию и
с его
согласия, наоборот, против его воли и при всяком его противодействии.
5. В это время огромной славой пользовался Велизарий ввиду недавней своей победы
над
Гелимером и вандалами. Узнав о том, что постигло Амалазунту, император тотчас
решил
начать войну; это был девятый год его царствования. И Мунду, главнокомандующему
в
Иллирии, он приказал двинуться в Далмацию, бывшую под властью готов, и
попытаться
захватить Салону. Мунд был родом варвар, но исключительно предан интересам
императора и очень сведущ в военном деле. Велизария же император послал с
флотом,
дав ему из кадровых солдат и союзников четыре тысячи и из исавров приблизительно
три
тысячи. Начальниками были прославленные Константин и Бесс из Фракии и
происходивший из царского дома иберов Пераний из Иберии, пограничной с
мидийцами;
он уже давно пришел к римлянам в качестве перебежчика вследствие ненависти к
персам.
Кадровыми всадниками командовали Валентин, Магн и Иннокентий, пехотой -
Геродиан, Павел, Деметрий и Урсицин; начальником исавров был Енн. В качестве
союзников следовало двести гуннов и триста мавров. Над всеми главнокомандующим
был
Велизарий, который имел с собой много прославленных преторианцев, копье-и
щитоносцев. Отправился с ним и сын его жены Антонины от первого брака, Фотий; он
был еще молод и первый пух бороды украшал его лицо, но он отличался
замечательным
разумом и обладал физической силой большей, чем соответствовало возрасту.
Император
дал Велизарию инструкцию делать вид, что он направляется в Карфаген; когда же он
прибудет в Сицилию, то высадится там под предлогом какой-то необходимости и
попытается захватить остров; если возможно будет подчинить его себе без труда,
то
завладеть им и уже не [34] выпускать из своих рук; если же встретятся какие-либо
затруднения, то плыть спешно в Ливию, не дав никому заметить подобного плана.
Также и к королям франков он написал следующее:
"Захватив нам принадлежавшую Италию силой, готы не только не имели ни
малейшего намерения возвратить ее нам, но еще прибавили нестерпимые и
огромные обиды. Поэтому мы были принуждены двинуться на них походом,
и было бы правильно, если бы вы помогли нам в этой войне, которую делает
общей для нас православная вера, отвергающая арианские заблуждения, и
наша общая к готам вражда".
Вот что написал император и, послав им богатые денежные подарки, он соглашался
дать
им еще больше тогда, когда они приступят к выполнению этого дела. Они с большой
готовностью обещали ему свое содействие. Между тем Мунд с бывшим при нем войском
прибыл в Далмацию и, вступив в сражение с готами, которые там выступили против
него,
победил их в открытом бою и завладел Салоной. А Велизарий, переплыв в Сицилию,
захватил Катану; двинувшись оттуда, он без всякого труда овладел Сиракузами и
другими
городами, добровольно сдавшимися ему. Исключение составили только готы, которые
охраняли Панорм; они, полагаясь на его стены (это место было сильно укреплено),
совершенно не желали сдаваться Велизарию и требовали, чтобы он немедленно увел
отсюда войско. Поняв, что с суши взять это укрепление невозможно, Велизарий
велел
флоту войти в гавань, доходившую до самых стен. Гавань эта находилась вне
укреплений
и была совершенно безлюдна. Когда корабли стали здесь на якорь, оказалось, что
их
мачты выше зубцов укреплений. И вот тотчас, наполнив шлюпки всех судов стрелами,
он
подвесил их на край мачт. Непреодолимый страх охватил готов, когда их стали
поражать
сверху, и они тотчас добровольно сдали Велизарию Панорм. С этого времени
император
имел уже под своею властью всю Сицилию и мог наложить на нее подать. Трудно
передать, насколько удачно провел Велизарий [35] все это предприятие. Получив
звание
консула за победу над вандалами, он был еще облечен этим званием, когда он
покосил
всю Сицилию и в последний день своего консульства он совершил свой въезд в
Сиракузы,
горячо приветствуемый войском и сицилийцами и разбрасывая всем золотые монеты.
Это
сделано было им не с заранее обдуманным намерением, но для него случайно совпали
эти
счастливые обстоятельства, что в тот самый день, когда он вновь приобрел для
римлян
весь этот остров, он вступил в Сиракузы, и не в сенате, как обычно в Византии, а
здесь, в
Сицилии, он сложил свою консульскую власть и остался консуляром. Вот какой успех
выпал на долю Велизария.
6. Когда Петр узнал об этом, он стал оказывать еще большее давление на Теодата и
не
переставал пугать его. Теодат, охваченный страхом и как бы лишившись дара речи,
все
равно как если бы он сам был уже вместе с Гелимером взят в плен, тайно от всех
остальных вступил с Петром в переговоры, и между ними был заключен договор, в
силу
которого Теодат уступает императору Юстиниану всю Сицилию и каждый год будет
посылать ему золотой венец в триста фунтов весом и по первому его требованию три
тысячи лучших готских воинов. Сам же Теодат не будет иметь права убивать кого бы
то
ни было из духовенства или сенаторов или конфисковывать в казну их имущество без
согласия императора. Если кого-либо из своих подданных Теодат пожелает возвести
в
звание патриция или дать ему другой какой-либо сенатский ранг, то это он будет
делать
не лично, но будет просить императора давать его. При приветствиях в театрах или
на
гипподромах, или в других каких-либо местах, как это обычно делается римским
народом,
на первом месте должно возглашаться имя императора, а затем Теодата. Статуи из
меди
или из другого материала никогда не должны ставиться одному Теодату, но всегда
обоим
и ставиться таким образом: направо статуя - императора, а по другую сторону,
т.е.
налево, Теодата [36]. Подписав на этих условиях договор, Теодат отправляет к
императору
посла.
Немного спустя беспокойство охватило душу этого человека; он впал в безграничный
страх, мысли его мешались в ужасе от одного упоминания войны; ему казалось, что
предстоит немедленная война, если только император в чем-либо не согласится с
тем, о
чем они договорились с Петром. Вновь вызвав к себе Петра, который был уже в
Албании,
как человек, желающий тайно посоветоваться, он стал допытываться у него, как он
думает, будет ли император доволен их договором? Когда Петр сказал, что он
предполагает, что да, он спросил: "А если ему это не понравится, что тогда
будет?" Тогда
Петр сказал: "Тогда тебе, светлейший, придется вести войну". "А разве это,
милейший
посол, справедливо?" - сказал Теодат. Тогда Петр, прервавши его, ответил: "А
разве,
дорогой мой, несправедливо для каждого выполнять со всем старанием стремления
своей
души?" "Что это значит?", -спросил Теодат. "А то, - ответил Петр, - что у тебя
главнейшее стремление заниматься философией, а у императора Юстиниана - быть
славным и могущественным. Разница в том, что тебе, человеку, преданному
философии, и
особенно последователю платоновской школы, быть виновником смерти людей, да еще
в
таком числе, вовсе не подобает; ведь ясно, что для тебя - это нечестие, если ты
не
будешь проводить жизнь так, чтобы быть совершенно свободным от всякого убийства;
для
Юстиниана же вовсе не недостойно стараться приобрести страну, издревле
принадлежавшую управляемой им империи". Убежденный такими соображениями,
Теодат согласился отказаться от власти в пользу императора Юстиниана, и в этом
как он
сам, так и его жена принесли клятву. Со своей стороны и Петр дал клятвенное
обязательство, что он сообщит об этом решении только тогда, если увидит, что
император
не принял прежнего договора. И для заключения этого договора он послал с ним
Рустика,
одного из духовенства и человека ему наиболее [37] близкого, римлянина родом; им
обоим он вручил также и письма.
Прибыв в Византию, Петр и Рустик, согласно поручению, данному им Теодатом,
сообщили императору первые условия. Когда император решительно отказался принять
этот договор, они предъявили ему те письма, которые были написаны впоследствии.
Книга вторая (6)
1. После этого римляне уже не решались подвергаться опасности сражения всем
войском,
но, как и прежде, они делали внезапные конные вылазки и по большей части
побеждали
варваров. Выходили также и пехотинцы с той и другой стороны, но не большими
боевыми
фалангами, а небольшими отрядами, сопровождая всадников. Как-то раз Бесс при
первом
натиске ворвался в ряды врагов с копьем в руке и убил трех из славнейших
всадников
готов, а остальных обратил в бегство. В свою очередь Константин, выведя поздно
вечером
гуннов на Нероново поле и увидав, что враги подавляют их своей численностью,
сделал
следующее. С прежних времен здесь находился большой стадион, на котором в
древности
сражались гладиаторы Рима; старинные жители города построили вокруг этого
стадиона
много разных зданий и поэтому, что и естественно, повсюду в этом месте
образовались
узкие проходы. И вот тогда-то Константин, не имея возможности ни одолеть такой
большой толпы готов, ни отступить, не подвергаясь большой опасности, приказав
всем
гуннам сойти с коней, сам пеший вместе с ними стал в одном из здешних узких
проходов.
И отсюда, поражая безопасно для себя стрелами врагов, они убили многих,
поражаемые
ими готы некоторое время выдерживали: они надеялись, что как только в колчанах
гуннов
не окажется больше стрел, они без всякого труда окружат их и, связав, отведут их
в свой
лагерь. Когда же массагеты, бывшие отличными стрелками, посылая свои стрелы в
большую толпу врагов, попадали ими почти каждый раз то в одного, то в другого
неприятеля, то готы, заметив, что у них погибло больше половины, на закате
солнца, не
зная, что им делать, устремились в бегство. Массагеты, преследуя их, так как они
прекрасно умели стрелять из лука даже на полном скаку, все так же искусно
поражали их
во [116] время бегства в спину. Таким образом, в Рим Константин вернулся с
гуннами уже
ночью.
Когда немного дней спустя Пераний вышел на врагов с несколькими римлянами через
Саларийские ворота, готы решительно бежали; но когда около захода солнца они
внезапно сами сделали нападение, то один из римских пехотинцев, придя в большое
замешательство, упал в какую-то глубокую яму, каких прежние жители наделали
здесь
много, думаю, для того, чтобы в них сохранять хлеб. Не смея поднять крик, так
как
недалеко стояли лагерем враги, и не имея возможности никаким образом выйти из
этой
ямы, так как нигде нельзя было подняться наверх, он принужден был там провести
ночь.
На следующий день, когда вновь произошло бегство варваров, в ту же яму упал один
из
готов. Под влиянием необходимости они заключили между собою близкую дружбу и
дали
друг другу слово, что каждый из них должен будет заботиться о спасении другого.
Тогда
они оба подняли сильный крик. Идя на их голоса и заглянув в яму, готы спросили,
кто это
кричит. Тут, как было уговорено между ними обоими, римлянин хранил молчание, а
другой на родном языке вкратце рассказал, как во время происшедшего бегства он
свалился в эту яму, и просил опустить веревку, чтобы ему подняться наверх. Они
тотчас
же сбросили туда концы канатов, думая дать возможность подняться готу, но наверх
был
вытащен римлянин, схватившийся за веревки; он говорил, что если он поднимется
первым, то готы никогда не покинут своего товарища, если же они узнают, что там
остался один только неприятель, то они не обратят на него никакого внимания. С
такими
словами он стал подниматься. Когда готы увидали его, они удивились и находились
в
большом недоумении, но выслушав весь рассказ, они затем вытащили своего
товарища,
который подтвердил бывший у них уговор и данное друг другу обещание. Сам гот со
своими товарищами ушел в лагерь, римлянина же, не сделав ему никакого вреда,
отпустили в город. И после этого всадники часто выходили с обеих сторон, но
небольшими [117] отрядами, вооруженные, как на битву, но эти столкновения у них
всегда оканчивались единоборством, при этом во всех случаях римляне оказывались
победителями. Так шли тогда дела.
Немного времени спустя после битвы на Нероновом поле, когда небольшими конными
отрядами римляне преследовали врагов в различных направлениях, Хорсамант, один
из
славнейших телохранителей Велизария, массагет родом, с другими семьюдесятью
воинами также преследовал их. Когда они продвинулись далеко по равнине,
остальные
римляне повернули назад, но Хорсамант один продолжал преследование. Увидав это,
готы, повернув коней, бросились на него. Он же, ворвавшись в середину их и убив
копьем
одного из лучших воинов, кинулся на других; тогда они, повернув тыл, вновь
бросились
бежать. Стыдясь тех, которые были в лагере (а они могли думать, что оттуда
смотрят на
них), они вновь решились обратиться против него. Но испытав то же, что и раньше,
потеряв одного из лучших своих воинов, они все также обратились в бегство и
остановились не раньше, чем Хорсамант, загнав их в укрепление, не повернул,
оставшись
один, назад. Немного времени спустя в другом сражении он был ранен в икру левой
ноги
и почувствовал, что стрела затронула у него поверхность кости. Став неспособным
к бою
в течение нескольких дней, как это естественно при такой ране, будучи варваром,
он не
мог снести этого спокойно, но грозил, что отомстит при первой возможности готам
за
такое оскорбление и вред, нанесенный его голени. Немного спустя, поправившись и
выпив за обедом по обычаю вина, он замыслил один идти против врагов и отомстить
им
за обиду, нанесенную его ноге, у Пинцианских (маленьких) ворот он сказал, что
послан
Велизарием к неприятельскому лагерю. Стоявшие там сторожа - они не имели
основания не верить лучшему из телохранителей Велизария - открыли ему ворота и
дали
возможность отправиться, куда он хотел. Увидав его, враги сначала подумали, что
к ним
идет какой-либо перебежчик; когда же он был близко от них и пустил в ход свой
лук, не
зная, кто он такой, они вышли [118] против него в количестве двадцати человек.
Легко
отразивши их, он медленно поехал дальше, и, когда против него выступило еще
большее
число готов, он не обратился в бегство. Окруженный со всех сторон огромной
толпой, он
счел для себя долгом чести с ними сражаться; римляне, смотревшие на него с
башен,
стали подозревать, что этот человек сошел с ума, но они совсем не думали, что
это
Хорсамант. Совершив много подвигов, заслуживающих великих похвал, но попав в
кольцо
неприятельского войска, он понес наказание за свою неразумную смелость. Когда об
этом
узнали Велизарий и римское войско, их охватила большая печаль; они были
огорчены, так
как в лице этого человека у всех погибла их надежда на храбрость и помощь со
стороны
этого героя.
2. Около летнего солнцеповорота некий Евфалий прибыл из Византии в Террацину с
деньгами, которые император был должен солдатам. Боясь, как бы встретившиеся ему
на
дороге неприятели не отняли у него денег и не убили бы его самого, он пишет
Велизарию,
чтобы он дал ему возможность безопасно прибыть в Рим. Велизарий, выбрав из своей
свиты сто самых славных щитоносцев, с двумя своими телохранителями посылает их в
Террацину, чтобы они доставили ему деньги. А варваров все это время он держал в
ожидании, что будет сражаться с ними всем войском, с тем чтобы враги даже
небольшими отрядами не уходили отсюда для добывания продовольствия или за чемлибо
другим. Когда он узнал, что на другой день прибудет Евфалий с отрядом, он
распределил
и устроил войско как будто для битвы, а варвары в свою очередь были на чеку. С
самого
раннего утра он держал солдат около ворот; он знал, что Евфалий и его спутники
прибудут к ночи. В полдень он велел войску пообедать; то же самое сделали и
готы,
полагая, что битва откладывается на следующий день. Немного позже Велизарий
послал
Мартина и Валериана с их свитой на Нероново поле, поручив им привести в возможно
большее смущение неприятельское войско. А из маленьких Пинцианских ворот он
послал
против укрепленного лагеря варваров [119] шестьсот всадников. Во главе их он
поставил
трех своих телохранителей - Артасира, родом перса, Боху, родом массагета, и
Кутилу,
фракийца. Им навстречу выехал большой отряд неприятелей. Долгое время сражение
не
переходило в рукопашный бой, но каждая сторона при наступлении других отступала,
каждая делала быстрые и неожиданные наступления, и, казалось, они желали такими
действиями протянуть время на весь этот день. Но уже при наступлениях они
охватывались взаимным гневом. Бой становился более сильным, с обеих сторон пало
много самых храбрых воинов и к тем и другим из города и из укрепленных лагерей
подошли на помощь отряды. Когда они смешались со сражающимися, то бой разгорелся
еще сильнее. Крик, поднявшийся и в городе и в лагерях, еще больше подстрекнул
сражавшихся. Наконец, римляне, благодаря своей доблести, потеснили врагов и
обратили
их в бегство. В этом деле Кутила был поражен дротиком в середину головы, но
продолжал
преследовать врагов с вонзившимся в эту часть тела дротиком. Когда враги были
обращены в бегство, он вместе с оставшимися в живых около захода солнца въехал в
город, причем дротик качался в его голове - зрелище, послужившее темой для
многих
рассказов. В этом же сражении Арзу, одного из щитоносцев Велизария, какой-то
готский
стрелок из лука поразил между носом и правым глазом. Острие этой стрелы прошло
до
задней части шеи, но не вышло наружу, остаток же стрелы остался на лице и дрожал
там,
когда этот человек ехал верхом. Смотря на него и на Кутилу, римляне приходили в
удивление, что они могли ехать верхом, не обращая никакого внимания на боль. Так
шли
дела здесь.
На Нероновом поле дела варваров шли лучше. Сражаясь с большим числом врагов,
отряды
Валериана и Мартина твердо выдерживали их нападение, но несли очень большой
урон,
так что дело приняло для них крайне опасный оборот. Тогда Велизарий велел Боху,
взяв с
собой вернувшихся из боя воинов, оставшихся не ранеными, на свежих конях идти на
Нероново поле. Дело было уже к вечеру. Благодаря оказанной помощи [120] римлянам
со
стороны Боха и его войск, враги тотчас же обратились в бегство. Преследуя очень
далеко
бегущих, Боха попал в окружение двенадцати врагов, вооруженных копьями. Они все
вместе направили на него удары копий. Так как на нем был надет панцирь, то все
эти
удары причинили ему мало вреда, но один из готов, зайдя ему в тыл, поразил юношу
около плеча в обнаженную часть тела над правой подмышкой. Правда, рана была не
роковая и не ведущая к немедленной смерти. А спереди другой готский воин ранил
его в
левое бедро и рассек ему тут мускул не прямым ударом, но поразив его наискось.
Увидав,
что тут делается. Валериан и Мартин со всей поспешностью бросились на помощь;
обратив в бегство врагов и взяв под уздцы с обеих сторон коня Боха, они прибыли
в город.
Тем временем наступила ночь и прибыл Евфалий с деньгами.
Вернувшись в город, все занялись лечением ран. Когда врачи хотели извлечь стрелу
из
лица Арзы, они долгое время в страхе колебались, не столько из-за глаза, о
котором они
вообще думали, что его нельзя будет спасти, но чтобы глубокими разрезами кожи и
нервов, которых тут много, не причинить смерти этому виднейшему человеку среди
приближенных Велизария. Наконец один из врачей, по имени Феоктист, проткнувши
стрелу глубже в шею, спросил Арзу, очень ли ему больно. Когда он сказал, что,
конечно,
больно, - "зато, - сказал ему врач, - ты сам останешься жив и твой глаз будет
неповрежденным". Он мог так утверждать, исследовав, что острие стрелы находится
недалеко от поверхности кожи. Ту часть стрелы, которая торчала наружу, он
отрезал и
выбросил, а кожу на затылке он надрезал и, раздвинув жилы, а это было самым
болезненным, вытащил без всякого труда наконечник, имеющий сзади три выдающихся
острия, (Вместо "три... острия", Хаури (Haury) предлагает читать: "имеющий
острые
зазубрины".) который вытащил за собою и оставшуюся часть стрелы. Таким образом,
Арза
остался совсем не пострадавшим от этого несчастья, и на лице у [121] него не
остатось
даже следа от этой раны. Кутила же, когда у него вытащили из головы дротик - он
вонзился очень глубоко - от сильной боли впал в обморочное состояние. Когда же у
него
в этом месте началось воспаление мозговых оболочек, он впал в безумие и немного
позднее умер. Что касается Боха, то у него тотчас же открылось сильное
кровотечение из
бедра, и бьшо ясно, что он вскоре умрет. Причиною этого врачи считали то, что
рана
рассекла его мускул не прямо, а наискось, И действительно, три дня спустя он
умер.
Поэтому всю ту ночь римляне провели в глубокой печали. Но они слышали и со
стороны
готов громкий плач и сильные стенания в их укрепленных лагерях. Римляне этому
удивлялись, так как казалось, что накануне у врагов не произошло никакой столь
тяжелой
потери о которой стоило бы говорить, кроме того, что в этих столкновениях у них
погибло
много народу. Но и раньше у них это случалось в не меньшей степени, даже иногда
и
больше, но ввиду их многочисленности эти случаи их не беспокоили. Но на другой
день
стало известно, что готы оплакивали своих знатнейших воинов из лагеря на
Нероновом
поле, которых Боха убил при первом столкновении. И впоследствии происходили, но
не
столь заслуживающие внимания, столкновения, описывать которые я не счел нужным.
Во
время той осады они сталкивались между собою всего семьдесят семь раз; у них
были еще
две последние битвы, о которых я расскажу впоследствии. Этим окончилась зима и
второй год войны (536/537), которую описал Прокопий.
3. С началом летнего солнцеповорота на жителей города напала вместе с голодом и
чума.
У воинов хлеб еще был, но из остального продовольствия ничего больше не
осталось, у
других же римлян не было уже хлеба, и их жестоко мучил наряду с моровой язвой и
голод.
Когда это узнали готы, они уже не хотели вступать с врагами в открытое сражение,
но
всячески остерегались, как бы и к ним не была занесена зараза. Между Латинской и
Аппиевой дорогами и до сих пор есть еще два очень высоких водопровода, высоко
поднимающихся [122] на арках. Оба эти водопровода в местности отстоящей от Рима
на
пятьдесят стадии, сходятся и некоторое пространство идут в противоположном
направлении. Тот, который раньше шел направо, идет теперь налево. Вновь сойдясь
и
получив прежнее направление, в дальнейшем они уже навсегда расходятся в разные
стороны. Поэтому место между этими водопроводами образует некоторого рода
укрепление. Нижнюю часть арок этих водопроводов варвары заложили камнями и
глиной
и сделали здесь род крепости и поместили здесь отряд не меньше как в семь тысяч
человек для охраны, чтобы враги ни в коем случае не могли ввезти к себе в город
какоелибо
продовольствие. Тогда у римлян пропала всякая надежда на хороший исход, и
их
охватили всяческие мысли о бедствиях. Пока вызревал хлеб, наиболее смелые
солдаты,
подстрекаемые жаждой денег, верхом на лошадях, ведя с собою других лошадей на
привязи, отправлялись за добычей с этих полей ночью недалеко от города. Нарезав
колосьев и навьючив их на лошадей, которых они привели с собой, они незаметно от
неприятелей ввозили все это в город и за большие деньги продавали богатым
римлянам.
Другие же скудно питались травой, которой было много в пригородах и внутри
укреплений. На почве Рима этой травы было много и в зимнюю пору и во всякое
другое
время и она пышно росла и зеленела круглый год. Поэтому-то осажденным удалось
прокормить и лошадей. Некоторые, наделав колбас из мяса подохших в Риме мулов,
тайно
их продавали. Когда же на полях не осталось посевов римляне стали терпеть еще
большие
бедствия, они обратились к Велизарию с настойчивой просьбой решить дело одним
сражением с врагами, обещая, что из римлян все, как один, выйдут на это
сражение.
Велизарий был в затруднительном положении и очень опечален; тут некоторые из
римских плебеев сказали следующее: "Не такая судьба в данное время, о славный
вождь,
постигла нас, на какую мы шли, и все произошло совсем против тех надежд, какие у
нас
были. Достигнув того, что прежде было нашей мечтой, теперь мы попали в [123]
постигшее нас сейчас бедственное положение и принятое нами раньше решение
следовать за мудрой прозорливостью императора обратилось против нас, являясь в
наших
глазах безумием и основой величайших наших несчастий. Мы дошли до такой степени
нужды, что в данное время у нас явилась решимость обратиться к насилию и взяться
за
оружие против врагов. Мы просим прощения, если перед лицом Велизария будем
говорить смелее обычного. Желудок, не имеющий пропитания, не умеет стыдиться. Да
будет служить нам извинением та судьба, в которую мы попали по нашей
неосмотрительности. Ведь жизнь кажется самым несчастным положением из всего,
если
она протекает среди неблагоприятных обстоятельств, Ты сам, конечно, видишь, что
выпало нам на долю. Эти поля и вся эта область попали в руки врагов. Мы не можем
сказать, с какого уже времени этот город лишен всего ему нужного. Из римлян одни
уже
лежат мертвыми и на их долю досталось даже не быть похороненными в земле, мы же,
оставшиеся еще в живых, чтобы в одном слове сказать обо всех наших бедах,
мечтаем о
том, чтобы лечь рядом с лежащими таким образом. Для тех, кто страдает от голода,
всякое другое бедствие кажется более легко переносимым; там, где является голод,
он
заставляет забывать все остальные несчастия и даже самая смерть для людей, кроме
смерти от гнетущего их голода, кажется им приятной и радостной. Поэтому пока мы
еще
не совсем сломлены бедствием, дай нам возможность вступить в бой за нас самих, в
результате которого нам удастся или одолеть врагов, или положить конец нашим
несчастиям. Для кого промедление приносит надежду на спасение, те поступают
безумно,
торопясь подвергнуться опасности, которая сразу должна решить судьбу всего; но
для
кого медлительность делает исход сражения более безнадежным, те заслуживают
порицания, если хоть на короткое время откладывают возможность немедленного
решительного наступления". Так сказали римляне. В ответ им Велизарий заявил:
"То, что происходит сейчас у вас, я очень хорошо предвидел [124] раньше и для
меня нет
ничего неожиданного. Я уже давно знаю, что народ, обывательская масса, является
самой
неразумной толпой; не может он ни переносить настоящее положение, ни предвидеть
будущее, но легкомысленно берется за невыполнимое и умеет только по своей
неосмотрительности гибнуть. Но из-за вашего скудоумия я вовсе не хочу видеть
вашей
гибели и вместе с вами погубить все дело императора. Военный успех является
результатом не бессмысленной торопливости, но на основе предусмотрительности и
благоразумия он всегда точно следует за ходом благоприятных обстоятельств. Вы,
как бы
играя в кости, хотите одним ударом достигнуть всего, в моем же характере нет
привычки
выбирать более короткий путь в ущерб полезности. Затем вы заявляете, что вместе
с нами
вы пойдете на врагов; но когда вы занимались военными упражнениями? И кто же,
даже
изучивший искусство владеть оружием, не знает, что умение вести бой не дается
без
опыта? Сейчас я восхищаюсь вашей готовностью и прощаю поднятое вами волнение.
Что
вами все это сделано несвоевременно и что я руковожусь разумным промедлением, я
вам
сейчас это докажу. Собрав со всей земли бесчисленное войско, император уже
послал его
к нам на помощь, и флот, какого никогда не было у римлян, покрывает большую
часть
берегов Кампании и Ионийского залива. Через несколько дней они придут к нам со
всем
необходимым для нас продовольствием; они положат конец вашей нужде, а тучей
своих
стрел они засыплют лагери неприятелей. Поэтому я решил отложить счастливый
момент
столкновения с врагами до их прибытия и, не подвергаясь опасности, одержать
победу на
войне, вместо того, чтобы бессмысленной торопливостью безрассудно подвергнуть
опасности спасение всех нас. А чтобы они пришли возможно скорее и больше уже не
медлили, об этом сам я позабочусь".
4. Такими словами ободрив население Рима, Велизарий отпустил их, а Прокопию,
автору
этой истории, он велел немедленно отправиться в Неаполь: распространился слух,
что
[125] император туда направил войско. Он приказал ему наполнить хлебом возможно
большее число кораблей и собрать всех воинов, которые придут в данный момент из
Византии или которые были оставлены там ради охраны лошадей или по другой какойлибо
причине (их, как он слыхал, много собралось в Кампанской области), а
некоторых
даже взять из тамошних гарнизонов; вместе с ними он поручил ему прибыть самому и
доставить хлеб в Остию, где у римлян была пристань. Прокопий с Мундилой,
телохранителем Велизария, и немногими всадниками ночью вышел из ворот, которые
носили имя апостола Павла, и прошел незамеченным неприятельским лагерем, несшим
охрану вблизи Аппиевой дороги. Когда же отряд во главе с Мундилой вернулся назад
в
Рим и сообщил, что Прокопий прибыл уже в Кампанию, не встретив ни одного из
варваров, так как ночью враги не выходили из лагеря, все исполнились лучшими
надеждами, а Велизарий решился даже на следующее предприятие. Он стал посылать
большие отряды всадников к ближайшим укрепленным лагерям врагов с приказом, если
кто-либо из врагов появится здесь с целью доставить продовольствие в лагерь,
делать на
них нападения и устраивать всюду засады, ни в коем случае не позволяя им
провозить
продовольствие, но всеми силами препятствуя им в этом, для того, чтобы город
меньше,
чем прежде, был стеснен недостатком продовольствия, и варвары почувствовали, что
скорее их осаждают, чем они осаждают римлян. Мартину и Траяну с тысячей воинов
он
велел идти в Террацину. С ними он послал и свою жену Антонину, поручив отправить
ее с
небольшим отрядом в Неаполь; находясь в безопасном месте, они должны были
ожидать
там предстоящей им судьбы. Магна и Синфуэса, своего телохранителя, поставив их
во
главе приблизительно пятисот человек, он отправил з крепость Тибур, находившуюся
от
Рима на расстоянии ста сорока стадий. Еще раньше в маленький городок Албанской
области, отстоящий на таком же расстоянии и расположенный на Аппиевой [126]
дороге,
он же послал Гонфариса с отрядом герулов, которых немного спустя готы насильно
оттуда прогнали.
Там есть храм апостола Павла, отстоящий от укреплений Рима на расстоянии
четырнадцати стадий; мимо него протекает река Тибр. Там нет никаких укреплений,
но
из города до самого храма идет галерея и много выстроено разных других зданий
вокруг
него; все это делает данное место не очень доступным. Кроме того, готы питают
какое-то
почтение к этим святым местам. Ни один храм обоих апостолов - Петра и Павла - в
течение всей этой войны не подвергся с их стороны какому-нибудь оскорблению, так
что
священники в этих храмах могли совершать, как они привыкли, свое служение. В
этом
месте Велизарий приказал Валериану, взяв с собою всех гуннов, устроить на берегу
Тибра
укрепленный лагерь, чтобы у них могли здесь пастись безопасно лошади, да и готы
должны были бы в большей степени воздерживаться уходить очень далеко от своего
лагеря. Он так и стал делать. Когда же гунны стали там лагерем, как было
приказано
главнокомандующим, Валериан вернулся в город. Сделав все это, Велизарий сохранял
спокойствие, не начиная общего сражения, но приготовившись защищаться со стен
всеми
силами, если кто-нибудь двинется на них с враждебными намерениями. И некоторым
из
римских плебеев он доставлял хлеб. Мартин же и Траян, пройдя ночью через
неприятельские укрепления и придя в Террацину, отправили Антонину с немногими
воинами в Кампанию, сами же, захватив в этих местах укрепления, делали оттуда
нападения и, совершая внезапные набеги, теснили тех из готов, которые заходили в
эти
места. Магн и Синфуэс в короткое время вновь воздвигли укрепление, лежавшее в
развалинах, и когда они сами оказались в безопасности, они стали причинять тем
больше
неприятностей врагам, так как их укрепление было недалеко от лагерей готов: они
делали
частые набеги, неожиданно нападая на тех варваров, которые провозили мимо них
продовольствие; это продолжалось до тех пор, пока Синфуэс в какой-то битве не
[127]
был ранен копьем в правую руку; оно перервало ему мышцы, и он оказался уже
неспособным к войне. Со своей стороны, и гунны, устроив, как сказано, лагерь по
соседству с готами, причиняли им не меньше неприятностей, так что сами готы
стали уже
страдать от голода: они уже не могли с прежней безопасностью подвозить себе
продовольствие. Также и моровая язва поразила их и многие из них умерли,
особенно в
лагере, который они, как мною выше было указано, в последнее время устроили
около
Аппиевой дороги. Немногие из них, оставшиеся в живых, удалились в другие
укрепления.
То же самое испытали и гунны, поэтому и они вернулись в Рим.. Вот что
происходило
здесь. Прокопий же, прибыв в Кампанию, собрал там не меньше пятисот воинов и,
заполнив хлебом большое количество судов, стоял в готовности. Немного позже
прибыла
к нему и Антонина и вместе с ним стала заботиться о флоте.
В это же время в горе Везувии послышались подземные удары, но извержения не
было,
хотя можно было вполне ожидать, что оно произойдет. Поэтому все местные жители
находились в величайшем страхе. Эта гора отстоит от Неаполя на расстоянии
семидесяти
стадий к северу (Ошибка Прокопия.) , поднимаясь круто вверх, внизу же она
окружена
густыми рощами; ее вершина поднимается отвесно и трудно доступна. На самом
перевале
Везувия по середине находится очень глубокий провал, так что кажется, что он
уходит до
самого основания горы. Там можно видеть и огонь, если кто решится перегнуться за
край
отверстия, а иной раз оттуда появляются языки пламени, не причиняющего никаких
бед
живущим тут людям; когда же в горе раздаются подземные удары, по звуку похожие
на
мычание, то немного спустя обыкновенно выкидывается большое количество пепла. И
если эта беда застигнет кого-нибудь на дороге, то никоим образом этот человек не
может
остаться живым; если же этот пепел падает на какие-либо дома, то и они
разваливаются,
подавленные тяжестью этого пепла. Если [128] же случится, что поднимется сильный
ветер, то бывает, что этот пепел поднимается высоко в воздух, так что для людей
становится невидимым и несется туда, куда дует ветер, и падает на землю, которая
иной
раз бывает очень отдаленной. И говорят, как-то он упал в Византии и до такой
степени
напугал тамошних жителей, что вследствие этого они решили с того времени
умилостивлять бога ежегодными всенародными молебствиями; в другой раз он упал в
Триполи, городе Ливии. Говорят, что такое "мычание" с землетрясением бывало и
раньше, лет сто тому назад или даже и более, а в прежние времена оно происходило
гораздо чаще. И вот что настойчиво утверждают: та земля, на которую упадет этот
пепел
Везувия, должна обязательно сделаться плодородной для всяких злаков. Воздух на
Везувии очень легкий и более чем где-либо является здоровым. Поэтому еще с
древних
времен врачи посылают сюда страдающих чахоткой. Вот что говорится о Везувии.
5. За это время приплыло из Византии и другое войско; в неаполитанский залив
прибыло
три тысячи исавров под начальством Павла и Канона, в Дриунт (Гидрунт) восемьсот
фракийских всадников, которыми командовал Иоанн, племянник бывшего недавно
узурпатором Виталиана, а с ними еще тысяча воинов из кадровой конницы; ими в
числе
других командовали Александр и Марценций. В то же время прибыл в Рим и Зенон с
тремястами всадниками, пройдя через Самний по Латинской дороге. Когда же и Иоанн
со
всеми остальными войсками прибыл в Кампанию с большим количеством повозок,
собранных им в Калабрии, то с ним соединились пятьсот всадников, набранных, как
мной
уже было сказано, в Кампании. Они шли вдоль берега моря с повозками, имея в
виду, что
если с ними встретится какой-либо неприятельский отряд, они могли бы, составив
из
этих повозок круг и придав ему вид укрепления, отразить нападение врагов, а
войску под
начальством Павла и Конона они велели плыть возможно скорее и соединиться с ними
в
Остии, бывшей пристанью римлян. Нагрузив хлеб в достаточном количестве на
телеги,
они наполнили [129] корабли не только хлебом, но и вином и всем необходимым
продовольствием. Они думали, что найдут около Террацины отряды Мартина и Траяна
и
отсюда пойдут вместе с ними. Но когда они подошли близко, они узнали, что
незадолго
перед тем за ними прислали из Рима, и они туда ушли. Ве-лизарий, узнав, что
приближается войско под начальством Иоанна и боясь, как бы враги, встретив их в
большом числе, их не истребили, стал действовать так. Еще в начале войны, как я
сказал в
самом начале (V [I], гл. 19, § 16), он сам завалил громадными кучами камней
Фламиниевы
ворота, около которых враги устроили свой лагерь; сделано было это с тем, чтобы
в этом
месте враги не могли легко или идти на штурм, или совершить какое-либо покушение
на
город. Поэтому здесь не происходило никаких столкновений, да и варвары не
думали, что
с этой стороны на них может быть произведено какое-либо враждебное нападение.
Ночью
он велел разобрать каменную стену у этих ворот и, не предупредив об этом никого
из
римлян, собрал сюда большую часть войска. С наступлением дня он отправил Траяна
и
Диогена с тысячей всадников через Пинцианские ворота и велел им напасть на тех,
которые находятся в укрепленных лагерях, и, когда враги пойдут против них,
забывши
всякий стыд, бежать и стремительно отступать к самым стенам Рима. Некоторые
отряды
он поставил и внутри за этими маленькими воротами. И вот воины Траяна, как им
приказал Велизарий, стали вызывать варваров; готы, собравшись из всех
укрепленных
лагерей, стали их теснить. И те и другие устремились с возможной быстротой к
стенам
Рима, одни из них, делая вид, что бегут, другие же, думая, что они преследуют
врагов. Как
только Велизарий увидал, что враги устремились в преследование, он открывает
Фламиниевы ворота и выводит войско против варваров, не ожидавших этого. Один из
лагерей готов находился возле проходившей тут дороги. Перед ним был узкий и
крутой
проход, трудно доступный. Кто-то из варваров, одетый в панцирь, огромного роста
и
огромной силы, увидав подходящих врагов, [130] бросившись вперед, стоял здесь,
звал к
себе товарищей и требовал, чтобы они вместе с ним защищали узкий проход. Но
Мундила
предупредил его, убив его, и из других варваров никому не позволили войти в эти
теснины. Когда войска римлян прошли их, не встретив никакого сопротивления, они
подошли к ближайшему укрепленному лагерю; некоторые тут тотчас же старались
взять
его, но напрасно, так как он был сильно укреплен, хотя тут было оставлено очень
мало
варваров. Вокруг него шел ров, вырытый на большую глубину, а земля, которая была
вынута из этого рва, была навалена на внутреннюю часть лагеря, высоко
поднималась
кверху и служила как бы стеной, а по ней сверху шли крепко вбитые колья, очень
острые и
частые. Полагаясь на эти укрепления, варвары сильно отбивались от неприятелей.
Тогда
один из щитоносцев Велизария, по имени Аквилин, человек очень энергичный, взяв
коня
под уздцы, вскочил в середину укрепления и убил там некоторых из врагов. Когда
неприятели окружили его и стали засыпать его градом копий и стрел, его конь,
пораженный насмерть, пал, сам же он, сверх всякого ожидания, ускользнул от
врагов.
Пешим вместе со своими товарищами он двинулся к Пинцианским воротам. Захватив
варваров еще преследовавшими всадников Траяна и ударив им в тыл, они произвели
разгром. Траян со своими воинами, заметив это, когда и те всадники, которые
стояли тут
наготове, двинулись им на помощь, сам быстро двинулся против преследователей.
Тут-то
готы, попавшие в такую военную ловушку и неожиданно угрожаемые врагами со всех
сторон, подверглись позорному уничтожению. Убитых было огромное количество, и
лишь
немногие с трудом бежали в свой лагерь, остальные же со всем своим укреплением,
дрожа от страха и приготовившись к защите, все время оставались там, они думали
что
римляне немедленно двинутся на них. В этом сражении кто-то из варваров ранил
стрелою
Траяна в лицо над правым глазом, недалеко от носа. Железный наконечник весь
вошел в
середину лица и был совершенно невидим, хотя имел [131] большое и длинное
острие,
остальная же часть стрелы, деревянная, тотчас упала на землю без усилия с чьей
бы то ни
было стороны, думаю, потому, что это железное острие не крепко сидело на древке.
Однако Траян не почувствовал этой раны и так же, как прежде, продолжал убивать и
преследовать врагов. Пять лет спустя сам собой, на лице высунулся кончик
железного
острия. В течение трех лет после этого понемногу он выходил все больше и больше
наружу. И вполне возможно, что много времени спустя весь наконечник выйдет сам
собою. Он не доставлял человеку никакого беспокойства. Вот что случилось тогда.
6. После этого варвары решили отказаться от войны и держали в мыслях, как бы им
уйти
отсюда; помимо моровой язвы, они гибли и от оружия неприятелей и теперь, вместо
многих десятков тысяч, у них осталось уже очень малое число; больше же всего их
мучил
голод: на словах они осаждали Рим, а на деле они сами были осаждены противниками
и
лишены всякого подвоза продовольствия. Когда же они узнали, что к врагам на
помощь
пришло из Византии и сушей и морем другое войско, при этом не такое, каким оно
было в
действительности, а такое, каким обычно делает его свободная фантазия молвы,
они,
испугавшись этой новой опасности стали совещаться о быстрейшем уходе. И вот они
отправили в Рим послов, римлянина, пользовавшегося среди готов большим
уважением, и
с ним двух других. Явившись к Велизарию, он сказал: "Что ни нам, ни вам военные
действия не принесли пользы, это понимает каждый из нас, испытавший на себе все
эти
бедствия. Кто из того или другого войска мог бы это отрицать, из которых никому
не
суждено было остаться не испытавшими таких бедствий? Я думаю, что никто из
людей,
не совсем лишенных разума, не будет мне возражать, что хотеть до бесконечности
терпеть
бедствия из-за самолюбия в данный мамонт и не искать никакого выхода из
угнетающих
их обстоятельств есть свойство людей совершенно безрассудных. В таком случае
надо,
чтобы начальствующие и с той и с другой [132] стороны ради лично своей славы не
рисковали спасением своих подчиненных, но приняли справедливое решение и
полезное
не только для них самих, но и для своих противников и таким образом нашли выход
из
настоящих бедствии. Стремление к умеренности дает выход из всех трудностей,
человеку
же, исполненному честолюбием, не суждено добиться результата ни в чем, что он
считает
нужным. Итак, мы приходим к вам, приняв решение о прекращении этой войны, и
делаем
предложение, полезное для обеих сторон, причем, думается, мы сами умаляем наши
законные права. И вы подумайте, чтобы, увлекаясь жаждой борьбы с нами, вы не
предпочли скорее вместе с нами погибнуть, чем принять то, что и вам самим
принесет
пользу. Необходимо, чтобы и мы и вы вели переговоры, состоящие не из одних
только
слов и поучений, (По другому чтению (xun egkeihsei): "лишь пытаясь приступить к
делу",
"ходя возле да около") но тотчас, взяв слово, указать, если что-либо сказанное
покажется
неподходящим. Таким образом, каждому удастся в коротких словах сказать, что он
думает, и выполнить свой долг". Велизарий на это ответил: "Я вовсе не против,
чтобы
наша беседа шла так, как вы говорите, но смотрите, чтобы речи ваши вели к миру и
справедливости". Тогда послы готов вновь сказали: "Вы, римляне, незаконно
поступили с
нами, подняв несправедливо оружие против нас, бывших вам друзьями и союзниками.
Мы
скажем то, что думаем, каждый из вас знает так же хорошо, как и мы. Готы
приобрели для
себя Италию, не отняв силой у римлян эту землю; но было время, когда Одоакр,
низложив
императора и превратив государственный строй в этой стране в тиранию, владел ею.
Императором на востоке был тогда Зенон; он хотел отомстить за своего соправителя
и
освободить эту страну от захватчика власти; но не имея сил разрушить военную
мощь
Одоакра, он убеждает нашего вождя Теодориха, тем более что Теодорих собирался
осаждать его самого и Византию, прекратить вражду с ним в память того высокого
звания, которое было ему даровано (он [133] получил звание патриция и сделан
консулом
римского народа), и отомстить Одоакру за обиду, нанесенную Августулу, и дал
право ему
и готам на будущее время по праву и справедливости владеть этой страной. Таким
образом, получив на этих основаниях власть над Италией, мы сохранили и законы и
политический строй ничуть не хуже, чем кто-либо из прежних императоров, и нет в
сущности ни одного закона, занесенного ли в кодексы, или существующего без
записей,
который был бы издан Теодорихом или кем-либо другим, принявшим власть над
готами.
Что же касается церковного служения и веры, то мы с такой осторожностью охраняли
их
в интересах римлян, что из италийцев никто, ни добровольно, ни под насилием, до
сего
дня не переменил ее, а если из готов кто-либо переменял свою веру, за это на
него не
налагалось никакого наказания. В самом деле, римские святыни пользовались от нас
высшим почитанием. Ни один из прибегавших к ним никогда не подвергался никакому
насилию ни от одного человека с нашей стороны. Все высшие должности по
государственному управлению всегда несли сами римляне, и никто из готов не имел
участия в них; пусть любой выступит и уличит нас, если по мнению мы сказали
неправду.
Прибавьте к этому, что готы предоставили римлянам право получать ежегодно
утверждение в консульском звании от восточного императора. При таком положении
дел
вы не претендовали на Италию, когда ее мучили варвары Одоакра, притом не какойнибудь
короткий срок, но они совершали свои бесчинства целых десять лет; теперь
же вы
действуете насилием, не имея на то никаких оснований, против тех, которые
законно
овладели ею. Поэтому уйдите отсюда, оставив нас, вместе со всем вашим добром и
всей
добычей, которую вы награбили". На это Велизарий: "Обещание ваше было говорить
кратко и делать умеренные предложения, выступление же ваше было длинное и не
далеко
от наглого самохвальства. Император Зенон послал Теодориха сражаться с Одоакром
не с
той целью, чтобы сам Теодорих захватил власть над Италией (чего ради императору
[134]
было желать заменить одного захватчика власти другим?), но с тем, чтобы эта
страна
была свободной и подчиненной императору. Но Теодорих, хорошо расправившись с
тираном, в остальном проявил безграничную неблагодарность и безумие: он решил ни
в
коем случае не возвращать этой земли ее владыке. Мне кажется, что тот, кто отнял
силой,
и тот, кто добровольно не хочет отдать имущество соседа, совершают равное
преступление. Я лично эту страну, принадлежащую императору, никогда не отдам
никому
другому. Коли у вас есть какое-либо другое предложение, я разрешаю вам его
высказать".
На это варвары: "Что мы сказали правду, это, конечно, ясно для каждого из вас.
Но чтобы
было ясно, что мы меньше всего желаем заводить споры, мы готовы отдать вам
Сицилию,
столь огромный и столь богатый остров, не обладая которым вам невозможно
спокойно
владеть Ливией". На это Велизарий ответил: "А мы разрешаем готам владеть всей
Британией, которая гораздо больше Сицилии и которая некогда была под властью
римлян. Тем, которые начали нам оказывать милость и благодеяние, мы считаем
правильным ответить тем же". Варвары: "Что же, неужели вы не ответите согласием,
если мы вам предложим еще Кампанию и самый Неаполь?" Велизарий: "Мы не
полномочны договариваться о делах, касающихся императора, не так, как угодно
было
ему высказать свою волю". Варвары: "Даже если мы постановим ежегодно вносить
императору установленную сумму?" Велизарий: "Конечно нет; ведь мы полномочны
только в том, чтобы охранять приобретенную для императора страну". Варвары:
"Значит необходимо нам отправиться к императору и с ним договориться обо всем.
Нужно поэтому назначить определенное время, в течение которого следует
установить
перемирие между нашими войсками". Велизарий: "Хорошо, да будет так: я никогда не
буду вам помехой, когда вы начинаете думать о мире". На этом прекратились их
переговоры, и послы готов удалились в свой лагерь. В последующие дни они часто
обменивались друг с другом посольствами, устанавливая условия [135] перемирия и
договариваясь, чтобы дать друг другу в качестве заложников некоторых из
славнейших
лиц.
7. В то время как здесь все это происходило, флот исавров прибыл в римскую
гавань, а
войско, шедшее с Иоанном, вошло в Остию. Никто из врагов не мешал им, ни тогда,
когда
они высаживались, ни тогда, когда разбивали свой лагерь. Чтобы быть в
безопасности в
течение ночи от нападения со стороны неприятелей, исавры вырыли глубокий ров
вблизи
гавани и попеременно все время несли стражу; войско же, шедшее с Иоанном,
огородившись повозками, могло держаться спокойно. Когда наступила ночь, в Остию
прибыл Велизарий с сотней всадников; он рассказал о бывшей перед тем битве и о
его
договоре с готами. Вдохнув в них уверенность, он велел послать привезенный с
собою
груз и со всей стремительностью идти в Рим. "А чтобы путь для вас был безопасен,
-
сказал он, - об этом я позабочусь". Он сам ранним утром уехал в город; с
наступлением
дня Антонина стала совещаться с начальниками относительно доставки грузов. Это
дело
казалось трудным и почти невыполнимым. Быки уже больше не держались на ногах, но
все лежали полумертвыми, да и ехать с повозками по узкой дороге было не
безопасно, а
тащить вверх по реке баржи, как это было обычно с древних времен, было для них
невозможно, так как та дорога, которая шла налево от реки, как это мною
рассказано
выше, была занята неприятельскими войсками и вследствие этого недоступна для
римлян,
другая же дорога, шедшая по другой стороне, по высокому берегу была совершенно
непроезжей. Поэтому, отобрав легкие лодки с более крупных судов, они укрепили их
по
бокам кругом высокими досками с тем, чтобы плывущие совершенно не могли быть
поражаемы неприятельскими стрелами, посадили на каждую стрелков моряков в
соответственном числе, нагрузили на них грузов, сколько они могли поднять и,
дождавшись попутного ветра, поплыли в Рим по Тибру; часть же войска шла по
правому
берегу, чтобы с этой стороны оказать им помощь. Для охраны судов они оставили
[136]
большое количество исавров. Там, где течение реки было прямое, они плыли без
больших
затруднений, подняв паруса. Там же, где течение реки, делая повороты,
образовывало
изгибы, паруса, не надуваемые ветром, уже были бесполезны, и матросы, работая
веслами
и преодолевая течение реки, несли немалый труд. Со своей стороны, варвары, сидя
в
своих лагерях, совершенно не хотели мешать неприятелям или в страхе перед
опасностью,
или потому, что они не думали, чтобы римляне могли этой дорогой провезти какоелибо
значительное количество продовольствия, или же полагая для себя невыгодным такой
не
стоящей внимания причиной лишить себя надежды на перемирие, которую Велизарий
подкрепил своим обещанием. Поэтому готы, которые были в Порте, видя проплывающих
мимо них неприятелей, совсем их не трогали и сидели смирно, удивляясь их
выдумке.
Когда таким образом, не раз поднимаясь вверх по реке, римляне перевезли по
возможности весь свой груз, матросы быстро удалились со своими судами (ведь уже
время
приближалось к зимнему солнце-повороту), а остальное войско вошло в Рим. Только
Павел с отрядом исавров остался в Остии.
После этого они дали друг другу заложников во исполнение перемирия: римляне дали
Зенона, готы - Улию, человека очень известного. Они условились, что в течение
трех
месяцев они не будут производить друг на друга нападений, пока послы, вернувшись
из
Византии, не сообщат мнения императора. Если же кто-либо из них, нарушив
перемирие,
совершит несправедливость по отношению к своим противникам, то тем не менее
послам
будет предоставлена возможность вернуться к своему народу. Послы варваров в
сопровождении римлян отправились в Византию; в это время из Ливии прибыл с
многочисленной конницей зять Антонины, Ильдигер. Те готы, которые в Порте стояли
гарнизоном ввиду недостатка у них съестных припасов, оставили это укрепление по
согласию с Витигисом и вернулись в лагерь, вызванные им. Это место занял Павел с
исаврами из Остии. Господствуя на море, римляне [137] в большой степени были
виновниками недостатка продовольствия у этих варваров, не позволяя провозить к
ним
ничего из съестных припасов. Из-за того же самого недостатка продовольствия готы
в это
же время оставили очень важный приморский город, по имени Центумцеллы. Этот
город,
большой и населенный, расположен в Этрурии, на запад от Рима, на расстоянии
двухсот
восьмидесяти стадий. Римляне заняли и этот город и тем еще более увеличили свои
силы,
кроме того, захватив и маленький городок Албанской области, прилегающий к
восточной
части Рима, так как и из него тогда ушли варвары по той же причине. Таким
образом,
варвары оказались в середине римских войск, окруженные ими со всех сторон.
Поэтому
готы очень хотели нарушить договор и нанести римлянам какой-либо вред. Послав к
Велизарию послов, они жаловались, что во время перемирия терпят
несправедливости.
Когда Витигис послал за готами, бывшими в Порте, по какой-то причине нуждаясь в
них,
Павел и исавры без всякого основания захватили это укрепление и им владеют. На
то же
самое они для виду жаловались в своей речи относительно городка на Албанской
горе и
Центумцёлл и грозили, что если он их не вернет им, они так этого не оставят.
Велизарий
со смехом отослал их назад, сказав, что их жалоба - одна только видимость, так
как нет
никого, кто бы не знал, из-за чего готы оставили эти местности. И в дальнейшем
они
стали относиться друг к другу с подозрением. После этого, видя, что в Риме
собралось
огромное войско, Велизарий отослал другие конные отряды далеко в сторону от
Рима,
Виталиану же, племяннику Иоанна, велел в сопровождении восьмисот всадников
провести зиму в окрестностях города Альбы, расположенного в Пиценской области;
вместе с ним он послал из войск Валериана четыреста человек, во главе которых
был
поставлен Дамиан, племянник Валериана. Он выделил восемьсот человек из своих
щитоносцев, людей, исключительно хорошо знающих военное дело. Над ними он
поставил двух из своих телохранителей, Сунта и Адегина, и велел им следовать за
Иоанном, куда [138] бы он их ни повел. Самому Иоанну приказал, пока он будет
видеть,
что враги сохраняют договор, держаться спокойно; когда же случится, что
перемирие
будет ими нарушено, сделать вот что. Со своим войском внезапно и стремительно
сделать
набег на Пиценскую область, быстро проходя подряд по всем местечкам этой
области,
которые должны их увидать раньше, чем до них дойдет молва об их движении. Так
как во
всей этой области мужчин совсем не осталось (по-видимому, они все двинулись
походом
против Рима), то повсюду они найдут детей и жен врагов и много денег. Пусть они
забирают в рабство и грабят все попадающееся им навстречу, но пусть они
остерегутся
нанести какую-либо обиду кому бы то ни было из римлян, живущих в этой стране.
Если
же где-нибудь он встретится с местечком, где будет и укрепление и вооруженные
люди,
как обыкновенно бывает, пусть он всеми силами попытается взять его. Если он
сможет
его взять, пусть идет дальше, если же случится, что он встретит сильный отпор,
пусть
отступит назад, и останется там. Если же он пойдет вперед и оставит у себя за
спиной это
укрепление, то обычно это создаст большую опасность, так как им будет трудно
защищаться, если они в дальнейшем подвергнутся нападению со стороны врагов;
трудно
будет и сохранить всю добычу, чтобы потом по всей справедливости разделить между
войском. Затем, смеясь, он прибавил следующее: "Ведь несправедливо, чтобы одни с
великим трудом уничтожали трутней, а другие без всякой неприятности наслаждались
медом, как своей добычей". Дав такие наставления, Велизарий отправил с войском
Иоанна.
Около того же времени пришли в Рим миланский епископ Датис и знатнейшие из
граждан: они просили у Велизария послать им небольшой гарнизон. Они утверждали,
что
сами они достаточно сильны, чтобы без труда добиться отложения от готов не
только
Милана, но и всей Лигурии и перехода их на сторону императора. Этот город
расположен
в области [139] лигуров, как раз посередине (Его латинское название "Mediolanus"
обозначает "Серединный город".) , между городом Равенной и Альпами,
составляющими
границу Галлии. И с той и с другой стороны до него для человека налегке пути
восемь
дней; из всех западных городов после Рима это первый по величине, населенности и
по
всякому другому благосостоянию. Велизарий пообещал им выполнить их просьбу. Так
он
провел все зимнее время.
8. В таком положении были тогда дела. Но зависть судьбы, видевшей, что до сих
пор дела
римлян шли блестяще, навлекла на римлян беды, пожелав к их успехам примешать и
несколько неприятностей; она вызвала вражду между Велизарием и Константином изза
ничтожного повода; как она началась и чем закончилась, я сейчас расскажу. Был
некий
римлянин Президий, живший в Равенне, человек очень знатный; он стал во
враждебные
отношения с готами, когда Витигис собирался идти походом на Рим; и вот тогда,
отправившись с несколькими из своих слуг как бы на охоту, он бежал от готов,
никому не
сообщив своего плана и не взяв с собой ничего, кроме двух кинжалов, которые он
носил
при себе и ножны, которые были украшены большим количеством золота и очень
дорогими драгоценными камнями. Когда он был в Сполеции, он остановился в какомто
храме, находящемся вне укреплений. Услышав об этом, Константин, он еще был там,
послал одного из своих щитоносцев, по имени Максенциола, который отнял у него
без
всякого основания оба кинжала. Очень огорченный случившимся, этот человек со
всей
поспешностью отправляется в Рим к Велизарию, куда немного спустя прибыл и
Константин. Сообщалось, что войско готов находится недалеко. Пока дела римлян
были в
опасном и смутном положении, Президий молчал; когда же он увидал, что римляне
одолевают и послы готов отправились к императору, как об этом мной сказано выше,
то
он, неоднократно приходя к Велизарию, жаловался на причиненную ему обиду и
требовал
от него справедливой помощи. Велизарий, сильно [140] упрекая Константина и лично
и
через других, убеждал его ликвидировать свою несправедливость и возникающее
отсюда
дурное общественное мнение. Но, по-видимому, Константину суждена была гибель.
Он,
издеваясь, отвергал все эти речи и глумился над потерпевшим. Как-то встретившись
с
Велизарием, ехавшим верхом по форуму, Президии схватил его коня за узду и,
громко
крича, стал его спрашивать, таковы ли законы у императора, чтобы у человека,
который
бежал от варваров и пришел к ним в качестве просителя, они насильно отнимали то,
что
случайно оставалось у него в руках? Когда большая толпа окружила их и с угрозами
требовала, чтобы он отпустил узду, он не прежде отпустил ее, пока Велизарий не
дал ему
обещания, что возвратит ему эти кинжалы. На другой день, собрав многих из
начальников
и призвав Константина в одну из комнат Палация, он рассказал, что произошло
вчера и
убеждал Константина, хоть и поздно, но все же отдать эти кинжалы. Константин
сказал,
что он их не отдаст, что с большим удовольствием он бросит их в воды Тибра, чем
вернет
Президию. Тогда Велизарий в гневе спросил его, знает ли Константин, что он
является
ему подчиненным? Константин ответил, что во всем остальном он готов его
слушаться,
так как такова воля императора; но того, что он приказывает ему сделать в
настоящее
время, он никогда не исполнит. Тогда Велизарий приказал позвать своих
телохранителей.
Константин спросил: "Конечно, для того, чтобы меня убить?" "Ничуть, - ответил
Велизарий, - но для того, чтобы они заставили твоего щитоносца Максенциола,
который, применив насилие, принес тебе эти кинжалы, отдать этому человеку то,
что он
у. него взял насильно". Но Константин, полагая, что ему предстоит тотчас
умереть, решил
сделать что-либо значительное, прежде чем самому пострадать. Поэтому он извлек
из
ножен кинжал, который у него висел на боку, и внезапно бросился, чтобы поразить
им
Велизария в живот. Велизарий в страхе отступил назад и, подхваченный близко от
него
стоящим Бессом, смог уклониться. Еще пылая гневом, Константин [141] продолжал
наступать. Видя, что делается, Ильдигер и Валериан схватили Константина один за
правую, другой за левую руку и оттащили назад. В это время вошли телохранители,
которых немного раньше велел позвать Велизарий, с усилием отняли из рук
Константина
кинжал и, с большим шумом схватив его, увели; в данный момент они не причинили
ему
ничего плохого, думаю из уважения к присутствующим начальникам, но уведя его в
другое помещение, немного спустя, по приказу Велизария убили его. Это был
единственный недостойный поступок Велизария и совершенно не соответствующий его
характеру. Ко всем другим он относился с большой выдержанностью и
снисходительностью. Но, как мной сказано выше, Константину суждена была смерть.
9. Немного позднее готы задумали коварным образом ворваться в укрепления. И
прежде
всего они ночью впустили отряд своих воинов в один из водопроводов, откуда они
сами в
начале войны отвели воду. Со светильниками и факелами в руках они пытались этим
путем найти возможность проникнуть в город. Случайно недалеко от Пиценских ворот
в
своде этого водопровода оказалось небольшое отверстие. Один из римских сторожей,
увидав там свет, сказал своим сотоварищам по страже; они же сказали, что,
вероятно, он
видал пробегавшего здесь волка. В этом месте как раз сооружение водопровода не
выдавалось высоко над землей, а глаза волка, по их мнению, похожи на огонь. Те
из
варваров, которые сделали попытку найти дорогу через водопровод, оказавшись в
середине города, где еще к древности был подъем, ведший на самый Палатин,
встретились
с каким-то сооружением, которое не давало им возможности ни идти дальше, ни
вообще
воспользоваться этим подъемом. Сооружение это Велизарий предусмотрительно
устроил
в начале осады, как мною это рассказано в предшествующей книге (V [I], гл. 19, §
18).
Вынув оттуда небольшой камень, варвары решили тотчас вернуться и, явившись к
Витигису, показали ему камень и доложили обо всем. Об этом замысле Витигис стал
совещаться с [142] главнейшими из готов; тем временем у римлян, которые несли
стражу
у Пиценских ворот, на другой день возникло подозрение при воспоминании о волке.
И
когда эти разговоры, распространяясь, дошли до Велизария, то главнокомандующий
не
оставил этого дела без внимания, но тотчас отправил в водопровод людей из войска
наиболее рассудительных вместе со своим телохранителем Диогеном и велел возможно
скорее во всем этом разобраться. В этом водопроводе они нашли светильники врагов
и
брошенные ими остатки факелов и, обследовав сооружение, откуда готами был вынут
камень, они донесли об этом Велизарию. Поэтому и Велизарий велел особенно
тщательно
сторожить этот водопровод и готы, заметив это, отказались от своей попытки.
После
этого варвары задумали прямое нападение на Римские стены. Выждав время обеда,
когда
враги могли меньше всего ожидать этого, неся с собой лестницы и зажигательные
средства, они двинулись против Пиценских ворот, возбужденные надеждой, что
возьмут
город с одного натиска, так как тут было оставлено немного воинов. Случилось,
что тогда
охрану нес Ильдигер со своим отрядом: все по очереди назначались для несения
стражи.
Увидя врагов, движущихся в беспорядке, он встретил их, когда они не были
выстроены в
боевой порядок, но шли без всякого строя, и без большого труда своими силами
обратил в
бегство и многих убил. Когда в городе, что и естественно, поднялся крик и
смятение,
римляне быстро отовсюду сбежались на укрепления, а вскоре затем и варвары, не
сделав
ничего, вернулись в свой лагерь. Витигис вновь придумал коварный план нападения
на
укрепления. Наиболее легкой для завоевания была для него та часть укреплений,
которая
шла по берегу Тибра, так как здесь еще древние римляне, полагаясь на сильную
защиту
реки, соорудили стену небрежно, сделав ее низкой и совершенно без башен. Витигис
надеялся, что здесь он легче, чем где-либо в другом месте, сможет взять город.
Да и
сторожевой отряд был тут далеко не достаточный. И вот он подкупает двух римлян,
живших около храма апостола Петра, [143] чтобы они, захватив с собой мех вина, с
наступлением вечера пошли к воинам, стоящим в карауле, преподнесли им этого
вина,
выражая некоторым образом свое дружеское расположение и уважение, а затем они
должны были провести там ночь, распивая со стражей это вино, потом всыпать
каждому в
кружку сонного снадобья, которое он сам им и дал. На другом берегу он тайно
держал
наготове челноки; как только сторожей охватит сон, часть варваров по знаку
одного из
заговорщиков с лестницами должна была переправиться через реку и сделать
нападение
на укрепления. Все войско готов было к этому времени в готовности, чтобы
штурмовать
весь город. Когда они так договорились, то один из тех, которых Витигис
подговорил на
такое предательство (но римлянам не было суждено быть захваченными этим войском
готов), придя добровольно, осведомил обо всем Велизария и выдал другого.
Подвергнутый
пытке огнем, тот сообщил все, что он должен был делать, и показал снадобье,
которое дал
ему Витигис. Отрезав ему нос и уши, Велизарий отправил его в неприятельский
лагерь
верхом на осле. Увидя его, варвары поняли, что нет божьей воли на то, чтобы их
планы
шли намеченным путем и что поэтому Рим никогда ими взят не будет.
10. В то время как это происходило, Велизарий написал Иоанну, приказывая ему
приступить к условленному делу. Тогда Иоанн с двумя тысячами всадников сделал
набег
на Пиценскую область, грабя все, что попадалось навстречу и, как было условлено,
обращая в рабство детей и жен врагов. Улифея, дядю Витигиса, вышедшего против
него с
войском, он победил в открытом бою, самого его убил и перебил почти все
неприятельское войско. Поэтому уже никто не осмеливался вступать с ним в
открытое
сражение. Когда он подошел к городу Ауксиму, он узнал, что там стоит
незначительный
гарнизон готов, но что это местечко сильно укреплено и неприступно. Он вовсе не
захотел засесть здесь, осаждая его, но, отойдя отсюда, возможно скорее двинулся
дальше.
То же самое он сделал и около города Урбинума, быстро двигался к [144] городу
Ариминуму, причем местные римляне служили ему проводниками, приходя ему на
помощь. Ариминум отстоит от Равенны на расстоянии одного дня пути. Варвары,
которые
стояли там гарнизоном, относились с большим недоверием к жившим вокруг римлянам
и,
когда они узнали, что войско врагов приближается к ним, они ушли из города и,
устремившись в поспешном бегстве, спаслись в Равенну. Таким образом, Иоанн занял
Ариминум, оставив позади себя неприятельские гарнизоны в Ауксиме и Урбине, не
потому, что он забыл о наставлениях Велизария и не под влиянием безрассудной
храбрости, так как с энергией у него сочеталась и рассудительность, но подумав,
как это и
оказалось на самом деле, что в случае, если готы узнают, что римское войско
находится
так близко от Равенны, то они тотчас снимут осаду Рима, боясь за этот свой
город. И
предположение его оказалось справедливым. Когда Витигис и войско готов услыхали,
что
Ариминум занят Иоанном, они были охвачены величайшим страхом за Равенну, они уже
не думали ни о чем другом и без всяких задержек приступили к отходу, о чем я
буду
рассказывать дальше. Великую славу за это дело заслужил Иоанн, и раньше будучи
весьма
прославленным. В решительные моменты он был смелым и предприимчивым на
собственный страх, во время опасности не терялся; что же касается суровой пищи
или
бесконечной выносливости, то он не уступал в этом ни одному варвару или своему
воину.
Таков был Иоанн. Жена Витигиса, Матазунта, сильно настроенная против своего
мужа,
потому что с самого начала она насилием была принуждена к сожительству с ним,
услыхав, что Иоанн прибыл в Ариминум, пришла в великую радость и тайно отправила
к
нему послов вести переговоры о браке и предательстве.
И вот они, посылая друг к другу послов, все время тайно от других вели между
собой
переговоры. Готы же, стоявшие под Римом, узнав, что делается под Ариминумом, и
так
как все запасы у них пришли к концу и трехмесячный срок перемирия уже истек,
хотя они
еще не узнали результатов своего [145] посольства, решили уйти от Рима. Время
года
подходило же к весеннему солнцеповороту, на осаду было потрачено год и девять
дней. И
вот готы подожгли все свои укрепленные лагери и с наступлением дня двинулись в
путь.
Видя бегство врагов, римляне были в нерешительности, что им делать в данный
момент.
Случилось, что в это время большей части конницы не было, так как она была
разослана в
разные стороны, как я говорил выше, а при том количестве неприятелей они не
считали
себя достаточно сильными для битвы. Однако Велизарий велел всем пешим и конным
вооружиться. И когда он увидал, что большая половина врагов перешла мост, он
вывел
свое войско через Пинцианские ворота. Произошел рукопашный бой, ничуть не
меньший,
чем прежние. Вначале варвары решительно отбивались от врагов и при первом
столкновении' много пало людей и с той и с другой стороны. Но затем, обращенные
в
бегство готы по своей собственной вине стали терпеть огромные потери и
подверглись
окончательной гибели. Каждый стремился первым перейти через мост; поэтому,
устроив
в этом узком месте страшную давку, они подверглись тягчайшим несчастьям. Они
избивались и своими и неприятелями. Многие из них с той и с другой стороны моста
падали в Тибр и, отягченные своим оружием, тонули и погибали. Таким образом,
потеряв
очень многих, оставшиеся соединились с теми, которые перешли реку раньше. В этой
битве проявили исключительное геройство телохранители Велизария - Лонгин из
исавров и Мундила. Мундила, вступив в бой с четырьмя врагами, поочередно всех их
убил,
а сам остался невредимым. А Лонгин, главный виновник бегства неприятелей, пал в
этой
битве, оставив по себе во всем римском войске самую глубокую печаль.
11. Витигис, направившись с остатками войска к Равенне, занимал укрепления
бывших по
пути местечек крепкими гарнизонами; он оставил в Клузиуме, городе Этрурии,
тысячу
человек под начальством Гибимера, в "Старом Городе" (urbe vetere) столько же,
начальником над которыми поставил Албилу [146], родом гота. В Тудере он оставил
Улигисала с четырьмястами воинов. В Пиценской области он оставил гарнизон в
четыреста человек в Петре из числа тех, которые и прежде тут жили, но в Ауксиме,
который является крупнейшим из здешних городов, он оставил четыре тысячи готов,
выбранных за свою доблесть, поставив им начальником крайне энергичного человека
по
имени Висандра, а в городе Урбине - две тысячи под начальством Моры. Есть еще
два
укрепленных пункта - Цезена и Монтеферетра; в каждом из них он поставил гарнизон
не
меньше чем по пятьсот человек. Сам же с остальным войском двинулся прямо к
Ариминуму с тем, чтобы его осадить. Но Велизарий со своей стороны, как только
готы
сняли осаду, послал Ильдигера и Мартина с тысячей всадников с тем, чтобы они,
быстро
двигаясь другой дорогой, успели раньше неприятелей прийти в Ариминум, и велел им
возможно скорее отозвать оттуда Иоанна и всех бывших с ним и вместо них
поместить
большой отряд, вполне достаточный для охраны этого города, взяв его из гарнизона
города по имени Анионы, который находится у Ионического залива, отстоящего от
Ариминума на расстоянии двух дней пути. Дело в том, что не так давно он захватил
этот
город, отправив туда Копона с немалым войском из исавров и фракийцев. Он
надеялся,
что если только они и пехотинцы, находясь под начальством не очень известных
командиров, будут находиться в Ариминуме, то весь цвет готского войска не
останется
здесь для осады, но, не обратив на них внимания, тотчас отправится к Равенне;
если же
они захотят осаждать Ариминум, то для пехотинцев там хватит продовольствия на
более
продолжительное время; вместе с тем он полагал, что две тысячи конницы, не
находясь
внутри стен крепости, а передвигаясь с остальным войском, причинят врагу,
конечно,
много бед и скорее заставят их снять осаду. Имея это в виду, Велизарий дал свой
приказ
Мартину и Ильдигеру с их войском. Двигаясь по Фламиниевой дороге, они немного
обогнали варваров, так как готы при большой своей численности двигались много
[147]
медленнее и принуждены были делать большие обходы как вследствие недостатка в
предметах первой необходимости, так и потому, что они меньше всего хотели идти
поблизости от укреплений по Фламиниевой дороге, так как там, как я раньше
указывал,
римляне держали в своих руках Нарнию, Сполеций и Перузию.
Римское войско, подойдя к Петре, считая дальнейшее продвижение делом неважным,
сделало попытку захватать ее гарнизон. Это укрепление было создано не
человеческими
руками, но таким его сделала природа места. Подход к нему крайне крут. На этой
дороге
справа течет река, благодаря быстроте течения недоступная для перехода, а слева,
немного в сторону от дороги, поднимается отвесная скала такой высоты, что для
людей,
стоящих внизу, те, которые случайно заберутся на вершину, кажутся величиной с
самых
маленьких птиц. И еще с древних времен тут не было никакого прохода, если кто
хотел
идти прямо. Подошва горы подходит вплотную к самому руслу реки, не давая
возможности прохода тем, кто вздумал бы избрать этот путь. Поэтому еще древние
пробили здесь проход и сделали тут маленькие ворота для входа в город. Так как
они
разломали большую часть второго подъема и оставили только столько, сколько нужно
для
ворот, то получилось природное укрепление, и они назвали его вполне подходящим
именем - именем Петра ("Скала"). Войска Мартина и Ильдигера начали бой у одних
из
этих двух ворот и, хотя они посылали много стрел, сделать ничего не могли,
несмотря на
то, что находящиеся здесь варвары отбивались от них очень плохо. Тогда,
поднявшись по
крутой дороге с задней стороны входа, они стали на готов сбрасывать камни с
самой
вершины. Готы устремились тогда бегом с великим шумом и смятением под крыши
домов
и там успокоились. Тогда римляне, не имея возможности поразить никого из
варваров
сбрасываемыми камнями, придумали следующее. Отламывая большие куски скалы и
толкая их руками целого отряда, они в конце концов сваливали их на дома этого
местечка.
Эти обломки [148] при падении, задевая даже малую часть строения, в достаточной
степени все расшатывали и повергали варваров в великий страх. Поэтому готы стали
простирать руки к тем, которые еще стояли около ворот, и сдались вместе с
крепостью,
договорившись, чтобы им самим не подвергнуться никаким бедам, став рабами
императора и подданными Велизария. Из них привлекши на свою сторону очень
многих,
Ильдигер и Мартин увели их с собой на одинаковых и равных правах со всеми
своими;
немногим с детьми и женщинами разрешили продолжать жить тут, оставив здесь
небольшой отряд римлян в качестве гарнизона. Отсюда они направились в Анкону и,
выведя оттуда большое число пехотинцев, бывших в этом городе, на третий день
прибыли
в Ариминум и сообщили план Велизария. Но Иоанн не пожелал сам следовать за ними,
даже более: он удержал при себе Дамиана с четырьмястами воинов. Тогда они,
оставив
ему всю пехоту, спешно удалились с телохранителями и щитоносцами Велизария.
12. Немного времени спустя прибыл к Ариминуму Витигис со всем войском и, став
вокруг
него лагерем, стал его осаждать. Тотчас сделав деревянную башню выше стен города
и
поставив ее на четыре колеса, готы стали ее двигать к той части укреплений,
которая
казалась им наиболее легкой для завоевания. Чтобы им не испытать такой неудачи,
какая
постигла их под стенами Рима, они двигали эту башню не быками, но тащили ее
собственными руками, скрывшись под прикрытие башни. Внутри ее была очень легкая
лестница, по которой варвары собирались в большом количестве быстро подняться
наверх, надеясь, что как только они пододвинут башню вплотную к укреплениям, то
благодаря ей они без всякого труда взойдут на верх стены с ее зубцами; это
позволяла им
сделать высота башни, превышающая стены. И вот, когда они с этим сооружением
были
уже очень близко от укреплений, они остановились, так как уже наступал вечер, и,
поставив сторожей вокруг башни, они заночевали, не ожидая, что они встретят
откудалибо
какое-нибудь противодействие. Перед [149] ними не было никакого
препятствия, не
было между ними и стеной никакого рва, если не считать очень маленького. Римляне
проводили ночь в большом страхе, считая, что на следующий день им предстоит
погибнуть. Но Иоанн, не скрывая от себя опасности, но и не охваченный страхом,
придумал следующий план. Оставив остальных на страже, сам он с исаврами, взяв с
собой
двузубые мотыги и другие подобного рода орудия, глубокою ночью, никому не
сообщив
своего плана, вышел из укреплений и велел копать ров. Они приступили к этой
работе и
землю, которую они вынимали, они все время валили на другую сторону рва, к
стене; этот
вал послужил им тут вместо укрепления. Делали они это незаметно, так как
большинство
врагов было охвачено глубоким сном; в короткое время они сделали ров достаточной
ширины в том месте, где укрепления города были наиболее уязвимы и где варвары
собирались сделать нападение при помощи сооруженной ими башни. К концу ночи
варвары заметили, что тут делается, и устремились на тех, которые рыли ров, но
Иоанн с
исаврами успел уйти в укрепления, так как все, что касалось рва, было им
выполнено
отлично. С наступлением дня, узнав о случившемся, Витигис был этим страшно
огорчен и
некоторых из сторожей велел наказать, но тем не менее, желая продолжать двигать
это
сооружение к стенам, он приказал готам возможно скорее завалить ров связками
прутьев
и таким образом продолжать тащить башню. Согласно приказанию Витигиса, они
приступили к делу с величайшим рвением, хотя враги очень сильно отбивались от
них со
стены. Но связки прутьев, когда башня надавила на них всей своей тяжестью, что и
естественно, осели к низу. Поэтому варвары никак не могли дальше двигаться со
своим
сооружением, так как наклонная плоскость у них еще больше увеличилась там, где,
как я
сказал, римляне навалили к стене земли. Боясь, как бы с наступлением ночи враги,
выйдя
из города, не сожгли этого сооружения, они стали тащить его опять назад. Иоанн,
решив
спешно помешать этому всеми имеющимися у него силами, [150] велел воинам
вооружиться и, созвав их всех, обратился к ним с такою речью: "Воины, вы,
которые
вместе со мною принимаете участие в этой опасности! Если кто-либо из вас хочет
еще
жить и увидать тех, кого он оставил дома, пусть знает, что исполнения этих
надежд он
добьется не чем-либо другим, как только силой и храбростью своих собственных
рук.
Когда Велизарий послал нас сюда, нас побуждали к бодрости и смелому выполнению
дела великие надежды и страсть к подвигам. Мы не подозревали, что на побережье
моря,
где римляне являются владыками, мы будем осаждены; никто не мог бы себе
представить,
что до такой степени забудет о нас войско императора. Помимо всего этого, тогда
побуждало нас к благородной отваге сознание наших услуг, которые мы окажем
государству, и будущая слава от этих подвигов среди всех людей. Теперь мы можем,
не
говоря о другом, уцелеть только благодаря нашему мужеству, и нам необходимо
подвергнуться этой опасности не ради чего-либо другого, а только для того, чтобы
остаться живыми. Поэтому, если некоторым из вас хочется добиться славы доблести,
им
это предоставляется: пусть они, как и всякий другой, проявят себя доблестными
воинами
и тем станут славными. Приобретают славу не те, которые одолели более слабых, но
те,
которые, пусть слабее' по вооружению, одерживают победу величием своего духа.
Для
тех, у кого больше, чем у других, жажда жизни, особенно будет полезно быть как
можно
более смелыми. Ведь те, для кого, как теперь для нас, все дело на острие ножа,
по
большей части все они могут спастись только тем, что будут презирать опасности".
С
такими словами Иоанн повел свое войско против врагов, оставив на стенах очень
немногих для охраны. Произошел до крайности ожесточенный бой, так как враги
храбро
отражали нападение. И только с большим трудом и поздно вечером варвары смогли
увезти башню в свой лагерь. Однако они потеряли значительное число своих лучших
бойцов, так что в дальнейшем они уже не решались на штурм стен, но, отказавшись
от
этой мысли, сидели смирно, лаская себя желанной [151] надеждой, что враги,
томимые
голодом, сами сдадутся им. Ведь недостаток всяких съестных припасов достиг у них
исключительной силы, так как они не знали, откуда бы их можно было вывезти в
достаточном количестве.
Таковы были тут дела. С теми, кто пришел к нему из Милана, Велизарий послал
тысячу
исавров и фракийцев. Во главе исавров стоял Энна, а во главе фракийцев - Павел;
главным начальником над всеми был Мундила; он вел с собой небольшой отряд
щитоносцев Велизария. К ним присоединился и Фиделий, который был префектом
дворца. Будучи родом из Милана, он, казалось, был очень подходящим спутником для
войска, так как имел известное значение у лигуров. Отплыв из гавани Рима, они
пристали
к Генуе, являющейся крайним городом Этрурии, очень удобно расположенным на
перепутье для тех, кто отправляется к галлам и к испанцам. Оставив там большие
корабли, они дальше двинулись сухим путем, положив челноки с кораблей на телеги,
чтобы при переходе через По не встретить никаких затруднений. И действительно,
они
так и перешли через эту реку. Когда же они после перехода через По прибыли к
городу
Тичино, то вышедшие к ним навстречу готы вступили с ними в бой. Готов было
много, это
был отборный отряд, так как все варвары, жившие в этой области, спрятали в
Тичино
самые ценные из своих вещей, как в местечке, обладающем наиболее сильными
укреплениями; и потому готы оставили здесь достаточный гарнизон. Произошел
сильный
бой, и победа осталась за римлянами. Обратив в бегство врагов, римляне многих из
них
убили и при преследовании чуть было не взяли самого города. С трудом варвары
смогли
запереть ворота перед лицом наседавших на них врагов. Когда римляне стали
удаляться,
Фиделий остался позади, зайдя в какой-то из находящихся там храмов, чтобы
помолиться.
По какой-то случайности его конь упал на передние ноги, так что он сам свалился.
Видя
его в таком положении, так как он лежал очень близко от укреплений, готы
незаметно для
неприятелей вышли и убили его. Когда [152] впоследствии Мундила и римляне это
заметили, они были охвачены гневом. Затем они прибыли в Милан и без боя заняли
его с
помощью жителей всей остальной Лигурии. Когда об этом узнал Витигис, он
немедленно
послал большое войско под начальством Урайи, своего племянника. А Теодеберт,
король
франков, по его просьбе послал ему во исполнение союзного договора десять тысяч
человек, но не франков, а бургундов, чтобы не показалось, что он нарушает свои
отношения с императором. Эти бургунды делали вид, будто бы они отправились туда
как
добровольцы, самостоятельно, а не по приказанию Теодеберта. Соединившись с ними,
готы подошли к Милану, чего римляне меньше всего ожидали, и, став лагерем около
него,
стали его осаждать. Таким образом, римляне не имели времени ввезти сюда
продовольствие и тотчас же стали страдать от недостатков предметов первой
необходимости. Да и охрана стен состояла не из воинов, так как Мундиле удалось
захватить города, которые были очень близки от Милана и имели укрепления, -
Бергомон, Ком, Новарию и некоторые другие городки; в них он повсюду поставил
достаточные гарнизоны, а сам, имея всего при себе триста человек, остался в
Милане, а с
ними вместе Энн и Павел. Таким образом, по необходимости сами горожане по
очереди
несли сторожевую службу на стенах. Таково было положение дел в Лигурии.
Окончилась
зима, а с ней пришел к концу и третий год войны (537/8), которую описал
Прокопий.
13. Около летнего солнцеповорота Велизарий двинулся против Витигиса и войска
готов.
Оставив немногих в Риме для охраны, всех остальных он повел с собой. Послав
небольшие
отряды к Тудеру и Клузиуму, он велел им устроить укрепленный лагерь; он
собирался
следовать за ними и осадить вместе с ними бывших там варваров. Они же, узнав о
приближении войска и не желая подвергаться опасности, отправили послов к
Велизарию
и обещали добровольно сдаться и сдать оба города с условием, что они не
подвергнутся
никаким насилиям. С его прибытием они в точности выполнили [153] обещание.
Выведя
оттуда всех готов, Велизарий направил их в Сицилию и в Неаполь, а в Клузиуме и в
Тудере поставил гарнизон. Сам он повел войско дальше. В это время Витигис послал
другое войско в Ауксим под начальством Вакима, велел им соединиться с бывшими
там
готами и вместе с ними двинуться против врагов, находящихся в Анконе, и
попытаться
захватить ее укрепление. Эта Анкона представляет собой скалу, изогнутую под
прямым
углом, откуда она и получила свое название "Анконы" - "угла": она больше всего
похожа на изогнутый под прямым углом локоть. Она стоит приблизительно на
восемьдесят стадий от города Ауксима, для которого она служит гаванью. Самое
укрепление и его стены, расположенные в изгибе скалы, находятся в безопасности,
а все
внекрепостные сооружения (а их очень много) с древних времен не были окружены
стенами. Стоявший во главе гарнизона в этом местечке Конон, как только он
услыхал, что
приближается войско во главе с Вакимом и что оно уже близко, дал пример
неразумного
решения. Считая делом незначительным, если он сохранит от всяких бедствий
укрепление
и тех его жителей, которые находились там с воинами, он оставил укрепление почти
без
войска, выведя его стадий на пять перед городом и выстроив как бы в боевой
строй,
устроив неглубокую фалангу, но так, чтобы охватить ею всю подошву горы, как
будто он
делал облаву для охоты. Но когда римляне увидали, что враги намного превосходят
их
численностью, повернув тыл, они тотчас же бежали в крепость. Бросившиеся их
преследовать варвары многих из них, которые не успели скрыться за стенами, на
месте
убили и, приставив к стенам лестницы, пытались туда проникнуть, а некоторые
стали
поджигать дома, которые находились вне укреплений. Римляне, жившие и раньше в
этой
крепости, пораженные создавшимся положением, перед тем открыли ворота с тем,
чтобы
принять этим путем бегущих без всякого порядка воинов. Когда же они увидали, что
варвары очень близко наседают на бегущих, боясь, как бы они вместе с ними не
ворвались
в укрепление, [154] быстро закрыли ворота, а сверху стен спустили канаты и, на
них
поднимая кверху бегущих, спасли между прочим и самого Конона. Поднявшиеся по
лестнице варвары были готовы в кратчайшее время силою захватить крепость, если
бы не
нашлось двух людей, совершивших удивительный подвиг: когда враги уже стояли на
вершине стен, они с поразительным мужеством столкнули их оттуда. Один из них был
телохранителем Велизария, фракиец родом, по имени Улимут, другой же -
телохранителем Валериана, массагет родом, Губульгунд. Оба эти человека случайно
незадолго перед этим попали на корабле в Аниону. В такой критический момент,
отразив
мечами тех, которые поднялись на стену, они, сверх всякого ожидания, спасли
укрепление; сами же, полумертвые, с истерзанным телом, они тем не менее уехали
отсюда.
В это время было дано знать Велизарию, что из Византии прибыл с большим войском
Нарзес и находится в Пиценуме. Этот Нарзес был евнухом и хранителем
императорских
сокровищ; вообще человек острого ума и энергичный более, чем это свойственно
евнухам.
За ним следовало пять тысяч воинов, распределенных по отдельным отрядам, под
командой других; Юстина - начальника иллирийских войск, и другого Нарзеса,
который
был перебежчиком из Армении, бывшей подвластной персам; он уже давно стал
настоящим римлянином со своим братом Аратием, который незадолго перед тем с
другим
войском прибыл к Велизарию. Следовало за ним две тысячи из племени эрулов,
которыми
командовал Визанд, Алуит и Фанифей.
14. Я хочу сейчас рассказать, что это за племя эрулы и откуда пришли они в
качестве
союзников к римлянам. Они жили по ту сторону реки Истра, к северу, и почитали
большое количество богов; они считали делом благочестия ублажать их даже
человеческими жертвами. Многие их законы и обычаи были совершенно не похожи на
законы и обычаи других людей. У них не полагалось стараться продлить жизнь
стариков
или болящих; но всякий раз, как кого-нибудь из них [155] поражала болезнь или
старость,
он обязательно должен был просить своих родственников возможно скорее устранить
его
из числа живых людей. Тогда его родные, навалив большую и высотную кучу дров и
положив этого человека на самый ее верх, посылают к нему кого-либо из эрулов, но
только не родственника, вооруженного ножом. Полагается, чтобы убийца этого
человека
не был ему родственником. Когда убийца их родича возвращается к ним, они тотчас
же
поджигают всю кучу дров, начиная с самого низу. Когда костер потухнет, они,
собрав
кости, тотчас же предают их земле. После смерти какого-либо эрула, если его жена
хочет
проявить свое высокое нравственное достоинство и приобрести себе вечную славу,
она
обязательно должна спустя короткое время удавиться у могилы своего мужа. Если
она
этого не сделает, то в дальнейшем ей предстоит позор, и со стороны родственников
мужа
она является отверженной. Таковы-то были обычаи эрулов в древности.
С течением времени превзойдя окружающих их варваров и силою и многочисленностью
населения, они, нападая на соседей, что и естественно, побеждали их поочередно
каждого
в отдельности, насиловали и грабили их. В конце концов они подчинили себе
лангобардов, ставших уже христианами, и некоторые другие племена и заставили их
платить себе дань, - дело необычное для варваров, живших в тех местах; сделать
это их
заставили жадность и бахвальство. Когда же Анастасий вступил на престол римских
императоров, эрулы, не имея уже, на кого бы они могли дальше идти войной,
сложили
оружие и оставались спокойными; в такой мирной жизни у них прошло три года. И
вот
они, исполненные сильного гнева, без всякого стеснения бранили своего короля
Родульфа
и, постоянно приходя к нему, называли его впавшим в изнеженность и ставшим
слабым,
как женщина, и, насмехаясь и обзывая его другими неподходящими словами, всячески
понося, бранили его. Болезненно перенося их оскорбления, Родульф двинулся
походом
против лангобардов, хотя они ни в чем не провинились против них; он не мог
возвести на
них никакой [156] вины и не видел с их стороны какого-либо нарушения договора,
но
начал с ними войну без всякой причины. Когда слух об этом дошел до лангобардов,
они
отправили к Родульфу послов разузнать об этом и просили сказать, ради чего эрулы
идут
против них с оружием в руках, соглашаясь, что в случае если они ему чего-либо
полностью не выплатили из дани, то заплатят это тотчас с большими процентами.
Если
они недовольны тем, что дань наложена на них слишком умеренная, то лангобарды не
будут отказываться вносить ее в большем размере. Когда послы привели ему все эти
доводы, Родульф с угрозами отослал их назад и продолжал двигаться. Они же,
вторично
отправив к нему послов, продолжали настойчиво умолять его о том же самом. Когда
и
второе их посольство было отослано назад таким же образом, к нему пришли в
третий раз
послы, убеждая, чтобы эрулы не начинали с ним войны совершенно без всякого
основания. Если же, говорили они, эрулы решили, несмотря ни на что, идти против
них,
то и они не по доброй воле, но под давлением крайней необходимости выступят
против
нападающих, призывая в свидетели себе бога, самое легкое дуновение воли которого
будет сильнее всякого человеческого могущества; само собой разумеется, что он,
исходя
из причин войны, присудит и тем и другим соответствующий ее конец. Так сказали
послы, полагая, что этим они внушат страх нападающим, но эрулы, не испугавшись и
не
отказавшись от своих намерений, решили вступить с лангобардами в рукопашный бой.
Когда они оказались близко уже друг против друга, то часть неба над лангобардами
покрылась по воле рока черной и густой тучей, а над эрулами небо было абсолютно
чистое. На основании этого всякий мог бы себе ясно представить, что эрулы идут
на это
столкновение себе на гибель. Считается, что не может быть для варваров, идущих в
бой,
знамения более зловещего, чем это. Тем не менее даже на это эрулы не обратили
внимания, но, как бы совершенно потеряв разум, с величайшим презрением двинулись
против врагов, о конце войны делая заключение по численности [157] войска. Когда
же
начался рукопашный бой, то много эрулов погибло, погиб и сам Родульф, все же
остальные изо всех сил кинулись бежать, уже не вспоминая ни о каком мужестве.
Лангобарды преследовали их и очень многие из эрулов тут были убиты; лишь
немногие из
них спаслись.
{690}
{691}
Поэтому жить так, как жили их отцы, они уже не могли, но, снявшись оттуда
возможно
скорее, они все время двигались вперед и вперед, блуждая с детьми и женами по
всей той
стране, которая лежит за рекою Истром. Прибыв наконец в страну, где в древности
жили
руги, которые, соединившись с войском готов, вместе с ними ушли в Италию, эрулы
обосновались тут. Но под давлением голода, так как страна была пустынной,
немного
времени спустя они поднялись оттуда и подошли близко к пределам гепидов. И
сначала
гепиды на их просьбу позволить им поселиться и быть их соседями дали им
разрешение,
но затем без всякого повода они начали проявлять против них всякие незаконные
действия: они насиловали их женщин, угоняли их быков и грабили их достояние. Они
не
останавливались ни перед какой несправедливостью и, наконец, беззаконно начали с
ними войну. Не имея возможности дольше терпеть это, эрулы, перейдя реку Петр,
решили
поселиться там вместе с римлянами; императорский престол занимал тогда
Анастасий,
он принял их с большой охотой и дал им разрешение устроиться здесь{692}. Но
немного
времени спустя эти варвары стали к нему во враждебные отношения, совершая
безбожные
поступки против живших здесь римлян. Поэтому император послал против них свое
войско. Победив их в сражении, римляне многих из них убили, имея полную
возможность
уничтожить всех их. Тогда оставшиеся в живых эрулы стали умолять военачальников
и
просили сохранить им жизнь и на будущее время принять их как подданных
императора и
верных его слуг. Уведомленный об этом Анастасий дал свое согласие и, таким
образом,
остаткам эрулов удалось сохранить свою жизнь; однако они не стали союзниками
римлян
и по отношению к ним не проявили никакой доброй воли. [158]
Когда на престол вступил Юстиниан, он одарил их прекрасной землей и всякими
другими
богатствами; он всячески старался привлечь их к себе и сделать дружественными и
убедил всех принять христианскую веру. Поэтому, перейдя к более культурному
образу
жизни, они, насколько могли, приняли христианское учение и часто вместе с
римлянами
в качестве союзников ходили против неприятелей. Однако и в этом случае они не
всегда
были верными союзниками римлян, а побуждаемые жадностью, всегда старались
насиловать своих соседей, и подобный образ действия не вызывал у них стыда. Они
вступали в безбожные половые сношения, между прочим, с мужчинами и с ослами; из
всех людей они были самыми негодными и преступными и потому им суждено было
позорно погибнуть. Впоследствии лишь немногие из них, заключив договор с
римлянами,
остались здесь жить, как я буду об этом писать в дальнейших книгах (VII [III],
гл.34, §48)
(Другое чтение: "как я раньше об этом писал") ; все же остальные отказались от
этого
союза по следующей причине. Проявляя по отношению к своему королю (имя ему было
Ох) чисто зверское и достойное безумных отношение, эрулы внезапно без всякой
вины
убили этого человека, не выставляя никакой другой причины, кроме той, что в
дальнейшем они хотят жить без царей. Но и прежде их король носил это звание
только на
словах, не имея почти никаких преимуществ сравнительно с любым частным
человеком.
Все могли сидеть вместе с ним и требовали права быть его сотрапезниками, и
беспрепятственно всякий, кто хотел, мог нанести ему оскорбление. Нет людей более
недобросовестных и непостоянных, чем эрулы. Совершив это преступление, они
тотчас
же в нем раскаялись. Они стали говорить, что жить в анархии, без вождей они не
могут.
После многих общих совещаний всем им показалось лучшим послать просить себе в
короли кого-нибудь из людей царского рода с острова Фулы. А что это такое, я
сейчас
объясню. [159]
15. Когда эрулы были побеждены в бою лангобардами и должны были уйти, покинув
места жительства отцов, то один из них, как я выше рассказывал (гл. 14, § 28),
поселился в
странах Иллирии, остальные же не пожелали нигде переходить через реку Истр, но
обосновались на самом краю обитаемой земли. Предводительствуемые многими вождями
царской крови, они прежде всего последовательно прошли через все славянские
племена,
а затем, пройдя через огромную пустынную область, достигли страны так называемых
варнов. После них они прошли через племена данов, причем живущие здесь варвары
не
оказывали им никакого противодействия. Отсюда они прибыли к океану, сели на
корабли,
пристали к острову Фуле и там остались. Этот остров Фула очень большой.
Полагают, что
он в десять раз больше Британии (Ирландии). Он лежит от нее далеко на север. На
этом
острове земля по большей части пустынна, в обитаемой же части живет тринадцать
племен, очень многолюдных, и у каждого племени свой царь. Здесь каждый год
происходит чудесное явление. Около летнего солнцеповорота в течение
приблизительно
сорока дней солнце здесь никуда не заходит, в течение этого времени непрерывно
сияет
над землей. Но месяцев через шесть после этого, около зимнего солнцеповорота,
дней
сорок солнце совсем не показывается над этим островом и он погружен в
непрерывную
ночь. Это время живущие здесь люди проводят в полном унынии, так как они не
имеют
никакой возможности тогда сноситься друг с другом. Лично мне отправиться на этот
остров, чтобы своими глазами увидать то, что мне рассказывали, хоть я и очень
старался,
никак не удалось. Тех, которые оттуда приходят к нам, я спрашивал, как они могут
вести
счет и деление дня, если солнце не всходит и не заходит там в установленное
время? Они
дали мне ответ правильный и убедительный. Они сказали, что в те сорок дней,
когда
солнце, как сказано выше, не заходит, оно сияет людям то с востока, то с запада.
И всякий
раз, как оно, совершая свой путь, вновь окажется у края неба на том же месте,
откуда
[160] в прежние дни его видали поднимающимся, они считают, что прошли одни
сутки. А
когда наступает время непрерывной ночи, то, наблюдая за ходом луны и движением
звезд,
сообразуясь с ними, они рассчитывают деление дня. По прошествии тридцати пяти
дней
этой великой ночи, определенные люди, которым это привычно, посылаются на
вершины
гор и, увидав оттуда определенным образом солнце, они объявляют стоящим внизу
людям, что через пять дней солнце засияет им. Получив эту добрую весть, они,
хотя еще в
темноте, отмечают ее всенародным веселым праздником. У жителей Фулы это самый
большой из праздников. Мне кажется, что жители этого острова находятся всегда в
страхе, как бы солнце не покинуло их навсегда, хотя это явление у них происходит
всегда
одинаковым образом каждый год.
Из всех варваров, живущих на Фуле, одно племя, которое называется
скритифинами{693}
ведет особенно звериный образ жизни. Скритифины не носят одежды, не ходят в
обуви,
не пьют вина, не добывают себе никакого пропитания посредством возделывания
земли.
Они сами не пашут земли, и женщины у них не знают никаких домашних работ, но
мужчины вместе с женщинами заняты одной только охотой. Находящиеся там леса
огромны, изобилуют дикими и другими животными, а равно и горы, которые
поднимаются там. Скритифины питаются всегда мясом пойманных животных, а в шкуры
одеваются, так как у них нет ни льна, ни приспособления, чтобы сучить нитки, но,
связав
звериными жилами кожи друг с другом, они таким образом закрывают все тело. И их
младенцы вынянчиваются у них не так, как у остальных людей. Дети скритифинов
выкармливаются не женским молоком, и сосут они не материнскую грудь, но
выкармливаются только мозгом пойманных животных. Как только женщина родит, она
заворачивает новорожденного в шкуру животного, тотчас же привешивает ее к
какомунибудь
дереву, кладет ему в рот мозг, а сама тотчас же отправляется с мужем на
обычную
охоту. Они все делают вместе и на это занятие охотой ходят [161] вместе. Таков
образ
жизни этих варваров. Но другие жители Фулы, можно сказать, все, не очень
отличаются
от остальных людей: они поклоняются многим богам и демонам (гениям), живущим на
небе и в воздухе, на земле и в море, и некоторым другим мелким божествам,
считающимся, что они находятся в водах источников и рек. Они непрерывно приносят
всякие жертвы, приносят жертвы мертвым и героям. Из жертв они считают самой
прекраснейшей принесение в жертву человека, который бьл их первым военнопленным.
Они приносят его в жepтвy в честь Ареса, так как этого бога они почитают выше
всех.
Они посвящают этого пленника богу, не просто убивая его, как приносят жертву, но
вешают его на столбе или бросают на спицы или умерщвляют какими-либо другими
особыми способами, вызывающими жалость к его мучениям. Так живут обитатели Фулы.
Из них самым многочисленным племенем являются гавты, у которых и поселились
пришедшие сюда эрулы.
И вот эрулы, которые жили в римских пределах, совершив убийство своего короля,
послали некоторых из знатнейших своих людей на остров Фулу, чтобы они разыскали
и
привели с собой, если они будут в состоянии найти там кого-нибудь царской крови.
Когда
эти люди прибыли на остров, они нашли там многих лиц царского рода; выбрав
одного,
который им особенно понравился, они вместе с ним поехали обратно. Когда они были
в
пределах данов, он умирает от болезни. Поэтому эти послы вновь вернулись на
остров и
взяли с собой оттуда другого, по имени Датия.(Другие рукописи: "Тодасия") За ним
последовал брат его Аорд и двести юношей из бывшей в Фуле эрульской молодежи.
Так
как на все эти поездки было потрачено много времени, то эрулам, бывшим около
Сингидона, пришла в голову мысль, что они могут повредить себе, вызывая вождя из
Фулы без согласия императора Юстиниана. Поэтому, послав в Византию, они просили
императора дать им короля, который был бы ему угоден. Император тотчас же послал
им
[162] в качестве короля одного из эрулов, давно уже жившего в Константинополе,
по
имени Сваруаза. Вначале эрулы приняли его и подчинились ему охотно и слушались
его,
когда он приказывал, что полагалось. Но несколько дней спустя прибыл человек с
известием, что посольство с острова Фулы находится уже близко. Сваруаз велел
выступить против них, чтобы их истребить, и эрулы, одобрив его план, тотчас
последовали за ним. Когда они отстояли друг от друга на расстоянии одного дня
пути,
ночью все, покинув его, перебежали на сторону пришедших, и он, оставшись один,
сумел
бежать и вернулся в Византию. Император всеми силами старался вернуть ему
прежнее
положение. Тогда эрулы, боясь могущества римлян, решили удалиться в пределы
гепидов.
Такова была причина отпадения эрулов.
16. Велизарий и Нарзес, каждый со своим войском соединились около города Фирма,
который лежит у самого берега Ионийского залива и отстоит от города Ауксима на
расстоянии дня пути. Там они устроили совещание с начальниками всех частей
войска о
том, каким образом им будет выгоднее всего идти на врагов. Если они двинутся на
тех,
которые осаждали Ариминум, то они опасались, как бы те, кто был в Ауксиме, зайдя
в
тыл, не нанесли им и живущим в этой местности римлянам непоправимого, что и
естественно, вреда; с другой стороны, они боялась и за осажденных, чтобы из-за
недостатка продовольствия они не испытали чего-либо ужасного. Большинство
говорило,
сердясь на Иоанна. Его упрекали, что, вследствие своей неразумной храбрости и
любви к
большой наживе, он поставил себя в такое опасное положение и не дал военным
операциям идти в том порядке и тем путем, как это наметил Велизарий. Но Нарзес
(так
как Иоанн из всех людей был для него самым близким другом), боясь, как бы
Велизарий,
склонясь к тому, что говорили начальники, не поставил дела под Ариминумом на
второй
план, сказал следующее: "Вы, начальники, рассуждаете не о том, о чем обычно надо
рассуждать на собраниях, и вы держите совет не [163] о том, что, естественно,
каждому
может казаться сомнительным и спорным, но вы обсуждаете такой вопрос, в котором
возможно людям, даже не имеющим никакого опыта в военном деле, выступить с
самостоятельным мнением и выбрать лучшее. Если опасность положения кажется
одинаковой и при несчастливом исходе дела ущерб, понесенный с той или другой
стороны, равновеликим, нужно было бы в достаточной мере дело обдумать, и, сделав
все
возможные выводы, вынести твердое решение о положении в данный момент. Если бы
мы
нашли нужным отложить нападение на Ауксим на какое-либо другое время, мы ни в
коем
случае не понесем наказания и ущерба за пренебрежение к насущным интересам. Что
может произойти за это время? Но если мы совершим, как это возможно,
непоправимую
ошибку по отношению к Ариминуму (да не покажутся слова мои чересчур горькими!),
мы
разрушим всю силу духа и мощь римлян. Если Иоанн поступил самонадеянно, не
подчинившись твоим приказаниям, о славнейший Велизарий, ты получил уже за это
полное удовлетворение относительно его и держишь в своих руках возможность
спасти
поверженного или предать его врагам. Смотри, как бы то отмщение, которое
заслужил
Иоанн, погрешив по неведению, ты не получил в ущерб интересам императора и
нашим.
Если готы возьмут теперь Ариминум, то суждено будет стать их военнопленными
рабами
энергичному Римскому вождю, целому войску и городу, бывшему уже подвластным
императору. И несчастье не остановится только на этом; оно может повернуть всю
судьбу
войны. Сообрази сам о положении неприятелей: количеством воинов они сейчас
намного
превосходят нас, но они потеряли всякое мужество вследствие многих своих
поражений.
Естественно, постоянные удары судьбы отняли у них всякую решимость. Если же в
данный момент им улыбнется удача, то не в малой степени воспрянут они духом и в
дальнейшем не с теперешней смелостью, а с значительно большей поведут с вами
войну.
Ведь те, кто спасся из бездны несчастий, всегда бывают более воодушевленными
[164],
чем те, кто еще не испытывал ударов судьбы". Так сказал Нарзес.
Какой-то воин из Ариминума, не замеченный стражей варваров, пришел в лагерь
римлян
и принес Велизарию письмо, которое написал ему Иоанн. Это письмо гласило: "Знай,
что
уже давно у нас нет продовольствия, и в дальнейшем мы не в состоянии ни
противиться
народу, ни защищаться против нападающих, но через семь дней против воли придется
и
самих себя и этот город сдать неприятелям. Мы уже совершенно не в состоянии
дальше
противиться грозящей нам неизбежной необходимости, которая безусловно будет
служить
нам оправданием, если мы совершим что-либо не очень славное". Так написал Иоанн.
Велизарий не знал, что ему делать; он попал в безвыходное положение. С одной
стороны,
он боялся за осажденных, с другой - имел подозрение, что враги из Ауксима после
его
ухода будут без всякого страха грабить всех, делая набеги на все эти местности,
нападать с
тылу на его войско и делать всяческие засады, причиняя, конечно, много зла и
непоправимого вреда, особенно когда римляне вступят в сражение с неприятелем. Но
затем он стал действовать так. Он оставил тут Апатия с тысячью воинов с тем,
чтобы они
стали лагерем у моря на расстоянии стадий двухсот от города Ауксима. Им он велел
оттуда никуда не удаляться и не вступать в сражение с врагами, разве только если
они
пойдут на них и им придется отражать их от лагеря. Благодаря всему этому он
очень
надеялся, что при наличии римского лагеря в такой близости варвары будут
спокойно
оставаться в Ауксиме и не будут пытаться делать им неприятности в тылу. Очень
значительное войско он послал на кораблях, во главе этого флота он поставил
Геродиана,
Улиария и брата Аратия, Нарзеса. Главнокомандующим над этим флотом был поставлен
Ильдигер. Велизарий приказал ему прямо плыть к Ариминуму, но чтобы он
остерегался
пробовать приставать к берегу, если пешее войско намного отстанет от него. Он
хотел,
чтобы флот двигался вдоль морского берега. Другому войску, под [165] начальством
Мартина, он велел двигаться вдоль береговой линии, сопровождая эти корабли, и
велел
ему, когда оно пoдойдет близко к неприятелям, разложить многочисленные костры,
не
пропорциональные численности войска, и дать представление неприятелям гораздо
большей своей многочисленности. Сам же он вместе с Нарзесом и остальным войском
пошел другой дорогой, более отдаленной от моря, через город Урбисалию, который в
предшествующее время Аларих разрушил так основательно, что у него ничего не
осталось
от прежних зданий, кроме ворот, небольшого количества развалин фундаментов
домов.
17. Тут мне пришлось видеть следующее зрелище. Когда в Пиценскую область пришло
войско Иоанна, то, что и естественно, у местных жителей произошло большое
смятение.
Одни из женщин тотчас же бежали, кто куда мог, другие же были захвачены и,
невзирая
ни на что, уведены первыми встречными. В этой местности была женщина, только что
родившая; случилось, что она оставила ребенка лежащим в пеленках на земле;
бежала ли
она, или кем-нибудь была захвачена, но уже вернуться сюда не могла; ясно, что ей
выпала
судьба исчезнуть или из среды людей, или из пределов Италии. Ребенок, оказавшись
покинутым среди такого безлюдия, стал плакать. Тут какая-то коза, увидав его,
сжалилась
и, подойдя ближе (она тоже недавно родила), дала ему свои соски и заботливо
охраняла
ребенка, чтобы собака или какой-либо зверь не причинил ему вреда. Так как в этом
смятении прошло много времени, то ребенку пришлось долго пользоваться этой
кормилицей. Когда в Пиценской области потом стало известно, что войско
императора
пришло с враждебными целями только против готов, а что римляне от него не
потерпят
никакой неприятности, все тотчас вернулись по домам. И в Урбисалию вместе с
мужьями
вернулись и их жены, те, кто из них был родом римлянки; увидав ребенка в
пеленках,
оставшегося в живых, совершенно не зная, как это объяснить, они были в большом
изумлении, что он еще жив. Каждая из них давала [166] ему свою грудь, та, у
которой в
данное время было молоко. Но ребенок еще не принимал человеческого молока, да и
коза
вовсе не хотела отказаться от него: она непрерывно блеяла, бегая вокруг ребенка,
и,
казалось, была готова напасть на присутствующих за то, что женщины, подойдя так
близко к ребенку, ему надоедают; одним словом, она хотела обращаться с ним как
бы со
своим собственным козленком. Поэтому женщины уже перестали приставать к ребенку,
и
коза без всякого страха стала его кормить и охраняла его, заботясь о нем и во
всем
остальном. Поэтому местные жители стали называть этого ребенка Эгисфом ("Сыном
козы"). И когда мне пришлось быть там, желая показать мне такую невероятную
вещь,
они повели меня к ребенку и нарочно сделали ему больно, чтобы он закричал.
Ребенок,
сердясь на причиняющих ему неприятность, стал плакать; коза, услыхав его плач
(она
была от него на расстоянии полета камня), бегом с сильным блеянием бросилась к
нему
и, подойдя, стала над ним, чтобы в дальнейшем никто не мог его обидеть.
Вот что хотел я рассказать относительно Эгисфа. Велизарий двигался через горы
этой
дорогой. Будучи численностью намного слабее неприятелей, он не хотел тотчас
вступать
с ними в открытый бой; он видел, что варвары вследствие предшествующих постигших
их
неудач почти умирают от страха; поэтому он думал, что, узнав о надвигающемся на
них со
всех сторон неприятельском войске, они забудут о всякой храбрости и немедленно
обратятся в бегство. Мнение его оказалось правильным, и в дальнейшем случилось
то, что
он и полагал. Когда они были в горах, отстоявших от Ариминума на один день пути,
они
столкнулись с небольшим отрядом готов, отправившихся этой дорогой за чем-то, что
было
нужно для них. Столь неожиданно наткнувшись на войско неприятелей, они никуда не
могли свернуть с дороги; одни из них, поражаемые идущими впереди, пали на месте,
другие же, будучи ранеными, бежали на находящиеся здесь скалы и скрылись. Видя
оттуда римское войско, идущее всеми горными [167] проходами, они представили
себе
его более многочисленным, чем оно было на самом деле. Увидав там знамена
Велизария,
они поняли, что он командует этим войском. Наступила ночь, и римляне здесь
остановились на ночлег, а раненые готы тайно пошли в лагерь Витигиса. Придя туда
около полудня, они показали свои раны и утверждали, что Велизарий с войском,
более
многочисленным, чем какое они могли сосчитать, вот-вот появится. Готы стали
готовиться к бою, выстроившись на север от города Ариминума (они думали, что
враги
придут этой дорогой), и все время смотрели на вершины гор. Когда же с
наступлением
ночи они сложили оружие и успокоились, они увидали огромное количество костров
(их
зажгло войско, шедшее с Мартином) на восток от города, на расстоянии стадий
шестидесяти, и пришли в неописуемый ужас: у них явилось подозрение, что с
наступлением дня враги окружат их. Таким образом, эту ночь они провели в великом
страхе, с наступлением же дня, с восходом солнца, они увидали огромный флот из
бесчисленного количества кораблей, двигающийся против них. Онемев от ужаса, они
бросились бежать. Они собирали свой багаж с такой поспешностью, с таким
смятением и
криком, что не слышали уже приказаний, и ничего другого у них не было на уме,
как
только первыми выбраться из лагеря и оказаться поскорее за стенами Равенны. И
если бы
еще оставалось силы и храбрости у осажденных, то они, сделав вылазку, могли бы
произвести избиение врагов и тем бы закончили всю войну. Но сделать это теперь
помешал им как сильный страх, вызванный всем предшествующим, так и физическая
слабость, поразившая многих вследствие недостатка в самой необходимой пище. А
варвары при этом крайнем смятении, оставив здесь часть своего имущества,
стремительно
бежали в Равенну.
18. Первыми из римлян прибыли в лагерь готов Ильдигер и бывшее с ним войско. Тех
врагов, которые остались там вследствие каких-либо болезней, они обратили в
рабов и
захватили все имущество, которое оставили там бежавшие готы. [168] К полудню
пришел
и Велизарий со всем войском. Когда Велизарий увидал Иоанна и бывших с ним,
бледных,
покрытых грязью, слегка упрекнув Иоанна за неразумную храбрость, он сказал, что
за
свое спасение он должен поблагодарить Ильдигера. Но Иоанн сказал, что он
согласен
благодарить, но не Ильдигера, а Нарзеса, казначея императора, тем показывая, как
мне
кажется, что Велизарий пришел на помощь, хотя ему не очень хотелось это делать
по
настоятельному совету Нарзеса. И в дальнейшем оба стали относиться друг к другу
с
большим недоверием. Да и близкие к Нарзесу люди не позволяли ему участвовать в
военных походах Велизария, но убеждали его, насколько позорно для него, одного
из
приближеннейших людей к императору, не быть самостоятельным начальником войска,
но подчиняться главнокомандующему. Они указывали, что Велизарий никогда не
согласится командовать вместе с ним войском, будучи на одинаковом с ним
положении; а
ведь он, Нарзес, желает самостоятельно командовать римским войском и чтобы за
ним
последовало наибольшее число воинов со своими наиболее выдающимися начальниками
(Конъектура Haury; обычное чтение: "чтобы за своими начальниками последовало
более
многочисленное войско".) Они говорили, что эрулы, его личные копьеносцы и
щитоносцы
и те войска, которыми командовал Юстин и сам Иоанн, вместе с войсками Аратия и
Нарзеса составляют не меньше десяти тысяч храбрых и исключительно опытных в
военном деле воинов; что желательно, чтобы слава покорения Италии была
приписываема
не одному Велизарию, но чтобы в этом принял участие и Нарзес; что, по их мнению,
он
покинул возможность общения с императором не для того, чтобы личными опасностями
увеличить славу Велизария, но чтобы, проявив дела своего разума и храбрости,
стать
славным среди людей, как он того и заслуживает. Они говорили, что и Велизарий в
дальнейшем не будет в состоянии без них что-либо сделать. Войско, которым он
командовал, по большей части [169] он оставил уже в гарнизонах и по городам,
которые
он завоевал; и они перечислили ему всех их подряд, начиная с Сицилии вплоть до
Пиценской области.
Услыхав это, Нарзес страшно обрадовался этому предложению и уже больше не мог ни
скрывать своих намерений, ни держаться в назначенных для него границах. Часто,
когда
Велизарий требовал, чтобы кто-либо взялся за то или другое дело, Нарзес мешал
выполнению его приказания, высказывая то те, то другие сомнения. Заметив это,
Велизарий созвал всех начальников и сказал следующее: "Мне кажется, господа
начальники, что относительно этой войны мы держимся разных точек зрения. Вы
относитесь к врагам с полнейшим презрением, как будто они уже окончательно
побеждены; я же полагаю, что благодаря такой вашей уверенности мы подвергаемся
несомненной опасности. Ведь я знаю, что варвары побеждены нами не вследствие их
трусости или недостатка в людях, но только благодаря нашей прозорливости и
сообразительности они, обманутые военной хитростью, должны были бежать отсюда.
Боюсь, как бы в этом отношении, поддавшись ошибке и не учтя правильно положения,
мы
не совершили бы неправильных поступков во вред себе и всему делу римлян. Ведь
те,
которые считают себя победителями, величаясь своими делами, легче гибнут, чем
те,
которые сверх ожидания потерпели поражение и поэтому в дальнейшем держатся по
отношению к неприятелям метода осторожности и большой продуманности.
Легкомыслие погубило многих из тех, которые стояли на верху удач; труд и
заботливость
принесли пользу многим из тех, кто потерпел крушение. Сила тех, которые
поддались
чувству пренебрежения к врагам, по большей части обычно слабеет, а внимательное
отношение бывает достаточным чтобы восстановить силу. Итак, пускай каждый из вас
подумает про себя: в Равенне находится Витигис и многие десятки тысяч готов,
Урайя
осаждает Милан, являясь хозяином всей Лигурии, а Город Ауксим полон
неприятельского
войска, большого и заслуживающего внимания; да и много других крепостей
охраняется
[170] боеспособными против нас варварами, вплоть до города Урбибента, который
является чуть ли не соседом Рима. Так что теперь наше положение находится в
большей
опасности, чем прежде, так как мы попали, можно сказать, в окружение врагов. Я
уже не
говорю о том, что, по слухам, франки соединили свое оружие с готами; в высшей
степени
необходимо, чтобы все римляне очень об этом помнили и испытывали бы при этом
немалый страх. Поэтому я утверждаю, что надо часть войска отправить в Лигурию, к
Милану, а всех остальных немедленно направить к Ауксиму против находящихся там
врагов для того, чтобы они приступили к делу, исход которого будет тот, какой
угоден
богу. А затем следует приняться и за другие военные дела, как нам покажется
лучше и
успешнее всего их выполнить". Вот что сказал Велизарий. Нарзес ему отвечал:
"Никто не
будет возражать, что все остальное, начальник, тобой сказано совершенно
правильно. Но
разделять все императорское войско только против Милана и Ауксима я считаю
совершенно нецелесообразным. Вполне естественно, чтобы ты сам повел войско
римлян
туда, куда тебе будет угодно, мы же приобретем для императора область вдоль
Эмилиевой
дороги, о которой, как говорят, больше всего заботятся готы, и приведем Равенну
в такое
замешательство, что с теми врагами, которые будут против вас, вы будете в
состоянии
делать все, что хотите, так как у них будет отнята всякая надежда на прибытие
помощи.
Если же мы решимся вместе с вами сидеть и осаждать Ауксим, боюсь, что варвары
выйдут
из Равенны, и тогда нам придется по отношению к врагам оказаться запертыми в
стенах,
и, лишенные всего самого необходимого, мы тут и погибнем". Так говорил Нарзес.
Но
Велизарий, боясь как бы вследствие разделения римского войска на много частей не
пострадало дело императора и не возник беспорядок от получившейся здесь анархии,
предъявил письмо императора Юстиниана, которое он написал всем начальникам
войска.
Это письмо гласило: "Нарзеса, нашего казначея, мы посылаем не за тем, чтобы он
начальствовал над [171] войском в Италии. Мы желаем, чтобы во главе всего войска
стоял
один Велизарий и распоряжался им, как ему покажется лучше всего; вам же всем
предлагаем следовать за ним на пользу нашего государства". Таково было
приблизительно письмо императора. Но Нарзес, опираясь на последние слова письма,
утверждал, что в данный момент план Велизария противоречит пользе государства,
поэтому не надо следовать ему.
19. Услыхав это, Велизарий послал Перания с большим войском к Урбиветеру
("Старому
городу") с тем, чтобы они его осадили, сам же повел войско к Урбину, городу
очень
укрепленному и имевшему значительный гарнизон из готов (он отстоял от Ариминума
на
расстоянии одного дня пути для человека налегке). Войском начальствовал
Велизарий.
Нарзес, Иоанн и все остальные следовали за ним. Когда они подошли близко, они
стали у
подножия холма двумя лагерями. Они не объединили своих сил, но Велизарий со
своими
стоял на восток от города, а Нарзес и его войска занимали места на запад. Город
Урбин
расположен на круглом и очень высоком холме, однако этот холм не крутой и не
совсем
недоступный, трудно проходим он только на самом верху, особенно в
непосредственной
близости от города. Есть только одно место подъема по ровному склону, к северу.
К осаде
римляне приступили следующим образом. Полагая, что перед лицом грозящей
опасности,
варваров легче будет привлечь на свою сторону и склонить к добровольной сдаче,
Велизарий отправил к ним послов и, обещая им в будущем много всяких благ,
убеждал
сдаться и подчиниться императору. Послы, подойдя близко к воротам (в город враги
не
позволяли им пойти), говорили им много для них привлекательного, но готы,
уверенные в
крепости своего положения и в изобилии снабженные запасами, были менее всего
склонны выслушивать их предложения и велели римлянам возможно скорее уйти оттуда
прочь. Услыхав это, Велизарий приказал войску собирать палки и ветки потолще и
сделать из них длинную галерею. Под ее прикрытием они собирались ближе подойти к
воротам той дорогой, [172] где место было ровное, и воспользоваться этим
сооружением
для нападения на стену. Войска так и стали делать.
Некоторые из близких к Нарзесу лиц стали говорить, что Велизарий делает вещь
бесцельную и невыполнимую, что уже Иоанн потерпел неудачу при попытке взять это
укрепление (а ведь тогда оно имело очень небольшой гарнизон), что он ясно
увидал, что
это укрепление взять штурмом совершенно невозможно (и это бьыо верно) и что он,
Нарзес, должен подчинить власти императора местности и укрепления по Эмилиевой
дороге. Убежденный такими доводами, Нарзес ночью снялся со стоянки, прекратив
осаду,
хотя Велизарий усиленно умолял его остаться здесь и вместе с ним взять город
Урбин. Но
они со своей частью войска быстро направились в Ариминум. Когда с наступлением
дня
враги увидали, что половина врагов ушла, то Морас с варварами со стен стали
издеваться
и глумиться над оставшимися. Но Велизарий решил штурмовать стены с оставшимся
войском. Когда он принял это решение, ему на помощь пришел удивительно
счастливый
случай. В Урбине был только один источник, из которого все живущие там брали
воду.
Этот источник сам собою стал высыхать и в скором времени перестал давать воду. И
в
течение трех дней у него настолько пропала вода, что варвары черпали ее оттуда с
грязью
и так пили. Поэтому они решили сдаться римлянам. Не зная об этом ничего,
Велизарий
решил попытаться напасть на укрепления. И вооружив все остальное войско, он
поставил
его вокруг холма, а части войска он велел двигать по ровному месту сделанную из
прутьев
галерею(Римское ее название "винея" (vinea)). (они так обычно называют это
сооружение). Воины, войдя под ее прикрытие, стали двигаться вперед и тащить эту
галерею, невидимые для врагов. И вот варвары, вытянув вперед с укреплений правые
руки,
стали просить мира. Римляне, не зная всего, что случилось с источником, стали
думать,
что они испугались войны и этого сооружения. И та и другая стороны с
удовольствием
прекратили военные действия. Готы добровольно сдались Велизарию [173] сами и
сдали
ему город на условии, что им не будет сделано ничего плохого и что они будут
подданными императора и будут служить ему на равных и одинаковых правах со всем
римским войском. Услыхав об этом, Нарзес был поражен удивлением и очень огорчен.
Сам он еще спокойно сидел в Ариминуме, а Иоанну со всем войском велел двинуться
против Цезены. Неся с собой лестницы, они двинулись туда. Когда они были очень
близко
от укреплений, они сделали нападение на них и попытались их штурмовать. Варвары
сильно защищались, римляне потеряли здесь многих убитыми, в их числе Фанифея,
начальника эрулов. Потерпев такую неудачу под Цезеной, Иоанн не захотел вновь
делать
попытки ее взять, так как ему показалось, что взять ее нельзя, но вместе с
Юстином и
всем другим войском он двинулся дальше. Внезапным нападением он взял старинный
город, который назывался "Форумом Корнелия", и так как варвары всегда перед ним
отступали и нигде не вступали в открытое сражение, то он подчинил императору всю
область по Эмилиевой дороге. Так шли там дела.
20. Взяв Урбин около зимнего солнцеповорота, Велизарий считал, что идти сейчас
на
Ауксим нецелесообразно; он имел основание думать, что на его осаду придется
потратить
долгое время. Взять же эту крепость силой ввиду мощности ее укрепления было
невозможно; варваров в качестве гарнизона там было помещено, как я указывал
выше,
много и отборных; кроме того, подвергнув грабежу большую область, они свезли
себе туда
много продовольствия. Он приказал Аратию с большим войском зимовать в Фирме и
сторожить, чтобы в дальнейшем варвары не могли с этой стороны по произволу
делать
набеги и вполне безнаказанно для себя опустошать находящиеся там места. Сам же
повел
войско к Урбиветеру. На эту мысль навел его Пераний, так как от перебежчиков он
раньше слыхал, что находящиеся там готы начинают страдать от недостатка запасов,
и
надеялся, что если вдобавок к нужде во всем необходимом они еще увидят
Велизария,
явившегося [174] со всем войском, то они с тем большей легкостью сдадутся. Так
оно и
оказалось. Как только Велизарий прибыл к Урбиветеру, он велел всем стать лагерем
на
пригодном для этого месте, сам же, объехав город кругом, смотрел, нельзя ли
каким-либо
образом взять его силой. Он решил, что нет никакого средства взять это
укрепление
открытой силой. Но ему казалось не совсем неисполнимым делом овладеть этим
городом
тайно, при помощи хитрости. На равнине, идущей в виде небольшой полой впадины,
поднимался одинокий холм, наверху он был выровненным и гладким, внизу же
отвесным.
Вокруг этого холма стояли, образуя как бы его окружение, равные с ним по высоте
скалы;
они были не рядом с ним, но стояли примерно на полет камня (из пращи). На этомто
холме древние выстроили город, не окружив его стеной и не сделав никаких других
укреплений, так как им казалось, что это место по своему природному положению
взять
нельзя. Единственный подъем туда был со стороны скал, и живущим в этом месте,
если
они будут охранять эту дорогу, нечего было бояться нападения врагов с другой
стороны.
Исключая то место, где природа создала вход в этот город, как я только что
сказал,
пространство между холмом и скалами, о которых я упомянул выше, занимала всегда
полноводная и трудно переходимая река. Поэтому в древности римляне в этом
проходе
соорудили только небольшую постройку; в ней-то и были ворота, которые тогда
охраняли
готы. Такова была местность около Урбиветера. Велизарий приступил к его осаде
всем
войском, надеясь, что он сумеет благодаря какой-либо хитрости проникнуть в город
со
стороны реки или заставить врагов сдаться из-за голода. Пока у варваров еще не
ощущалось сильного недостатка в съестных припасах, хотя их было меньше, чем
нужно
для нормального питания, они, сверх ожидания, твердо боролись с нуждой, далеко
не
питаясь досыта, но каждый день употребляя лишь столько пищи, сколько было
необходимо, чтобы только не умереть с голоду. Когда же у них все запасы
истощились, то
они стали питаться кожами, как выделанными [175] так и невыделанными, долгое
время
размачивая их в воде. Дело в том, что начальствовавший над ними Альбила,
известнейший человек среди готов, питал их пустыми надеждами на помощь.
Время шло, и вновь наступило лето. На полях сам собой стал вызревать хлеб, но
совсем не
в таком количестве, как в прошлом году, а гораздо меньше. Так как зерна его не
были
скрыты в бороздах, проведенных плугом или руками человека, а им пришлось лежать
на
поверхности земли, то лишь небольшой части их земля могла сообщить растительную
силу. Еще никто его не жал, но уже задолго до созревания он вновь полег, и в
дальнейшем
ничего отсюда не выросло. То же самoe случилось и в области Эмилиевой дороги.
Поэтому жители, покинув тут свои жилища и родные поля, ушли в Пиценскую область,
думая, что там они будут меньше страдать от голода. По той же самой причине не
меньший голод поразил Этрурию; те из ее жителей, которые обитали в горах, вместо
i
зерна питались желудями с дубов; они пекли себе из той муки хлебы и их ели.
Вполне
естественно, что большинство из них было поражено различными болезнями; лишь
немногие уцелели. Говорят, в Пиценской области погибло от голода не менее
пятидесяти
тысяч римских землевладельцев и еще гораздо больше по ту сторону Ионийского
залива.
Я сейчас расскажу, так как я сам был очевидцем этого, какого они были вида и как
умирали. Все были худы и бледны; плоть, не имея питательной пищи, по древнему
выражению, сама себя поедала, и желчь, властвуя над оставшимся телом, окрашивая
его,
придавала внешнему его виду свой собственный цвет. При продолжении этого
бедствия
вся влага уходила из тела, кожа страшно высыхала и была похожа на содранную
шкуру,
давая представление, что держится она только на костях. Их синий, как
кровоподтек, цвет
лица постепенно переходил в черный, и они были похожи на сильно обожженных
факелами. Выражение лица у них бьцю как у людей, чем-либо пораженных, и их глаза
смотрели всегда страшно и безумно. Одни из них умирали [176] от недостатка пищи,
другие же от чрезмерного ею пресыщения. Так как у них потух весь внутренний жар,
который природа зажгла у них, то если кто-либо давал им есть сразу досыта, а не
понемногу приучая к пище, как своевременно рожденных детей, то они, уже не имея
сил
переваривать пищу, умирали еще скорее, чем от голода. Некоторые, страдая от
ужасного
голода, поедали друг друга. И говорят, что две женщины в какой-то деревне,
севернее
города Ариминума, съели 17 мужчин. Случилось, что они одни только уцелели в этом
месте. Поэтому проходившим по этой дороге иноземцам приходилось заходить в тот
домик, где они жили. Во время сна они их убивали и поедали. Но говорят, что
восемнадцатый гость проснулся в тот момент, когда эти женщины собирались
наложить
на него руки; вскочив с постели (Haury и Крашенинников; по другому чтению:
"разобрав
и разузнав все это дело".), он узнал от них все это дело и обеих их убил. Вот
что, говорят,
произошло там. Большинство жителей, понуждаемые голодом, если где-нибудь
встречалась трава, стремительно бросались к ней и, став на колени, старались ее
вырвать
из земли. А затем, так как вырвать ее они не могли, вся сила покинула их они
падали на
эту траву и на свои руки и умирали. И никто нигде их не хоронил: ведь не было
никого,
кто бы мог позаботиться о погребении. И ни одна из птиц, которые обычно питаются
трупами, не коснулась их, так как на них не было мяса, которое бы они могли
взять себе.
Все их тело, как я выше сказал, было уже раньше поглощено голодом. Но достаточно
мне
рассказывать о голоде.
21. Когда Велизарий услыхал, что Урайя и варвары осаждают Милан, он послал
Мартина
и Улиария с большим войском против них. Дойдя до реки По, которая отстоит от
Милана
на расстоянии одного дня пути, став там лагерем, они медлили идти дальше. Они
потеряли там много времени, совещаясь, как им перейти реку. Когда об этом
услыхал
Мундила, он послал к ним некоего римлянина, по имени Павел; незамеченный [177]
врагами, он пришел к берегу По. Не найдя в данный момент никакого челнока, он
скинул
одежду и вплавь с величайшей опасностью переплыл реку. Доставленный в римский
лагерь к начальникам, он сказал следующее: "Мартин и Улиарий! Неправильно вы
делаете и недостойное вашей собственной славы; на словах вs пришли для спасения
того,
что принадлежит императору, на деле же, чтобы увеличить могущество готов. Этот
Милан, из всех италийских городов наиболее выдающийся и по своей величине и по
своему многолюдству, а равно и всяким другим богатствам; кроме того, он является
передовым укреплением против германцев и других варваров и, так сказать, оплотом
всей
власти римлян; так вот этот Милан находится в великой опасности вместе с
Мундилой и
императорским войском, врагами теснимый, вами забытый. Какое преступление
совершаете вы теперь перед императором, я не буду говорить. Данный момент не
позволяет мне разливаться в длинных речах: он требует скорейшей помощи городу,
пока
еще остается хоть какая-нибудь надежда. Я заявляю, что вы должны немедленно
прийти
на помощь миланцам, находящимся в крайней опасности. Если по отношению к нам в
настоящее время вы еще из-за чего-либо будете медлить, то нам придется
погибнуть,
испив самую горькую чашу страданий, вы же наложите на себя пятно изменников
императору, отдавших во власть врагам его силы. Ведь предателями, думаю,
справедливо
называть не только тех, которые открывают ворота неприятелям, но ничуть не
меньше,
если не больше, тех, которые хотя и могли оказать помощь своим ближайшим
друзьям,
осажденным врагами, но предпочли безопасную медлительность поспешной и
энергичной деятельности и тем дали возможность врагам одолеть их". Так сказал
Павел.
Мартин и Улиарий, уверив его, что немедленно последуют за ним, отослали его
обратно.
Вновь незамеченный врагами, ночью он вернулся в Милан; у воинов и у всех римлян
он
поднял надежду и еще более укрепил верность императору. Тем не менее войска
Мартина,
охваченные страхом, оставались все там же, [178] и долгое время было напрасно
здесь
потрачено в промедлении. Тогда Мартин, желая снять с себя обвинение, написал
Велизарию следующее: "Ты послал нас на помощь миланцам, находящимся в опасном
положении, и мы со всем старанием и поспешностью, как ты приказал, дошли до реки
По,
перейти которую войско боится, потому что мы слышим, что здесь в Лигурии большое
войско готов и с ним огромное количеством. бургундов, сражаться с которыми мы
одни,
по нашему мнению, не можем. Но прикажи Иоанну и Юстину возможно скорее (они
находятся по соседству с нами в области Эмилиевой дороги) вместе со своими
войсками
совместно с нами взяться за это опасное дело. Если мы пойдем туда вместе с ними,
то
будем в состоянии и сами остаться целыми и неприятелям причинить много зла". Вот
что
гласило письмо Мартина. Прочитав его, Велизарий приказал Иоанну и Юстину тотчас
же
идти вместе с войском Мартина на Милан. Они же отказались это исполнить, если им
этого не прикажет Нарзес. Поэтому и Нарзесу Велизарий написал следующее: "Знай,
что
все войско императора есть единое тело; если оно не проявит единодушия, как
члены
человеческого тела, а захочет действовать в своих частях отдельно одна от
другой, то нам
останется только погибнуть, не совершив ничего из того, что мы должны сделать.
Поэтому оставь Эмилиеву область, не имеющую укреплений и в данный момент
никакого
решительного значения для римлян. Прикажи сам Иоанну и Юстину тотчас же возможно
скорее идти против врагов, находящихся у Милана, вместе с войском Мартина, так
как
они находятся вблизи от него и имеют силы, вполне достаточные для победы над
варварами. У меня здесь нет достаточного количества войск, которые я мог бы
послать
туда, тем более что я считаю невыгодным посылать в Милан воинов отсюда. Пройдет
большой срок, так что они придут туда позднее нужного момента и ни в коем случае
не
будут в состоянии использовать коней против неприятелей вследствие их утомления
за
долгую дорогу. Если же эти начальники пойдут на Милан вместе с Мартином [179] и
Улиарием, то, конечно, они победят находящихся там варваров и могут опять занять
Эмилиеву область, так как никто еще им там не сопротивляется". Когда Нарзес
увидал
эти доставленные ему письма, он со своей стороны приказал Иоанну и Юстину
отправиться в Милан вместе с остальным войском. Немного позднее Иоанн был послан
к
морю забрать оттуда легкие суда, чтобы при их помощи войско могло перейти через
реку.
Но поразившая его болезнь задержала выполнение этого дела.
В то время как войска Мартина тратили время на раздумывание о переходе, а войска
Иоанна ждали приказаний Нарзеса, прошел большой срок, во время которого
продолжалась осада. Осажденные, до крайности мучимые голодом, будучи уже не в
состоянии преодолеть своего тяжелого положения, стали питаться преимущественно
собаками, мышами и другими животными, которые раньше никогда не шли на питание
человеку. Послы варваров, отправленные ими к Мундиле, предлагали ему сдать город
с
тем условием, что ни он, ни его воины не понесут никакой неприятности. Он
соглашался
это сделать, если они дадут обещание, что не только им, но и остальным жителям
города
они не сделают ничего плохого. Так как враги давали обещание пощадить Мундилу и
римских воинов, напротив, питая сильный гнев против лигуров, как было ясно,
хотят всех
их погубить, то Мундила, собрав всех воинов, сказал следующее: "Если когданибудь
ктолибо,
имея возможность жить покрытым позором, выбрал славную смерть, предпочтя
почетный уход из жизни немедленному спасению, то я хотел бы, чтобы в настоящее
время
такими были вы и из-за любви к жизни не гнались бы за этим существованием,
связанным
с позором. Ведь это было бы вразрез с наставлениями Велизария; если вы их как
следует
за прежнее время усвоили, то вы должны и действовать благородно и с огромной
смелостью. Всем рождающимся на свет предстоит общая неизбежная участь умереть в
назначенное время; только родом смерти люди по большей части отличаются друг от
[180] друга. Разница только в том, что трусы, как и естественно, испытывают
сначала со
стороны врагов всякого рода издевательства и насмешки, а затем в свыше указанное
им
время тем не менее их постигает предназначенная им судьба. А людям благородным
приходится испытать то же с доблестью и наличием доброй славы. Помимо этого,
если
бы было возможно нам, проявляя такую покорность перед варварами, спасти вместе с
собой и всех этих сограждан, то это могло бы служить для нас некоторым
извинением за
нашу позорную жажду спасения. Но если нам нужно будет увидеть такую массу
римлян,
гибнущих под руками врагов, то кто не скажет, что это зрелище будет горше любой
смерти? Ведь это то же самое, как если бы мы вместе с варварами, как могут
подумать,
произвели это избиение. Пока мы сами себе господа, решим же, раз уже выпала нам
такая
судьба, выполнить с доблестью эту славную необходимость. Поэтому я утверждаю,
что
нам нужно, вооружившись возможно лучше, двинуться на врагов, не ожидающих этого.
Нам предстоит одно из двух - или судьба в некотором отношении повернется к нам
лицом, или, получив на долю блаженную сверх ожидания смерть, мы с великой славой
избавимся от настоящих несчастий". Так сказал Мундила, но никто из воинов не
пожелал
подвергнуться опасности; они сдались сами, сдали и город на тех условиях,
которые
предлагали враги. Их самих вместе с Мундилой, не сделав им ничего дурного,
варвары
держали под стражей, город же они разграбили и разрушили до основания, избивая
мужчин, способных носить оружие, всех подряд, не меньше тридцати тысяч, женщин
же
обратили в рабство, ими они одарили бургундов в благодарность за оказанную
помощь.
Найдя префекта претория Репарата, они изрубили его в куски и мясо его бросили
собакам. Бергентин (и он случайно был в Милане) через область венетов и соседних
племен отправился со своими в Далмацию, оттуда он отправился к императору и
рассказал ему об этом ужасном несчастии, которое пришлось перенести римлянам.
После
этого готы по добровольной сдаче [181] другие города, которые до этого занимали
римские гарнизоны, и опять овладели всей Лигурией; Мартин же и Улиарий вернулись
со
своим войском в Рим.
22. Так совершилось это событие. Велизарий, еще не зная, что случилось в
Лигурии, так
как зима уже кончилась (538/9 год), со всем войском двинулся в Пиценскую
область.
Узнав во время этого похода о судьбе, постигшей Милан, он впал в величайшую
печаль. В
дальнейшем он не позволил Улиарию показываться на глаза и тотчас же написал
императору обо всем случившемся. Император не наложил за это ни на кого тяжелого
наказания, но услыхав о неприязненных отношениях между Велизарием и Нарзесом,
тотчас же отозвал Нарзеса и полномочным предводителем во всей этой войне
назначил
Велизария. Таким образом, Нарзес вернулся в Византию с небольшим числом воинов.
Эрулы не пожелали больше оставаться в Италии после удаления Нарзеса, хотя
Велизарий
от своего имени и от имени императора обещал им всякие блага, если они
останутся, но,
забрав весь свой багаж, они удалились сначала в Лигурию. Там они встретились с
войском Урайи и, продав врагам тех рабов и тот скот, который они вели с собой, и
получив от них много денег, они поклялись, что никогда не будут участвовать в
войне
против готов или вступать с ними в открытый бой. Получив таким образом
возможность
мирно удалиться, они пришли в пределы венетов. Там, побеседовав с Виталием, они
раскаялись в совершенных против императора Юстиниана прегрешениях. Чтобы
очиститься от обвинения, они оставили тут одного из своих начальников, Висанда,
с его
свитой, а остальные все были доставлены в Византию; начальниками их были Алуэт и
Филимут, который принял власть после смерти Фанифея в Цезене.
Витигис и бывшие с ним готы, слыша, что с наступлением весны Велизарий
собирается
двинуться против них и против Равенны, были в великом страхе и вели совещания о
настоящем положении дел. После долгих обсуждений (не считая [182] себя в силах
один
на один сражаться с врагами) они решили привлечь к себе на помощь других
варваров.
Они воздержались от германцев, по опыту зная их лживость и вероломство,
довольные
уже тем, что они вместе с Велизарием не идут против них и по отношению к обоим
не
стоят им на дороге. Но к Ваке, королю лангобардов, они отправили послов
предлагая
много денег и приглашая заключить военный союз для общей борьбы. Когда послы
убедились, что Вака - друг и союзник императора, они вернулись, ничего не
сделав. И
вот Витигис, находясь, как естественно, при таком положении дел в
нерешительности,
неоднократно собирал большой совет старейшин. И он не раз спрашивал их, что ему
придумать или что сделать, чтобы дела пошли лучше. Много мнений высказывалось
участниками совещаний; одни из них были неподходящими для данного положения дел,
другие же были в некотором отношении заслуживающими внимания. В числе последних
было высказано такое замечание, что император римлян только тогда смог начать
войну с
западными варварами, когда у него был заключен мир с персами. Только тогда он
смог
окончательно покорить вандалов и маврусиев и довести готов до нынешнего
положения.
Так что, говорили они, если бы кто-либо и теперь мог вызвать враждебные действия
между Юстинианом Августом и царем мидян, то никогда римляне, начав войну с этим
народом, не рискнули бы в дальнейшем вести какую бы то ни было войну с другими
народами. Это соображение понравилось Витигису и всем остальным. Было решено
отправить послов к персидскому царю Хозрову, но не готов, - для того, чтобы,
будучи
узнаны там, они не испортили дела, - а римлян, которые настроили бы его против
Императора Юстиниана. Поэтому они уговорили за большие деньги двух лигурийских
священников на такое дело. Из них один, который был представительнее, облекшись
званием и внешним видом епископа, никогда ему не принадлежавшими, был назначен
послом, а второй следовал за ним в качестве спутника. Витигис вручил им письма,
которые он посылал Хозрову [183], и отправил их обоих. По их наущению Хозров во
время перемирия совершил против римлян недопустимые дела, как мною было
рассказано в прежних книгах. Когда император Юстиниан услыхал, что замышляют
Хозров и персы, он решил возможно скорее прекратить войну на западе и вызвать
Велизария, чтобы он вел войско против персов. Послов же Витигиса, ведь они все
еще
продолжали находиться в Византии, он тотчас отослал назад, обещая, что он пошлет
к
Витигису своих людей в Равенну и заключит с готами мир, который послужит на
пользу
той и другой стороне. Этих послов Велизарий отпустил к неприятелям лишь после
того,
как они отпустили от себя Афанасия и Петра с их свитой. Когда они прибыли в
Византию,
император удостоил их великих даров, Афанасия назначив начальником преторианской
гвардии в Италии, а Петру дав звание так называемого магистра. Кончилась зима, а
вместе с ней кончился и четвертый год войны (538-539), которую описал Прокопий.
23. Велизарий хотел сначала взять Ауксим и Фезулу и потом идти против Витигиса и
Равенны, не имея против себя никого из врагов, кто бы мог или помешать римлянам,
или
в тылу причинить какую-либо неприятность. Поэтому он послал в Фезулу Киприана и
Юстина с их войсками, отрядом исавров и пятьюстами из того легиона, которым
командовал Деметрий, с тем чтобы они, став лагерем у этого укрепления, осаждали
находящихся в нем варваров. Мартина же и Иоанна с их отрядами и другим войском,
которым командовал Иоанн, по прозванию "Обжора", он направил к реке По. Им он
велел заботиться, чтобы Урайя и бывшие с ним войска не могли из Милана прийти на
помощь своим; если же они не будут в состоянии удержать наступление врага,
незаметно
двигаться у них в тылу, преследуя их. Они, захватив город Дортану, расположенный
у реки
и бывший неукрепленным, стали там лагерем и ожидали, что будут делать враги; сам
же
Велизарий двинулся к Ауксиму с одиннадцатью тысячами воинов. Этот Ауксим
является
первым из городов Пицениума; римляне называют [184] его метрополией этой
области.
От берега Ионийского залива он отстоит приблизительно на восемьдесят четыре
стадии, а
от Равенны на расстоянии трех дней пути и восьмидесяти стадий. Он расположен на
высоком холме; нигде к нему нет доступа с равнины и потому для неприятелей он
совершенно неприступен. Сюда в виде гарнизона Витигис поместил весь цвет войска
готов, рассчитывая на то, что римляне, не взяв этого города, никогда не
осмелятся
двинуться походом на Равенну. Когда римское войско пришло в Ауксим, Велизарий
велел
своим воинам стать лагерем у самого края холма вокруг всего города. Они,
разбившись на
отдельные отряды в разных местах этой местности, стали строить себе палатки;
увидя, что
они отделены друг от друга большим пространством, и считая, так как равнина была
большая, что они не так легко и скоро могут подать друг другу помощь, готы
внезапно
поздним вечером сделали нападение на врагов с восточной стороны города, где
случайно
находился еще Велизарий, строивший лагерь со своими копьеносцами и щитоносцами.
Они, схватив оружие, какое им в данную минуту подвернулось под руку, отразили
нападающих и благодаря своей доблести заставили их отступить и обратили в
бегство;
преследуя бегущих, они оказались на середине холма. Тут варвары повернулись
против
преследующих и, полагаясь на крепкую позицию, стали сопротивляться им и многих
из
них убили, так как ведь они били сверху, пока наступление ночи не прекратило их
боя.
Так, разойдясь, и те и другие провели эту ночь. Случайно накануне этого дела
некоторые
из готов ранним утром были посланы в эти местности ради того, чтобы заготовить и
доставить продовольствие. Ничего не зная о появлении неприятелей, они к ночи
возвращались обратно. Внезапно увидя костры римлян, они пришли в великое
изумление
и страх. Многие из них решились пойти на опасность и, незамеченные врагами,
вошли в
Ауксим. Те же, которые вследствие внезапно охватившего их страха скрылись в
лесах, с
тем, чтобы уйти потом в Равенну, немного позднее, попав в руки врагов, погибли.
Видя,
что [185] Ауксим обладает очень сильными укреплениями и с этой стороны в
безопасности, что для него совершенно невозможно штурмовать стены, Велизарий
думал,
что открытой силой ему никогда не взять этого места, но он надеялся, что при
помощи
строгой осады он сможет довести врагов до голода и с течением времени покорить
их.
Несколько в сторону от укреплений был большой луг с густой травой; этот участок
земли
каждый день давал римлянам и готам возможность нападать друг на друга. Заметив,
что
враги постоянно ходят сюда для того, чтобы косить траву для лошадей, римляне,
быстро
поднимаясь вверх по холму и вступая с врагами в рукопашный бой, совершая
подвиги,
достойные их доблести, не позволяли врагам уносить с собою эту траву и многих из
врагов убивали на месте. Варвары, побуждаемые доблестью римлян, придумали
следующую хитрость. Сняв телеги с колес и оставив их на одних только осях, они
держали
их наготове; начав косить траву и увидя, что римляне поднялись уже до середины
холма,
они пустили на них эти колеса с самой вершины холма. По какому-то счастливому
случаю
эти колеса докатились до самой равнины, не задев ни одного человека. Потерпев
неудачу
в этой попытке, варвары тогда бежали за укрепления, а потом попытались сделать
следующее. Те рвы и ямы, которые были очень близко от укреплений, они заняли
самыми
лучшими воинами, посадив их в засаду; врагам могло показаться, что за травой
явилось их
немного, когда же начался бой, то сидевшие в засаде выскочили оттуда и, намного
превосходя численностью своих врагов, пораженных страхом, так как они этого не
предвидели, многих убили, а остальных обратили в бегство. Те из римлян, которые
стояли
в лагерях, заметили врагов, выходивших из засады, и хотя сильным криком они
давали
знать своим товарищам, однако ничего не могли сделать, так как сражающиеся,
отделенные большим пространством холма, не слыхали крика, да кроме того враги
нарочно все время громко стучали оружием. [186]
Когда Велизарий находился в раздумье, что ему делать ввиду такого положения, к
нему
пришел Прокопий, написавший эту историю, и сказал: "В древние времена,
военачальник, те, которые пользовались трубами в римском войске, знали два
способа
какой звук издавать. Один из них был очень похож на голос приказывающего и
побуждающего воинов к бою, а другой звал сражающихся назад в лагерь, если это
казалось начальнику самым лучшим. Таким образом военачальники всегда приказывали
своим воинам то, что в данный момент нужно, воины же, услыхав приказ, что им
надо
делать, это и исполняли. Крик при столкновениях мешает делать точные
распоряжения,
так как, естественно, со всех сторон раздается стук оружия и страх поражает
чувства
сражающихся. Так как теперь люди забыли это искусство сигналов, а одной трубой
давать
оба сигнала невозможно, то на будущее Ты сделай следующее. Звуком труб,
употребляемых в коннице, давай приказ воинам начинать сражение с неприятелями, а
трубами пехоты зови воинов к отступлению. Невозможно, чтобы они не разобрали
того
или другого звука, так как в одном случае звук, исходящий из инструментов
кожаных или
деревянных, очень высокий, а в другом - из медных инструментов - более густой".
Так
сказал Прокопий. Велизарий обрадовался этому предложению и, созвав все войско,
сказал
следующее: "Смелость и решительность, думаю, заслуживают похвалы и полезны лишь
в
той степени, когда, будучи умеренными, не приносят проявляющим их никакого
вреда.
Ведь всякая чрезмерность обычно всякое благо обращает во зло. Остерегитесь для
будущего, чтобы из-за жажды борьбы вы не понесли потери. Иной раз бежать от
того, кто
хочет причинить вам вред, нет никакого стыда. Тот, кто непредусмотрительно идет
на
гибель, стоящую перед его глазами, даже если случится, что он спасется от нее,
все же
заслуживает обвинения в неразумии: благородную храбрость проявляет тот, который
в
нужный момент опасности смело идет в бой. Так вот и варвары: не будучи в
состоянии
открыто с вами сражаться [187], они устраивают засады и стараются вас губить.
Для нас
является большим позором подвергать себя такой опасности, чем стараться
избегнуть их
засад. Нет ничего позорнее, как быть игрушкой в руках врагов, идя навстречу их
планам.
Мое дело позаботиться, чтобы вы не попадали в руки неприятельских засад. Ваше
дело
может быть одно: как только я дам знак, возможно скорее отступать. Этот знак,
воины,
будет вам дан трубой пехоты". Так сказал Велизарий. Воины, увидя врагов за
косьбой
травы, бегом бросились на них и некоторых из них при первом столкновении убили.
В их
числе был один, блистающий золотыми украшениями. Один из маврусиев, увидя его,
схватил за волосы на голове и потащил его труп, чтобы снять с него доспехи и
украшения.
Один из готов ударил его дротиком и попал в узел мускулов на обеих ногах,
который
находится у икр; этим ударом дротика он как бы сшил обе ноги. Тем не менее
маврусий
продолжал тащить труп, держа его за волосы. В это время варвары стали двигаться
из
засады, и Велизарий, видя из лагеря то, что делается, велел пехотинцам, которые
были для
этого назначены, возможно скорее трубить в трубы. Римляне, услышав этот сигнал,
тотчас
же стали отступать, подняв и унося с собой маврусия вместе с дротиком. Готы не
осмелились их преследовать и безрезультатно ушли назад.
24. С течением времени, когда недостаток продовольствия стал у них очень силен,
варвары стали думать, как бы им сообщить о своем положении Витигису. Так как
никто
из них не решался предложить себя на это дело - они не могли и думать, что им
удастся
пройти незамеченными осаждавшими их римлянами, - они придумали следующее.
Дождавшись безлунной ночи и велев людям, которых они думали послать к Витигису,
быть в полной готовности и дав им в руки письма, когда была уже глубокая ночь,
они на
всех укреплениях подняли сильный крик. Можно было думать, что кто-то привел их в
сильное волнение, что на них нападают враги и что сверх ожидания город взят. Не
имея
возможности понять, в [188] чем дело, римляне согласно приказу Велизария
спокойно
оставались в лагерях, предполагая, что со стороны города будет какое-либо
коварное
наступление или что войско из Равенны, явившись на помощь врагам, идет на них.
Боясь
этого, они думали, что для них лучше будет оставаться в безопасности и держаться
спокойно в своем укрепленном лагере, чем в безлунную ночь идти на явную
опасность.
Таким образом, варварам удалось незаметно от врагов послать в Равенну своих
людей.
Они, пройдя так, что не попались на глаза ни одному неприятелю, на третий день
прибыли к Витигису и показали ему письмо. Это письмо гласило: "Когда ты,
государь,
поставил нас на охрану Ауксима, ты сказал, что передаешь нам ключи от Равенны и
всего
твоего королевства. Поэтому ты повелел нам охранять город всеми силами, чтобы
мы,
насколько это от нас зависит, не предали врагам мощи готов, и твердо обещал, что
в
минуту нужды ты явишься к нам со всем войском так, что никто раньше тебя не
будет
вестником твоего прибытия. До сих пор мы боролись и с голодом и с Велизарием, и
были
верными стражами твоего королевства, ты же и не подумал нам в чем-либо помочь.
Подумай же о том, как бы для римлян, в случае если они завоюют Ауксим и возьмут
те
ключи, которые ты сам здесь положил и о которых перестал заботиться, в
дальнейшем
ничего из твоих владений не было заперто". Так гласило письмо. Когда Витигис
прочел
доставленные ему письма, он, пообещав немедленно со всем войском готов пойти на
помощь Ауксиму, отправил послов назад, но затем, много раз обсудив дело, он
оставался
на месте. Он боялся, как бы войска, бывшие с Иоанном, находясь у него в тылу, не
заставили его вести бой на два фронта; кроме того, полагая, что с Велизарием
находится
большое войско, состоящее из воинственных и сильных мужей, он впал в несказанный
страх. Больше всего его беспокоил голод, так как он не знал, откуда он может
доставить
продовольствие войску. Ведь римляне, властвуя на море и имея гарнизон в Анионе,
свезли
туда все нужные запасы из Сицилии и Калабрии и в [189] нужное время легко могли
их
получать оттуда. Для готов же в случае войны в Пиценской области, как он видел,
неоткуда было получать какие бы то ли было запасы продовольствия; поэтому он был
в
безвыходном положении. Посланные недавно к Витигису возвратились в Ауксим и
незамеченные врагами вновь проникли в город, принеся обещание Витигиса, и
укрепили
дух готов этими пустыми надеждами. Узнав об этом от перебежчиков, Велизарий
велел
еще более внимательно нести сторожевую охрану, чтобы опять не повторилось чтолибо
подобное. Так шли там дела.
Киприан и Юстин со своими войсками, осаждая Фезулу, ни с какой стороны не могли
ни
штурмовать укрепления, ни подойти вплотную к городу. Эта крепость была
совершенно
недоступной. Варвары часто нападали на них, предпочитая бороться с ними с
оружием в
руках, чем изнывать от недостатка продовольствия. Вначале битвы велись с равным
успехом, но потом римляне стали уже одерживать верх и заперли врагов в их
стенах; они
старательно стерегли, чтобы никто из готов не мог оттуда выйти. Варвары, страдая
от
недостатка продовольствия и не зная, что им теперь делать, в свою очередь
незаметно для
врагов послали к Витигису, прося его возможно скорее помочь им, говоря что они
уже
больше не могут выдерживать даже в течение короткого времени. Витигис тогда
приказал
Урайе с войском, бывшим в Лигурии, идти в область Тичино; равным образом он
твердо
обещал, что и сам со всем войском явится на помощь осажденным. Урайя так и
действовал и, двинувшись со всем своим войском, он пошел в область Тичино.
Перейдя
реку По, они подошли близко к римскому лагерю. В свою очередь став там лагерем,
они
сидели против врагов, отстоя от них приблизительно стадий на шестьдесят. Ни те,
ни
другие не начинали открытого сражения. Римлянам казалось достаточным, если они
Помешают врагам идти войной на занятых осадой, а варвары боялись вступить здесь
в
сражение с врагами, рассуждая, что если в этом сражении они будут разбиты, то
погубят
этим все дело [190] готов. Тогда ведь они не смогут соединить своих сил с
войском
Витигиса и с ним вместе идти на помощь осажденным. По таким-то причинам и те, и
другие спокойно сидели на месте.
25. В это время франки, слыша, что во время войны готы и римляне нанесли друг
другу
большие потери, и полагая поэтому, что они очень легко могут подчинить себе
большую
часть Италии, считали для себя позором, что другие столь долгое время ведут
между
собой войну из-за страны, столь близкой к ним, а они, оставаясь спокойными, не
мешают
ни тем, ни другим. И вот, тотчас же забыв о клятвах и договорах, которые так
недавно они
заключали с римлянами и готами (это племя в смысле верности самое лживое из
всех),
быстро собрав войско в сто тысяч человек, двинулись в Италию под начальством
Теодеберта, имея всадников только около своего короля в небольшом числе; эти
всадники
имели только одни копья; все же остальные были пешими, не имели ни луков, ни
копий,
но каждый нес меч, щит и одну секиру. Ее железо было крепким, и лезвие с обеих
сторон
острое до крайности, деревянная же ручка очень короткая. При первом же натиске
по
данному знаку они обычно бросают во врагов эти секиры, разбивают их щиты и
убивают
их самих. Таким образом, франки, перейдя через Альпы, которые служат границей
галлам
и малийцам, появились в Лигурии. До этого готы были сердиты на них за их
неблагодарность: несмотря на неоднократные обещания готов дать им вперед и
большую
страну и много денег за их союз, они, получив все это, никак не хотели выполнить
обещание; когда же готы услыхали, что явился Теодеберт с большим войском, они
обрадовались и воспрянули великими надеждами, думая, что в дальнейшем они и без
боя
одолеют врагов. Пока германцы были в Лигурии, они не делали готам никаких
неприятностей, чтобы с их стороны не было для них никаких затруднении при
переходе
через По. Когда они прибыли к городу Тичино, где еще древние римляне выстроили
мост
через эту реку, то охранявшие этот мост оказали им всяческие услуги и разрешили
беспрепятственно [191] перейти через По. Захватив мост, франки принесли в жертву
детей и жен тех готов, которых тут нашли, и их тела бросили в реку, как початки
войны.
Эти варвары, будучи христианами, сохранили многое из своих прежних верований:
они
приносят человеческие жертвы и совершают другие религиозные обряды, далекие от
истинного благочестия, в том числе прибегают и к гаданиям. Увидя такое дело,
готы
пришли в непреодолимый ужас и, бросившись бежать, крылись за стенами города.
Перейдя реку По, германцы подошли к лагерю готов. Готы вначале смотрели с
удовольствием, как они подходят к ним большими отрядами, полагая, что это воины,
идущие им на помощь. Когда же стала прибывать сюда все большая толпа германцев и
они приступили к делу, когда они, кидая свои секиры, многим неожиданно нанесли
раны,
готы, повернув тыл, бросились бежать и, в бегстве пройдя через римский лагерь,
бежали в
Равенну. Видя их бегство, римляне думали, что Велизарий, идя им на помощь, взял
неприятельский лагерь и, победив в сражении, выгнал их оттуда. Желая скорее
соединиться с ним, они, взяв оружие, ускоренным маршем пошли к нему. Но встретив
сверх ожидания неприятельское войско, они против своей воли должны были вступить
в
бой и, разбитые наголову в бою, они уже не могли вернуться в свой лагерь, а все
бежали в
Этрурию. Когда, наконец, они оказались в безопасности, они донесли Велизарию обо
всем, что с ними случилось. Оказавшись победителями, как сказано, и тех и
других, и взяв
два лагеря совершенно безлюдных, франки нашли - там запасы продовольствия, но в
скором времени вследствие своего многолюдства, они их истратили, добыть же себе
чегонибудь
другого в этой обезлюдевшей стране, кроме мяса быков и воды из реки По,
они не
могли. Вследствие чрезмерного избытка выпитой воды они так испортили
пищеварение,
что не могли переварить это мясо и были почти все поражены поносом и
дизентерией,
избавиться от которых они не могли ввиду недостатка продовольствия. Говорят, что
треть
франкского [192] войска таким образом погибла. Поэтому, не имея возможности
двигаться дальше, они там оставались.
Услыхав, что появилось войско франков, что войска Мартина и Иоанна, разбитые в
бою,
бежали, Велизарий увидал себя в безвыходном положении, беспокоясь обо всем
войске и
особенно о тех, которые осаждали Фезулу, так как он слыхал, что варвары особенно
близки к ним. Поэтому он тотчас написал Теодеберту следующее: "Я думаю,
благородный
Теодеберт, что мужу, стремящемуся к славе и доблести, особенно же властителю
столь
многочисленных и могучих племен, не очень достойно явиться открытым нарушителем
слова. Ведь презреть данные клятвы, записанные в документах, нарушить преступно
договор - это несвойственно даже самым бесчестным людям. Ты хорошо знаешь сам,
что
в настоящее время ты совершил преступление против всего этого, хотя недавно еще
ты
соглашался вести вместе с нами войну против готов. Теперь ты уже не
довольствуешься
тем, что стоишь в стороне от обоих, но, подняв столь неразумно оружие, идешь
против
нас. Смотри, как бы не оказалось, что ты, любезнейший, этим нанес оскорбление
великому императору, которому вполне естественно обидевшим его в важнейших делах
давать надлежащее возмездие. Лучше спокойно владеть своим, чем, стремясь к тому,
чего
не следует желать, подвергнуть опасности и себя и самое себе близкое и дорогое".
Когда
Теодеберт прочитал это письмо, он уже не знал, что ему делать при сложившихся
обстоятельствах; горько упрекаемый германцами, что из-за ничтожного повода они
умирают в опустошенной стране, он, поднявшись с уцелевшими франками, вернулся с
поспешностью домой.
26. Так Теодеберт, двинувшись походом в Италию, совершил свое отступление.
Войска
Мартина и Иоанна, придя в себя после бегства, тем не менее вернулись назад,
боясь,
чтобы враги не совершили какого-либо нападения на римлян, занятых осадой. Готы,
находившиеся в Ауксиме, ничего не зная о нашествии франков и устав ожидать столь
долго медлящей [193] прибытием помощи из Равенны, решили вторично усиленно
указать
на это Витигису, но обмануть вновь стражу врагов они не могли и огорчились.
После
этого, увидав одного из римских воинов, родом бесса из Фракии, по имени
Бурценция,
служившего под начальством Нарзеса Армянского, среди дня в одиночестве стоявшего
на
страже для наблюдения за тем, чтобы никто из города не выходил за травой, готы,
подойдя ближе, вступили с ним в разговор и, дав ему обещание, что ничего плохого
ему
не сделают, предложили ему встретиться с ними, обещая ему, что он заработает от
них
большие деньги. Когда они встретились, варвары просили этого человека доставить
в
Равенну письмо, выплатив ему тотчас же договоренную сумму и обещая дать гораздо
больше, когда он вернется к ним назад с письмом от Витигиса. Под влиянием денег
этот
воин согласился оказать им такую услугу и точно выполнил свое обещание. Взяв от
них
запечатанные письма, он быстро прибыл в Равенну. Явившись перед Витигисом, он
вручил ему послание. Там было написано: "В каком мы теперь находимся положении,
вы
ясно узнаете, сообразив, кто тот, кто доставил вам это письмо. Какому-нибудь
готу выйти
за стены укреплений уже невозможно. Самой роскошной едой для нас является трава,
растущая у стены, но и ее получить нам теперь невозможно без того, чтобы не
потерять
многих в бою из-за нее. Чем это кончится для нас, и ты и готы, находящиеся в
Равенне,
должны понять". Когда Витигис прочитал это, в ответ он написал следующее: "Да не
подумает никто из вас, самые дорогие мне из всех людей, что мы пали духом или
дошли
до такой низости, что по своей лености и бездеятельности оставили заботу о
положении
готов. Еще недавно у меня было все уже вполне готово для выступления, и
вызванный из
Милана Урайя уже шел ко мне со всем войском. Но неожиданно поразившее нас
нашествие франков спутало все наши приготовления. По всей справедливости я не
несу
вины за это дело. Все это выше человеческих сил, и испытавшим такое несчастие
позволяется не нести на себе пятна обвинения [194], так как вину за то, что так
совершилось, всегда должна брать на себя судьба. Но теперь, так как я слыхал,
что
Теодеберт не стоит уже у нас на пути, в скором времени, если богу будет угодно,
я приду к
вам со всем войском. Вам следует выпавшее на вашу долю несчастье переносить
храбро и
как диктует необходимость, принимая по внимание вашу доблесть, ради которой,
выбрав
вас из всех, я поместил вас в Ауксиме, и стыдясь потерять ту славу и твердое на
вас
упование, которое питают к вам все готы, считая вас оплотом Равенны и
собственного
спасения". Вот что написал Витигис и, одарив посланного большими деньгами,
отправил
его назад. Придя в Ауксим и вернувшись к своим товарищам, он сослался на свое
нездоровье, говоря, что это время он провел недалеко отсюда в каком-то храме;
затем он
снова стал на стражу там, где обычно и незаметно для всех он передал врагам
письмо; оно
было прочитано в присутствии всех и еще больше укрепило их дух, хотя они сильно
страдали от голода. Поэтому они не хотели сдаваться Велизарию, предлагавшему им
самые мягкие условия. Так как к ним не приходило известий, что им на помощь
вышло
войско из Равенны, и они уже страшно страдали от недостатка продовольствия, то
они
вторично посылают Бурценция, указав в письме только то, что в дальнейшем они не
будут
в состоянии бороться с голодом дольше пяти дней. Он вновь вернулся к ним с
письмом от
Витигиса, возбуждающим их дух теми же обещаниями.
Римляне не в меньшей степени были недовольны, что в опустошенной стране им
приходится так долго вести осаду, недоумевали, видя, что варвары, терпя такие
бедствия,
не сдаются им. Поэтому Велизарий больше всего старался захватить живым в плен
когонибудь
из знатнейших среди врагов, чтобы узнать, чего ради варвары так терпеливо
переносят столь страшные мучения. Валериан обещал ему легко оказать эту услугу.
В
числе его воинов были люди славянского племени, которые привыкли прятаться даже
за
маленькими камнями или за первым встречным кустом и ловить неприятелей. Это
[195]
они не раз проделывали у реки Истра, где их места жительства, как по отношению к
римлянам, так и с другими варварами. Велизарий пришел в восторг от его слов и
велел
возможно скорее позаботиться об этом деле. Выбрав из своих славян одного,
огромного и
крепкого телом и очень энергичного, он поручил привести живым неприятельского
воина, дав твердое ему обещание, что Велизарий наградит его за это большими
деньгами.
Этот воин сказал, что он легко это сделает там, где растет трава. Давно уже готы
за
недостатком продовольствия питались ею. И вот этот славянин, ранним утром
пробравшись очень близко к стенам, прикрывшись хворостом и свернувшись в
клубочек,
спрятался в траве. С наступлением дня пришел туда гот и быстро стал собирать
свежую
траву, не ожидая себе никакой неприятности со стороны куч хвороста, но часто
оглядываясь на неприятельский лагерь, как бы оттуда кто-либо не двинулся против
него.
Бросившись на него сзади, славянин внезапно схватил его и, сильно сжав его
обеими
руками поперек тела, принес в лагерь и вручил Валериану. На его вопрос, на что
надеются
готы и почему они продолжают занимать укрепление и решительно не желают сдать
его
римлянам, но добровольно переносят жесточайшие страдания, варвар рассказал все о
Бурценции и, когда привели его к готу, уличил его в предательстве. Когда
Бурценции
увидал, что все уже открыто, он не скрыл ничего из этого дела. Поэтому Велизарий
отдал
его товарищам, чтобы они поступили с ним, как хотят, и они в скором времени
сожгли его
живым на глазах у неприятелей. Так насладился Бурценций своей любовью к деньгам.
27. Видя, что варвары продолжают, несмотря на страдания, твердо держаться,
Велизарий
нанес им удар со стороны водоснабжения, полагая, что таким путем он легче и
скорее
всего возьмет неприятелей. Был источник на северной стороне Ауксима, на очень
крутом
мосте, отстоящий от укреплений на расстоянии полета камня из пращи. Этот
источник
очень тонкой струёй вливался в бывшую тут издревле цистерну, и [196] цистерна,
наполняясь этим маленьким источником, дала возможность без всякого труда
находившимся в Ауксиме людям черпать себе воду. У Велизария явилась мысль, что
если
вода не будет собираться в эту цистерну, то варвары под ударами копий и стрел
врагов ни
в коем случае не будут в состоянии в течение долгого времени собирать в свои
амфоры
воду из этого маленького источника.
Желая уничтожить эту цистерну, он придумал следующее. Вооружив все войско и
поставив его кругом всех стен как бы для сражения, он дал повод врагам думать,
что он
собирается со всех сторон тотчас же начать штурм укреплений. Поэтому, испуганные
его
нападением, готы, не двигаясь, стояли у своих бойниц наверху стены, чтобы отсюда
отразить неприятеля. В это же время Велизарий, выбрав пять исавров, опытных в
сооружении каменных строений, с топорами и другими орудиями, пригодными для
разбивания камня, прикрыв их большим количеством щитов, повел к цистерне и велел
им
возможно скорее испортить и разрушить стены цистерны. Варвары до тех пор все еще
думали, что эти люди идут против их стены, и держались спокойно, с тем чтобы,
когда
они подойдут ближе, легко поразить их; меньше всего им могло прийти на ум то,
что
собирался делать Велизарий. Когда же они увидали, что исавры вошли в цистерну,
они
стали бросать в них камни и копья. Тут все римляне стали отступать бегом, одни
только
пятеро исавров, оказавшись в безопасности, приступили к делу. Еще древними
жителями
здесь над водой ради тени была сделана арка. Оказавшись под ней, исавры могли
совершенно не обращать внимания на врагов, хоть бы они бросали сюда тучу стрел и
копий. Тогда готы, уже не будучи в состоянии дольше оставаться за стенами,
открыв
маленькие ворота с одной стороны, с большим воодушевлением и шумом бросились на
исавров. Со своей стороны и римляне, возбуждаемые Велизарием, с величайшим
упорством стали им сопротивляться. Произошел в течение долгого времени сильный
бой;
теснили то одни, то другие, и с обеих сторон было много убитых [197]. Римлян
пало
больше, так как благодаря тому, что варвары защищались с более высокого места,
немногие имели возможность одолевать многих, и при наступлении они имели явное
преимущество; поэтому они убили большее число, чем сами потеряли. Однако римляне
ни
в коем случае не хотели уступать; им было стыдно, так как тут присутствовал сам
Велизарий и громким голосом подбодрял их. В это время стрела со стороны врагов с
сильным свистом была направлена прямо в живот Велизария, пущенная оттуда или
случайно, или с определенной целью. Ее Велизарий совсем не видел; он не мог ни
защититься от нее, ни отстраниться. Но его телохранитель по имени Унигаст,
стоявший
около него, заметил ее, когда она была уже близко от живота Велизария и,
подставив
правую руку, спас военачальника от неминуемой смерти, сам же, пораженный
стрелою,
страдая от нестерпимой боли, тотчас же удалился из боя. Впоследствии он уже не
мог
владеть этой рукой, так как мускулы на ней были перерезаны. Битва, начавшаяся
рано
утром, продолжалась до полудня. И семь армянских воинов, стоявших под
начальством
Нарзеса и Аратия, проявили подвиги, достойные их доблести, взбегая вверх по этой
крутой дороге так же легко, как по ровному месту, и убивая тех из врагов,
которые им
выступали навстречу, пока они, оттеснив стоявших там варваров, не обратили их в
бегство. Тогда и остальные римляне, видя, что варвары уже сдают, стали их
преследовать;
было уже ясно, что враги бегут; они вновь укрылись в своих стенах. Римляне
думали, что
цистерна уже испорчена и все дело исаврами окончено, на самом же деле исаврам
совершенно не удалось вынуть оттуда даже маленького камня. Древние строители
прилагали к своему делу все совершенство своего искусства и техники, и это
сооружение
создали так, что оно не уступало ни времени, ни зловредным планам людей. Когда
исавры
увидали, что римляне овладели положением, они, ничего не сделав, вышли из
цистерны и
ушли в лагерь. Поэтому Велизарий велел воинам набросать в воду трупы животных и
растения, растущие на верную гибель [198] людей, и вечно горящий камень (древние
называли его известью, теперь же принято его называть асбестом -"нерушимым") и
тем
самым его тут потушить. Они точно выполнили его приказание, варвары же стали
пользоваться водою из колодца, находившегося внутри укреплений, очень бедного
влагой
и дававшего им в это время питья меньше, чем было необходимо им по потребности.
В
дальнейшем Велизарий не старался взять это место ни открытой силой, ни придумать
какую-нибудь хитрость с водой или с чем-либо другим, но имел надежду одолеть их
одним голодом. И потому он особенно усилил наблюдение за охраной. Готы же, все
еще
мечтая о приходе войска из Равенны, продолжали спокойно сидеть, несмотря на
крайнюю
нужду в продовольствии.
Те, которые были осаждены в Фезуле, были уже до крайности измучены голодом; не
будучи уже в состоянии переносить это бедствие и потеряв надежду на помощь из
Равенны, они решили сдаться врагам. Они вступили в переговоры с Киприаном и
Гостином и, получив обещание личной неприкосновенности, добровольно сдались сами
и
сдали укрепление. Оставив в Фезуле достаточный гарнизон, ведя пленных вместе с
римским войском, Киприан пошел к Ауксиме. Показывая не раз находившимся в
Ауксиме
варварам их вождей, он настаивал, чтобы они перестали предаваться безумию и
откинули
несбыточные надежды на помощь из Равенны, пользы им от этого не будет никакой,
но,
еще больше изнурив себя всяким мучением, они в конце концов должны будут
подчиниться той же участи, как и бывшие в Фезуле. Неоднократно обсудив такое
положение, так как больше выдерживать голода они не могли, они приняли его
предложение и согласились сдать город на условиях, чтобы, оставшись лично
неприкосновенными, они могли уйти в Равенну со всем своим имуществом. Но
Велизарий
колебался согласиться на это в данных условиях; он полагал для себя невыгодным,
чтобы
такое количество выдающихся по доблести воинов соединилось с теми, кто был в
Равенне. Но он меньше всего хотел упустить благоприятный [199] момент для того,
чтобы
идти на Равенну и Витигиса при таком шатком для них и благоприятном для римлян
положении дел. Его беспокоили также франки: казалось очень вероятным, что они
вскоре
придут на помощь готам. Очень заботясь ;о том, чтобы предупредить их появление,
он тем
не менее, не взяв Ауксима, снять осаду не мог. И воины не позволяли ему
разрешить
варварам сохранить свои деньги; показывая ему на многие свои раны, которые они
получили здесь от них, и перечисляя все труды, которые выпали им на долю при
этой
осаде, они настойчиво заявляли, что имущество побежденных является их добычей и
наградой за победу. Наконец, римляне, побуждаемые остротою положения, и готы под
гнетом голода сговорились друг с другом на том условии, чтобы римляне разделили
между собою половину их денег, вторую же половину готы удержали при себе и стали
подданными императора. Таким образом, и те и другие обменялись твердыми
обещаниями верности, начальники римлян - что договор будет ненарушимым, а готы -
что они ничего не скроют из денег. И вот таким-то образом они поделили все
деньги,
римляне заняли Ауксим, а варвары присоединились к императорскому войску.
28. Когда Велизарий взял Ауксим, он решил быстро осадить Равенну и повел туда
все
войско. Послав вперед Магна с большим войском по направлению к Равенне, он велел
ему
все время идти берегом реки По и наблюдать, чтобы в дальнейшем оттуда готам не
подвозилось продовольствия. Со своей стороны, Виталий, прибыв со своим войском
из
Далмации, охранял другой берег реки. Здесь им представился благоприятный случай:
судьба явно хотела показать, что она произнесла свой суд относительно тех и
других.
Раньше этого готы собрали по Лигурии большое количество барж и спустили их на
реке
По; наполнив их хлебом и другим продовольствием, они думали плыть к Равенне. Но
в это
время вода в реке так обмелела, что плыть туда оказалось совершенно невозможным
до
тех пор, пока явившиеся римляне не захватили этих барж со всем грузом. Немного
спустя
уровень воды в реке поднялся [200] до нормальной высоты, и в дальнейшем река
стала
судоходной. Насколько мы слыхали, этого с ней никогда не случалось. И вот уже
теперь
варвары стали терпеть недостаток в продовольствии. Они не имели возможности
получать что-либо через Ионийский залив, так как враги везде господствовали на
море;
теперь они были отрезаны и от реки. Узнав о том, что делается, и желая подчинить
Италию своей власти, короли франков отправляют к Витигису послов, которые должны
были предложить ему союз на условии совместного обладания этой страной. Когда об
этом услыхал Велизарий, он и сам отправил послов с тем, чтобы они выступили
против
франков. В их числе был и Феодосии, начальник его дома.
Первыми перед Витигисом выступили послы германцев и сказали следующее: "Нас
послали правители франков, огорченные тем, что вы, как они слыхали, осаждаетесь
Велизарием, и они со всей силой готовы немедленно отомстить за вас в силу
союзнического договора. Мы полагаем, что уже перешло через Альпы войско,
состоящее
не меньше чем из пятисот тысяч смелых бойцов; мы с гордостью заявляем, что при
первом же столкновении они своими секирами закидают все войско римлян. Вам же
нужно считать, что они явились не с целью сделать вас рабами, но из расположения
к
готам, поставленным войною в тяжелое положение. Если вы возьметесь за оружие
вместе
с нами, то у римлян не останется никакой надежды, вступив в бой, выдержать
натиск
обоих войск, но без всякого труда с этого момента все преимущества войны будут в
наших
руках и в нашей власти. Если же готы соединят свои силы с римлянами, то и в этом
случае
они не будут в состоянии сопротивляться франкам (война будет далеко не с равными
силами), но вам придется погибнуть вместе с самыми враждебными к вам людьми.
Идти
на явную гибель, тогда как можно спастись и быть вне опасности, - явное безумие.
Римский народ у всех варваров вызывает полное недоверие, будучи по природе своей
им
враждебным. Мы же предлагаем установить с вашего согласия общую власть над всей
Италией и [201]I установить в этой стране такую форму правления, которая
покажется
наилучшей. Дело твое и готов выбрать то, что вам может принести пользу". Так
сказали
франки. Тогда выступили послы Велизария со следующей речью: "Что Императорскому
войску ни в чем не может повредить многочисленность германцев, хотя они считают
нужным этим пугать вас, кто станет об этом разглагольствовать перед вами,
которым
долгим опытом пришлось на себе испытать всю силу и тяжесть войны? А равно и то,
что
менее всего доблести свойственно уступать толпе людей как бы велика она ни была.
Не
будем говорить о том, что император, больше чем кто другой, может превзойти
врагов
численностью своего войска. Что же касается их верности, которую, как они
хвалятся,
они проявили по отношению ко всем варварам, то после турингов и бургундов они
показали ее и на вас, своих союзниках, насколько она тверда со стороны этих
людей. Мы
бы охотно спросили франков: собираясь клясться, именем какого бога они сумеют
утверждать, что дадут нам непоколебимое слово верности? Да вы и сами, конечно,
знаете,
с каким уважением отнеслись они к той клятве, которую они дали вам раньше! Они,
получив от вас такое огромное количество денег, получив от вас за свой союз
целую
Галлию, не только не решились уединиться с вами и принять участие в малейшей
опасности, грозившей вам, но столь беспричинно подняли оружие против вас, если
только
не исчезло из вашей памяти то, что случилось около По. К чему, перечисляя бывшее
раньше, уличать франков в безбожных деяниях? Ведь нет ничего отвратительнее
теперешнего их посольства. Как будто забыв о прежних соглашениях с вами, о
договорах,
исполнять которые они клялись, они теперь требуют, чтобы вы поделились с ними
всем
своим достоянием. Если они добьются этого от вас, то вам следует подумать, на
чем же
остановится их ненасытная жажда денег?".
Вот что сказали в свою очередь послы Велизария. Витигис, много совещаясь с
лучшими
из готов, решил предпочесть договор с императором и отослал назад послов
франков, не
[202] добившихся никакого результата. И в дальнейшем готы и римляне обменивались
уже между собою многими посольствами с предложениями мира, но тем не менее
Велизарий все так же сторожил, чтобы к варварам не были доставлены съестные
припасы.
Он велел Виталию идти в область венетов и подчинить своей власти возможно
большее
число бывших там укреплений, а сам, послав к По Ильдигера, охранял эту реку с
обеих
сторон с тем, чтобы варвары ввиду все усиливающегося недостатка в продовольствии
скорее сдались и заключили договор, какой ему хотелось. Так как он узнал, что
большое
количество хлеба лежит в Равенне в государственных хранилищах, то кого-то из
тех, кто
жил в этом городе, он деньгами убедил тайно поджечь эти зернохранилища вместе с
хлебом. Говорят, что они погибли по наущению Матазунты, жены Витигиса. Этот
внезапный пожар хлебных запасов они приписывали злостному намерению, другие же
предполагали, что в это место ударила молния. Думая и на то и на другое, Витигис
с
готами почувствовали себя в еще более безвыходном положении; в дальнейшем они
уже
не доверяли даже друг другу и думали, что они ведут войну с богом. Таковы-то
были там
дела.
В Альпах, которые отделяют галлов от лигуров и которые римляне называют Альпами
Коттианскими, находилось много мелких укреплений. В них издавна со своими детьми
и
женами жило много самых лучших готов, несших сторожевую службу. Когда Велизарий
услыхал, что они готовы сдаться, он послал к ним одного из своих приближенных,
по
имени Фому, с небольшим отрядом, с тем чтобы он, дав слово верности, принял под
свою
власть находящихся там варваров. Когда они пришли в Альпы, то Сисигис, который
был
там начальником сторожевых отрядов, принял их в одно из укреплений, подчинился
сам и
всех остальных, одного за другим, побудил к тому же. В это время Урайя, набрав
из
лигуров и гарнизонов альпийских крепостей четыре тысячи человек, с возможной
быстротой шел на помощь Равенне. Когда эти войска услыхали, что сделал Сисигис,
то
они, боясь за своих близких, прежде [203] всего просили Урайю идти туда. Поэтому
Урайя со всем войском пошел к Коттианским Альпам и стал осаждать там Сисигиса
вместе с отрядом Фомы. Когда об этом услыхали Иоанн, племянник Виталиана, и
Мартин, случилось, что они были очень близко от реки По, они стремительно со
всеми
войсками двинулись на помощь осажденным и, напав прямо с пути на некоторые из
альпийских укреплений, взяли их, а жителей их обратили в бегство; оказалось, что
в их
числе было много детей и жен тех, которые были в войске под начальством Урайи.
Большинство было выведено им из этих укреплений, чтобы следовать за ним. Когда
они
узнали, что их близкие попали в плен, то, внезапно уйдя из войска готов,
решились
сдаться Иоанну; вследствие этого Урайя не мог ни здесь что-либо сделать, ни
помочь
готам, попавшим в Равенне в тяжелое положение; ничего не сделав, он с небольшим
количеством воинов вернулся в Лигурию и там оставался спокойным, а Велизарий
получил возможность запереть в Равенне Витигиса с знатнейшими из готов.
29. Тогда пришли и послы от императора, Домник и Максимин, оба были сенаторами,
чтобы заключить мир на следующих условиях. Витигис получает половину всех
императорских сокровищ в Италии и управление той страной, которая по ту сторону
реки
По; другая же половина сокровищ принадлежит императору, и те области, которые
находятся по эту сторону реки По, становятся подчиненными императору и платят
ему
подать. Показав Велизарию эту императорскую грамоту, послы отправились в
Равенну.
Узнав, с какой целью они пришли, Витигис и готы с радостью на это согласились и
готовы были присягнуть. Услыхав это Велизарий очень огорчился, считая для себя
великим несчастием, если ему не позволят, тем более без всякого труда, одержать
полную
победу и ввести в Византию Витигиса как военнопленного. Когда послы из Равенны
пришли к нему, то он решительно отказался поставить под этим договором свою
подпись.
Когда это заметили готы, они стали подозревать, что римляне заключили [204] мир
с
обманными целями, и стали относиться к ним с большим недоверием и прямо им
говорить, что без подписи Велизария и без присяги с его стороны они никогда не
заключат с ними договора. Услыхав, что некоторые из начальников бранят его,
будто он,
имея замыслы против императора, никак не хочет окончить войну, Велизарий, созвав
всех, в присутствии Домника и Максимина сказал следующее: "Как мало можно
считать
постоянным и надежным военное счастье, я и сам знаю, да и каждый из вас, думаю,
знает
это вместе со мною. Кажущаяся надежда вот-вот уже готовой победы обманула
многих, и
гибнущим удавалось не раз, сверх ожидания, оказаться победителями своих врагов.
Поэтому я утверждаю, что те, кто думает о мире, должны опираться не на одни
только
добрые надежды, но крепко держа в уме, что исход может быть двояким, основываясь
на
этом, и выбирать свое решение. Если это так, то я сам решил собрать вас, моих
сотоварищей по командованию, и их, послов императора, чтобы в настоящий момент
по
силе возможности избрали мы то, что нам покажется служащим на пользу императору
и
чтобы впоследствии ни за что из случившегося вы не возлагали на меня
ответственности и
не порицали меня. Ведь самым нелепым делом является молчать, пока еще можно
выбрать лучшее, а видя, как пропадает один счастливый случай за другим,
обвинять.
Какова точка зрения императора на окончание войны, чего жаждет Витигис, вы,
конечно,
знаете. Если и вам это кажется выгодным, пусть каждый выступит здесь и скажет
это.
Если же вы думаете, что можете завоевать всю Италию и одержать над врагами
решительную победу, ничто не помешает вам сказать это совершенно открыто". Так
сказал Велизарий. И все открыто заявили, что мнение императора - самое лучшее и
что
они ничего больше не могли бы сделать против врагов. Велизарий был доволен таким
заявлением командиров и потребовал все это записать на документе и подписать,
чтобы
впоследствии они не могли отречься. Они же, записав все [205] это на маленьком
документе, ясно сказали, что они не в состоянии войной одолеть неприятелей.
Вот что происходило в лагере римлян. Тем временем готы, мучимые голодом, не имея
уже
сил выносить тяжести положения, с неудовольствием подчинились власти Витигиса,
как
человека, которому ни в чем нет счастья; колебались они сдаться и императору,
боясь
только одного, как бы, став подданными императора, они не были вынуждены уйти из
Италии и поселиться в Византии. Тогда уцелевшие среди готов наиболее знатные,
посоветовавшись между собой, решили провозгласить Велизария императором Запада.
И,
тайно отправив к нему посольство, они просили его взойти на престол. Они
утверждали,
что тогда они охотно последуют за ним. Но Велизарий решительно не желал вступить
на
престол без согласия императора. Он глубоко ненавидел имя тирана и еще раньше
был
связан с императором самыми страшными клятвами, что никогда при его жизни он не
помыслит ни о каком перевороте; но чтобы возможно лучше устроить в этот момент
все
дела, он решил благосклонно принимать речи варваров. Заметив это, Витигис
испугался
и, заявив, что готы придумали очень хороший план, тайно побуждал Велизария
вступить
на трон; ведь никто, говорил он, не может ему противиться. И вот тогда-то
Велизарий
вновь созвал императорских послов и всех командиров и спросил их, трудным ли
делом
кажется им теперь взять всех готов вместе с Витигисом в плен, забрать все деньги
в
качестве добычи и всю Италию покорить римлянам. Они же стали говорить, что для
римлян это будет великое и неизмеримое счастье, и просили его действовать
возможно
скорее, как он найдет нужным. Он тотчас же посылает к Витигису и к знатнейшим из
готов несколько своих приближенных с поручением выполнить то, что они обещали.
Откладывать дело до другого времени им мешал уже голод; угнетая их все сильнее и
сильнее, он побуждал их к этому делу. Поэтому они опять отправляют послов в
римский
[206] лагерь, говоря, что народу они скажут что-либо другое, (По другому чтению:
"не
скажут ничего") тайно же получат от Велизария клятвенные обязательства, что он
никому из них не сделает ничего плохого и в дальнейшем будет императором
италийцев и
готов и что на этих условиях они вместе с ним и с римским войском войдут в
Равенну.
Велизарий во всем остальном дал клятвенное обещание, относительно же
императорского
звания он сказал, что даст клятву самому Витигису и начальникам готов. Думая,
что он,
подобно другим, никогда сам не откажется от императорского звания и что он
стремится
к нему больше, чем к чему-либо другому, они предлагали ему вместе с ними
немедленно
войти в Равенну. Тогда Велизарий велел Бессу, Иоанну, Нарзесу и Аратию (он
подозревал,
что они особенно плохо относятся к нему) отправиться в разные места вместе с их
частями и заготовить для себя все необходимое; он говорил, что для него
невозможно
доставить сюда для всего войска провиант. Они, выполняя его приказание,
отправились
вместе с Афанасием, префектом претория, недавно пришедшим из Византии, сам же он
с
другим войском и послами готов пошел в Равенну. А флоту из большого числа
кораблей,
полных зерном и другим провиантом, он велел плыть возможно скорее к гавани
Классее
("Корабельная"). Так римляне называют предместье Равенны, где находится гавань.
Когда
я тогда смотрел на вход римского войска в Равенну, у меня явилась мысль, что то,
что
совершилось, менее всего свершено человеческим разумом или вследствие какой-либо
исключительной доблести, но что это - нечто божественное, что изменяет мысли
людей
и ведет их туда, где для выполняющих не будет никакого затруднения. Ведь готы и
числом
и силой намного превосходили своих противников, и когда они были в Равенне, они
не
были побеждены в сражении и их мысли не были подавлены чем-либо другим; и тем не
менее они оказались военнопленными людей гораздо более малочисленных, и имя
рабов,
подданных, они не считали для себя позором и оскорблением. Их женщины [207]
(случалось, что они слыхали от своих мужей, что враги их огромны телом и числом
много
их многочисленней) плевали в лицо своим мужьям, когда видели, что все они сидят
в
городе, и, указывая пальцами на победителей, упрекали их в трусости. Велизарий
держал
Витигиса под стражей, но с большим почетом, а варварам, которые жили по эту
сторону
реки По, когда они уходили на свои поля, он разрешил свободно возделывать. Он
полагал,
что с этой стороны ему не грозит никакой опасности и что готы здесь никогда не
соберутся против него, так как раньше ему удалось многих из римского войска
разместить
на этой местности. И скоро они с удовольствием стали уходить из города. Таким
образом,
уже вскоре римляне оказались в безопасности, так как число их в Равенне
сравнительно с
готами было не меньше. После этого Велизарий стал брать деньги из дворца,
которые он
хотел доставить императору. Готов он ни сам не грабил, ни кому-либо другому не
позволял грабить, но каждый из них по договору сохранил свое имущество. Когда
варвары, несшие гарнизонную службу по крепостям маленьких местечек, услыхали,
что
Равенна и Витигис находятся во власти римлян, они отправили послов к Велизарию,
предлагая сдаться и сдать те укрепления, которые они охраняли. Охотно дав им со
своей
стороны обещание неприкосновенности, он овладел Тарвизием и другими
укреплениями,
которые были в области венетов. Оставалась одна только Цезена в Эмилиевой
области,
которой ему удалось овладеть еще раньше вместе с Равенной. Все готы, которые
начальствовали в этих местечках, как только получили от Велизария обещание
неприкосновенности, пришли к нему и у него остались. Но Ильдибад, человек
знатного
рода, бывший начальником гарнизона в Нероне, хотя и отправил послов к Велизарию
на
тех же условиях, что и остальные (Велизарий захватил его сыновой в Равенне и
держал в
своей области), однако сам не пришел в Равенну и не сдался Велизарию. С ним
произошел вот какой случай, о котором я сейчас рассажу.
30. Некоторые из командиров римского войска, завидуя [208] Велизарию, возвели на
него
перед императором клевету, будто он захватил не принадлежащую ему ни с какой
стороны тиранию. Не столько убежденный этой клеветой, сколько потому, что уже
надвигалась на него война с мидянами, император спешно вызвал Велизария, чтобы
послать его начальником в войне с персами. Охранять же Италию он велел Бессу,
Иоанну
с остальными вождями, а Константиану велел из Далмации идти в Равенну. Готы,
жившие
по ту сторону По, на север от Равенны, услыхав, что император вызывает
Велизария,
сначала считали этот слух бессмыслицей, полагая, что никогда Велизарий во имя
своей
верности императору не откажется от царства над Италией. Когда же они узнали,
что он
делает большие приготовления к отбытию, то все из оставшихся у них из знатных и
благородных фамилий, сговорившись между собою, собрались в Тичино к Урайе,
племяннику Витигиса, и, пролив вместе с ним много слез, сказали следующее:
"Никто
другой из племени готов не является столь виновным во всех несчастиях, которые
мы
переживаем, как ты; мы бы давно сместили с королевского трона твоего дядю, так
трусливо и -несчастливо правившего нами, как сделали с Теодатом, племянником
Теодориха, если бы, уважая твой энергичный образ мыслей, мы не решили оставить
за
Витигисом одно только имя королевского достоинства, а фактически передать тебе
одному власть над готами. В гибель ввергло нас тогдашнее, казавшееся нам
хорошим,
благодушие, теперь же явное для нас безумие и причина всех наших бед. Как тебе
известно, дорогой Урайя, на войне убито очень много готов и самых лучших, а из
оставшихся в живых все лучшее с Витигисом и всеми богатствами увозит с собой
Велизарий. Что то же самое немного спустя придется испытать также и нам,
оставшимся
в небольшом числе и в горестном положении, этого отрицать никто не может. Так
вот,
когда нас окружает такое множество бед, лучше погибнуть со славой, чем видеть,
как
враги увезут наших детей и жен на край земли. И, конечно, мы совершим [209]
нечто
достойное нашей славы, если будем иметь тебя во главе нашего дела". Так сказали
готы.
Урайя им ответил: "Что при теперешних тяжелых обстоятельствах нам следует
предпочесть опасность войны состоянию рабства, в этом я с вами согласен. Но то,
что вы
хотите меня сделать королем готов, я считаю совершенно неполезным. Прежде всего
потому, что, будучи племянником Витигиса, преследуемого всегда столькими
несчастиями, я считался бы со стороны врагов человеком, вызывающим к себе мало
уважения: ведь люди считают, что счастье или несчастье всегда переходит и на
родственников. А затем я считал бы свой поступок кощунственным, вступая на
престол
дяди; и это очень многих из вас, естественно, отстранило бы от меня. Лично я
утверждаю,
что правителем готов для этой войны надо избрать Ильдибада, человека высшей
доблести
и удивительно энергичного. Так как Тэвдис, король визиготов, ему приходится
дядей, то
благодаря родству ему вполне возможно будет привлечь его к этой войне. А
вследствие
этого и войну с нашими врагами мы поведем с большими надеждами".
Эта речь Урайи показалась всем готам очень полезной. И тотчас же вызванный ими
из
Веропы Ильдибад явился к ним. Там он был облачен в королевскую порфиру и
провозглашен королем готов. Они просили его при теперешнем положении дел принять
все возможные меры в их интересах. Так вступил на престол Ильдибад. Немного
времени
спустя, созвав всех готов, он сказал: "Я знаю, что все вы, мои сотоварищи по
боям, люди
очень опытные в ведении войны, так что, конечно, мы никогда не пойдем на воину
очертя
голову. Разумная опытность менее всего может толкнуть на бессмысленную
храбрость.
Вспомнив обо всем, что случилось с нами раньше, следует теперь подумать о
настоящем
положении дел. Забвение того, что уже успело пройти, многих в ненужный момент
побуждало на решительные действия вследствие именно этого незнания и в минуты
крайней важности в достаточной мере им повредило. Ведь Витигис не против нашей
[210] воли, не действуя самостоятельно против вас, отдал себя в руки врагов, но,
отказавшись от энергичного образа действия, утомленные постигшими вас тогда
превратностями судьбы, вы решили, что вам самим выгоднее, сидя дома,
повиноваться
Велизарию, чем без конца подвергать опасности собственную жизнь. Теперь же,
услыхав,
что он отправляется в Византию, вы решили начать переворот. Но каждый из вас
должен
бы подумать, что не все делается для людей так, как им кажется нужным, но что
часто
исход дел, казавшийся верным, сверх всякого ожидания, бывает обратным. Удача и
раскаяние, многое исправляющие, бывают неожиданными. Что это случится и теперь с
Велизарием, нет ничего невозможного. Поэтому сначала нужно спросить его самого,
не
хочет ли он вернуться к прежде заключенному договору, и затем уже, если это не
удастся,
приступить к каким-либо действиям". Так сказал Ильдибад. И готам показалось, что
его
планы хороши, и они спешно отправили послов в Равенну. Явившись к Велизарию, они
напомнили ему о договоре и горько упрекали за нарушение, по их мнению, обещаний.
Они называли его добровольным рабом, стыдили его, говорили, что ему не стыдно
променять царское достоинство на рабство; упрекая его во многом другом подобного
же
рода. они звали его к власти. Равным образом они твердо обещали, что Ильдибад
придет к
нему добровольно, чтобы сложить свою порфиру к его ногам и провозгласить
Велизария
императором готов и италийцев. Так говорили послы, думая, что Велизарий
немедленно
без всякого колебания схватится за титул императора. Он же, чего они никак не
ожидали,
прямо ответил им, что при жизни императора Юстиниана нога его не вступит на
императорский трон и он не примет звания императора. Услыхав это, они быстро
удалились и передали Ильдибаду весь этот разговор. Велизарий отправился в
Византию.
Вместе с тем окончилась зима, а с ней окончился и пятый год (539-540) войны,
которую
описал Прокопий.
{694}
Книга третья (7)
1. И вот, хотя дела были еще в неопределенном положении, Велизарий прибыл в
Византию вместе с Витигисом и знатнейшими из готов, имея при себе сыновей
Ильдибада и везя все сокровища. Его сопровождали только Ильдигер, Валериан,
Мартин и
Геродиан. С удовольствием увидал император Юстиниан Витигиса и его жену своими
пленниками и удивлялся толпе варваров, их физической красоте и огромному росту.
Приняв замечательные сокровища Теодориха в Палатин (дворец), он разрешил
сенаторам
секретно их осмотреть, завидуя огромности совершенных Велизарием подвигов. Он не
выставил их на показ народу и не дал Велизарию триумфа, подобно тому, как это
сделал
он для него, когда Велизарий вернулся с победой над Гелимером и вандалами.
Однако
имя Велизария было на устах у всех{695}: ведь он одержал две такие победы, каких
раньше ни одному человеку никогда не удавалось одержать, привел в Византию с
боем
взятые корабли, двух пленных царей, отдав в руки римлян в качестве военной
добычи
потомство и сокровища Гензериха и Теодориха, славнее которых среди варваров
никогда
никого не было, и вновь вернул римскому государству богатства, отобранные им у
врагов,
в столь короткое время возвратив под власть империи почти половину земель и
моря. Для
византийцев было величайшим удовольствием видеть каждый день, как Велизарий
выходил из своего дома, идя па площадь, или возвращался назад, и им никогда не
надоедало смотреть на него. Его выходы были похожи на блестящие триумфальные
шествия (овации), так как его всегда сопровождала большая толпа вандалов, готов
и
мавруснев. Он был красив и высок ростом и превосходил всех благородством
выражения
лица. И со всеми он был настолько мягок и доступен, что был подобен человеку
очень
бедному и незнатному. Любовь к нему как к начальнику со стороны воинов и
земледельцев была непреодолима. [212] Дело в том, что по отношению к воинам он
больше, чем кто-либо другой, был щедрым. Если кто из воинов в стычке подвергался
какому-либо несчастию, будучи ранен, то он прежде всего успокаивал его мучения,
мучения, вызванные раной, крупными суммами денежных подарков, а наиболее
отличившимися подвигами он позволял иметь как почетные отличия браслеты и
ожерелья; если же воин терял в сражении или коня, или лук, или другое какое
оружие, то
он тотчас же получал от Велизария другое{696}. Земледельцы любили его за то, что
он
настолько бережно и заботливо относился к ним, что под его командованием они не
испытывали никакого насилия; напротив, все те, в стране которых он находился со
своим
войском, обычно богатели сверх меры, так как все, что продавалось ими, он у них
брал по
той цене, какую они спрашивали. И когда созревал хлеб, он очень заботливо
принимал
меры, чтобы проходящая конница не причинила кому-нибудь убытка. Когда на
деревьях
висели уже зрелые плоды, он строго запрещал кому бы то ни было касаться их. Ко
всему
этому он отличался замечательной сдержанностью: он не касался никакой другой
женщины, кроме своей жены. Взяв в плен такое огромное количество женщин из
племени
вандалов и готов, столь выдающихся красотой, что более прекрасных никто на свете
не
видал, он никому из них не позволял явиться себе на глаза или встретиться с ним
какимлибо
другим образом. Во всех делах он был исключительно прозорлив, но особенно в
затруднительных положениях он лучше всех других умел найти наиболее
благоприятный
выход. В опасных условиях военных действий он соединял энергию с осторожностью,
огромную смелость с благоразумием, и в операциях, предпринятых против врагов, он
был
то стремителен, то медлителен в зависимости от того, чего требовали
обстоятельства.
Помимо всего этого, в самых тяжелых случаях он никогда не терял надежды на удачу
и
никогда не поддавался панике; при счастьи он не кичился и не распускался; так,
пьяным
никто никогда не видел Велизария. Все время, когда он стоял во [213] главе
римского
войска в Ливии и в Италии, он всегда побеждал, захватывая и овладевая всем, что
ему
попадалось навстречу. Когда он прибыл в Византию, вызванный императором, его
заслуги
стали понятны еще больше, чем прежде. Сам он, выдаваясь высокими духовными
качествами и превосходя бывших когда-либо военачальников как огромными
богатствами, так и силами своей щитоносной охраны и копьеносных телохранителей,
стал, естественно, страшен для всех - и властвующих, и воинов. Думай, никто не
осмеливался противоречить его приказаниям и совершенно не считал недостойным
себя
со всем рвением выполнять то, что он приказывал, уважая его высокие душевные
достоинства и боясь его могущества. Семь тысяч всадников выставлял он из
собственных
своих владений; все они были, как на подбор, и каждый считал себе за честь
стоять в
первых рядах и вызывать на бой лучших из неприятелей. Старейшие из римлян,
осаждаемые готами, видевшие, что происходит в отдельных столкновениях с врагами,
с
величайшим удивлением в один голос говорили, что один дом Велизария уничтожает
всю
силу Теодориха. Таким образом, Велизарий, могущественный, как сказано, и по
своему
политическому значению, и по таланту, всегда имел в виду то, что может принести
пользу
императору, и то, что он решил, он всегда выполнял самостоятельно.
Остальные же предводители, одинаково похожие друг на друга, не желавшие и не
думавшие даже делать что-либо, что не приносило им личной пользы, начали грабить
римлян и отдавать их на произвол солдат, поэтому-то много было совершено с их
стороны
ошибок, и в короткое время все дело римлян рухнуло. Как это произошло, к
рассказу об
этом я теперь приступаю.
Когда Ильдибад узнал, что Велизарий отбыл из Равенны и направился в Византию, он
собрал всех бывших с ним варваров и тех из римских воинов, которым нравились
государственные перевороты. Он усиленно заботился об укреплении своей власти и
прилагал все старания, чтобы вернуть готскому [214] народу власть над Италией.
Вначале
за ним следовало не больше тысячи человек, и в его распоряжении был один только
город
Тичино, но вскоре к нему присоединились все, кто был в Лигурии и в области
венетов.
Был в Византии некий Александр, заведовавший государственными финансами:
римляне,
говорящие по-эллински, называют занимающих эту должность логофетами{697}. Он все
время обвинял солдат, что они предъявляют к государственному казначейству
несправедливо высокие требования. Подвергая их таким несправедливым обвинениям,
он
снижал им жалованье, и, будучи незнатным, быстро достиг высоких должностей, из
человека бедного став страшно богатым; вместе с тем он и для императора больше,
чем
кто-либо другой, добывал крупные суммы, и из всех людей он был наиболее виновным
в
том, что солдат осталось мало, что они обнищали и с неохотой подвергались
военным
опасностям. Византийцы дали ему прозвище "Псалидион" - "Ножницы", потому что он
ловко обрезал золотую монету кругом, делая ее меньше, насколько хотел, но
сохраняя
прежнюю круглую форму. "Псалидион" -"ножницы" называется инструмент, которым
при этом орудуют. Этого Александра император послал в Италию, после того как
вызвал
к себе Велизария. Появившись в Равенне, он произвел подложные раскладки с
бессмысленными требованиями. От италийцев, которые даже не касались
императорских
сокровищ и не имели никакого даже косвенного отношения к казначейству, он
требовал
отчета, обвиняя их в обмане Теодориха и других готских властителей и заставляя
их
выплачивать то, что, по его словам, они обманно присвоили себе. На раны и
опасности
воинов он отвечал мелочными придирками своих расчетов и требовательных
ведомостей,
обманывавших их надежды. Всем этим он, конечно, отвратил расположение италийцев
от
императора Юстиниана. Из воинов никто уже не хотел подвергаться военным
опасностям, нo, сознательно проявляя свою пассивность, они позволяли усиливаться
положению врагов. Поэтому другие военачальники держались спокойно [215], один
только Виталий - он находился в области венетов, имея при себе значительное
количество войск, в том числе из варваров много эрулов - решился пойти войной на
Ильдибада, боясь, как это потом и оказалось, чтобы он с течением времени не
получил
большой силы, и полагая, что римляне не будут тогда в состоянии подчинить его
себе.
Около города Тарбесиона произошло ожесточенное сражение, в котором Виталий понес
решительное поражение. Он должен был бежать, сохранив лишь немногих из своих
воинов, большинство же войска он потерял в бою. В этом сражении пало большинство
эрулов, погиб и начальник эрулов Висандр. В этом бою Теодимунд, сын Маврикия и
внук
Мунды, еще совсем мальчик, подвергся смертельной опасности, но ему удалось
бежать
вместе с Виталием. Благодаря этому сражению имя Ильдибада дошло до императора и
стало известно среди всех людей.
Впоследствии между Урайей и Ильдибадом произошло столкновение по следующей
причине. Жена Урайи отличалась и богатством и телесной красотой, занимая
безусловно
первое место среди всех женщин в кругу тогдашних варваров. Как-то она пошла в
баню,
одетая в блестящие одеяния с удивительными украшениями, сопровождаемая большой
свитой. Увидав там жену Ильдибада, одетую в простые одежды, она не только не
приветствовала ее как супругу короля, но даже, взглянув на нее с презрением,
нанесла ей
оскорбление. Действительно, Ильдибад жил очень бедно, не прикасаясь к
государственным деньгам. Очень обиженная бессмысленностью нанесенного
оскорбления, жена Ильдибада пришла в слезах к мужу и просила защиты, как
потерпевшая со стороны жены Урайи нестерпимое оскорбление. Из-за этого Ильдибад
прежде всего оклеветал Урайю перед варварами, будто он хочет стать перебежчиком
на
сторону римлян, а немного спустя убил его. Этим поступком он вызвал против себя
ненависть готов; они менее всего сочувствовали убийству Урайи без всякого суда и
следствия. Многие из них, собравшись между собой, бранили Ильдибада как
совершившего беззаконный поступок. Но [216] отомстить ему за этот поступок никто
не
хотел. В их числе был некто Велас, родом гепид, удостоенный звания царского
телохранителя. Он был женихом очень красивой женщины и любил ее безумно. И вот,
когда он был послан на врагов с тем, чтобы вместе с другими сделать на них
набег,
Ильдибад по неведению ли, или руководясь каким-либо другим основанием, выдал
замуж
его невесту за кого-то другого из варваров. Когда же, вернувшись из похода, об
этом
услыхал Велас, то, будучи по природе человеком вспыльчивым, он не перенес такого
оскорбления и тотчас же решил убить Ильдибада, думая, что этим он сделает
приятное
всем готам. Дождавшись дня, когда Ильдибад пировал с знатнейшими из готов, он
решил
выполнить свой замысел. Был обычай, чтобы, когда король пировал, многие лица, а
также
и телохранители стояли около него. Когда Ильдибад, протянув руку за кушаньем,
склонился с ложа над столом, Велас неожиданно ударил его мечом по шее, так что
пальцы Ильдибада держали еще пищу, а голова его упала на стол, приведя всех
присутствующих в величайший ужас и внося крайнее смятение. Такое отмщение
постигло
Ильдибада за убийство Урайи. Кончилась зима, а с нею кончился и шестой год (540541)
войны, которую описал Прокопий.
2. В войске готов был некто Эрарих, родом из племени ругов, пользовавшийся среди
этих
варваров огромной властью. Эти руги являются одним из готских племен, но
издревле они
жили самостоятельно. Когда первоначально Теодорих объединил их с другими
племенами, то они стали числиться в среде готов и вместе с ними во всем
действовали
против врагов. Они никогда не вступали в браки с чужеземными женщинами и
благодаря
этому несмешанному потомству они сохраняли в своей среде подлинную чистоту
своего
рода{698}. Когда после убийства Ильдибада положение дел у готов стало смутным,
руги
внезапно провозглашают Эрариха королем. Это было вовсе не по душе готам, и
большинство их впало в глубокое отчаяние, так как они видели, что погибают их
надежды, которые [217] они возымели при Ильдибаде, так как он действительно был
способен вернуть готам власть и господство над Италией. Эрарих же вообще ничего
не
сделал, о чем стоило бы упоминать. Пробыв королем пять месяцев, он умер
следующим
образом. Был некто Тотила, племянник Ильдибада, человек большого ума, очень
энергичный и пользовавшийся большим влиянием среди готов. В то время случилось,
что
этот Тотила стоял во главе готов, занимавших Тарвизий. Когда он услыхал, что
Ильдибад
скончался так, как рассказано выше, он отправил послов в Равенну к Константиану
и
просил его дать ему гарантию в личной его безопасности, обещая, что за это он
передаст в
руки римлян самого себя и тех готов, которыми он командовал, вместе с городом
Тарвизием. С удовольствием выслушал Константиан эти предложения и дал клятву во
всем, о чем просил Тотила, и с обеих сторон был установлен для выполнения этого
дела
день, в который Тотила и готы, стоявшие гарнизоном в Тарвизий, были готовы
принять в
город некоторых из приближенных Константиана и самих себя вместе с городом
отдать в
их руки.
Готы уже тяготились властью Эрариха, видя, что этот человек неподходящ для того,
чтобы
вести войну с римлянами, и очень многие открыто поносили его, говоря, что он
после
убийства Ильдибада служит препятствием в совершении великих дел. Наконец,
сговорившись между собою, все они посылают в Тарвизий к Тотиле, приглашая его
вступить на престол. Они сильно тосковали по власти Ильдибада, и всю свою
надежду на
победу они перенесли на Тотилу, его родственника, вполне надеясь, что и у него
те же
цели и желания, как и у них. Когда они пришли к нему, он открыл им совершенно
откровенно свой договор с римлянами и сказал, что если готы убьют Эрариха в
назначенный для их собрания день (Другие толкуют: "до условленного им с
римлянами
дня".), то он последует за ними и выполнит все, что они хотят. Услыхав это,
варвары
составили заговор для низвержения Эрариха. Пока все это происходило в лагере
готов,
римское войско, [218] пользуясь полной безопасностью и видя полную
бездеятельность
врагов, даже не думало наступать или действовать как-либо против врагов. Эрарих,
созвав
всех готов, убедил их отправить послов к императору Юстиниану и просить, чтобы
он
заключил с ними мир на тех условиях, на которых прежде он хотел заключить с
Витигисом, а именно так, чтобы всей страной по ту сторону По владели готы, всю
же
остальную Италию уступили императору. Когда готы одобрили эти предложения, то,
выбрав несколько человек, наиболее себе преданных, он отправил их послами к
императору; в их числе был и Кабалларий. Считалось, что они будут вести
переговоры с
императором только о том, о чем я сказал выше, а тайно он поручил им добиваться
у
императора только одного: чтобы он мог получить от императора крупную сумму
денег и
быть зачисленным в ряды патрициев; за это Эрарих обещал передать ему власть над
всей
Италией и сложить с себя знаки королевского достоинства. Прибыв в Византию,
послы
стали действовать по этим инструкциям. В это время готы убивают по тайному
заговору
Эрариха. Когда он был убит, то согласно договоренности Тотила принял власть над
готами.
3. Когда император Юстиниан узнал, что случилось с Эрарихом и что готы выбрали
себе
королем Тотилу, он стал непрестанно бранить и издеваться над военачальниками,
находившимися там при войске. Поэтому все они, оставив в своих городах гарнизоны
для
охраны, собрались в Равенну: и Иоанн, племянник Виталиана, и Бесс, и Виталий, и
все
остальные: в Равенне же жили Константиан и Александр, о котором я упоминал выше.
Когда они все собрались, то они решили, что лучше всего дня них сначала
двинуться на
Верону, которая находится в области венетов, и когда они возьмут ее и захватят в
плен
готов, находящихся в этом городе, только тогда идти на Тотилу и жителей Тичино.
Таким
образом, собралось римское войско в количестве двенадцати тысяч человек;
начальников
над ними было одиннадцать, первыми из которых были Константиан и Александр,
которые двинулись прямо к [219] городу Вероне. Подойдя близко к нему,
приблизительно
на расстояние стадий шестидесяти, они стали лагерем на этой равнине. Равнины
всей
этой страны вполне удобны для конных передвижений вплоть до города Мантуи,
которая
отстоит от Вероны на день пути. Среди венетов был некто, человек очень
уважаемый, по
имени Маркиан; он жил в укрепленном местечке, не очень далеко от города Вероны,
и,
будучи горячим сторонником императора, всячески старался передать город во
власть
римского войска. Среди сторожей ворот был у него там один знакомый ему с дней
детства; он послал к нему некоторых из своих близких, чтобы подкупить деньгами
этого
человека с тем, чтобы он открыл доступ в город императорскому войску. Когда этот
страж
ворот дал на это согласие. то Маркиан посылает к нему лиц, действовавших от
имени
начальников римского войска, с тем, чтобы они договорились об условиях и чтобы
затем
вместе с ними под покровом ночи войско могло войти в город. Вождям показалось
удобным предварительно направить кого-либо из своей среды с небольшим отрядом;
если
этот страж откроет им ворота, овладеть ими и тогда безопасно дать войти в город
всему
войску. Никто из всех начальников не хотел идти на это опасное дело, один только
Артабаз, родом из Армении, исключительно храбрый воин, сам совершенно
добровольно
предложил себя на это дело. Он был начальником персов, которых Велизарий
незадолго
перед тем прислал из Персии в Византию вместе с Блесхамой, взявшим крепость
сисавранов (II, гл. 19, § 24). И вот, выбрав из всего войска сто человек,
глубокой ночью он
подошел к укреплениям. Когда сторож, как было условлено, открыл им ворота, то
некоторые из них, стоя в воротах, стали вызывать войско, другие же, взойдя на
стену,
убили стороживших там, напав на них неожиданно.
Когда все готы заметили, что случилось такое несчастие, они бросились бежать
через
другие ворота. Перед укреплениями города поднимается очень высокая скала, с
которой
можно видеть все то, что делается в Вероне, и пересчитать [220] всех находящихся
там
люден, а особенно далеко можно было видеть равнину. Бежав туда, готы провели
спокойно на этой горе ночь. Римское же войско, подойдя к Вероне стадий на сорок,
не
приближалось к городу, так как вожди спорили друг с другом, как им делить
находящиеся
в городе богатства. Пока они еще препирались из-за этой добычи, наступил день и
стало
совершенно светло; тут с вершины горы готы ясно увидали, сколько врагов
находится в
городе и на каком расстоянии от Вероны находится другое войско. Они бегом
бросились в
город через те же ворота, через которые они только что ушли, так как те, которые
ночью
вошли в город, не имели достаточно сил, чтобы занять и эти ворота. Заметив это,
римляне
отступили к верхним зубцам стен; так как враги наступали на них, вступая в
рукопашный
бой в значительно превосходящем их числе, все римляне, а всех больше Артабаз,
совершили ряд удивительных подвигов, храбро отражая нападавших врагов. В это
время
вожди римского войска, договорившись, наконец. друг с другом относительно
сокровищ
Вероны, решили двинуться с остальным войском к городу. Найдя ворота города
запертыми и видя, что враги защищаются очень смело, они стали отступать со всей
поспешностью, хотя они увидели, что на укреплениях другие из их же войска ведут
бои и
умоляют не покидать их, но остаться здесь, пока они не сумеют бежать к ним и
спастись.
Поэтому-то воины из отряда Артабаза, теснимые превосходящими силами врагов и
потеряв надежду на помощь со стороны своих, стали все прыгать со стен вниз. Те,
которым удалось упасть на ровное место, невредимо спаслись среди римского
войска, -
в числе их был и Артабаз; те же, которые попали на место неровное, с ухабами и
камнями,
все тут же и погибли. Придя к римскому войску, Артабаз страшно поносил и бранил
всех
их; но все же ему пришлось идти с ними вместе. Перейдя реку Эридан, они дошли до
города Фавенции; это был уже город в Эмилиевой области и отстоит он от Равенны
на сто
двадцать стадий. [221]
4. Узнав о том, что произошло в Нероне, и вызвав из Вероны большую часть готов,
по их
прибытии Тотила со всем войском, числом до пяти тысяч, двинулся против врагов.
Когда
римские военачальники узнали об этом, они стали обсуждать на совещании
сложившиеся
обстоятельства. Тут выступил Артабаз и сказал следующее: "Пусть никто из вас,
начальники, не вздумает относиться сейчас к врагам с презрением лишь только
потому,
что они малочисленное нас, или потому, что вы боретесь с людьми, которые
подчинились
Велизарию; не думайте идти против них спустя рукава. Многие, обманутые неверным
мнением, сами себя погубили, у многих неуместное презрение к врагам смогло
погубить
бывшую лично у них силу. С другой стороны, неудачи тех, с кем нам придется
сражаться,
постигшие их раньше, побуждают надеяться на счастливую перемену в их пользу.
Судьба,
приведшая людей в отчаяние и лишившая их надежд на что-либо лучшее, часто
заставляет
их проявлять верх смелости. Я это говорю вам, будучи побуждаем не просто слепой
подозрительностью, но как испытавший недавно на себе смелость этих людей и сам
подвергшийся опасности в столкновении с ними. И пусть никто не подумает, что я
удивляюсь мощи врага потому что, окруженный маленькой кучкой своих воинов, я был
побежден им. Доблесть людей, превосходят ли они числом своих противников,
являются
ли они малочисленное их, вполне ясна для тех, которые будут сражаться с ними.
Поэтому
я считаю более полезным для нас, выждав момент перехода врагов через реку,
напасть на
варваров, когда их перейдет половина, чем напасть на них всех тогда, когда они
все
соберутся. Да не покажется никому такая победа бесславной! Обычно исход дела
дает ему
имя славы или бесславия, и люди привыкли восхвалять победителей, не расследуя,
каким
образом досталась победа". Так сказал Артабаз. Остальные же начальники, споря
между
собою о мнениях, не делали ничего, что было нужно, но оставаясь там, тратили
попусту
дорогое время. [222]
Уже войско готов было близко, и, когда они собрались переходить реку, Тотила
собрал их
всех и обратился к ним с таким увещанием:
"Во всех остальных битвах, друзья-соплеменники, одинаковые условия,
предъявляемые
для войск при вступлении н сражение, вызывают стремление к состязанию, мы же
вступаем в эту борьбу совершенно не в одинаковых условиях с врагами, но при
совершенно различных. При поражении, если это случится, они очень скоро могут
вновь
начать борьбу с нами. Во всех укреплениях Италии ими оставлено большое
количество
воинов, да вполне естественно, что из Византии придет им на помощь другое
войско. Для
нас же, если мы испытаем ту же судьбу, до основания погибнут и надежда и самое
имя
племени готов. Из двухсот тысяч человек нас оста лось теперь только пять тысяч.
Указав
на это, я считаю нужным напомнить вам также и то, что, когда вы вместе с
Ильдибадом
решили поднять оружие против императора, вас, связанных совместной жизнью, было
не
больше тысячи, а вся
область, бывшая под вашей властью, заключалась в городе Тичино. Но когда вы
победили
в сражении, у вас возросло и войско и область владений. Так что и теперь, если у
вас есть
желание проявить себя храбрыми людьми, то я надеюсь, что к предстоящей войне мы
решительно победим своих врагов. А у победителей обычно бывает, что они
становятся и
более многочисленными и более сильными. Поэтому пусть каждый из вас постарается
решительно всеми силами вместе со всеми двинуться на битву с врагами, твердо
помня,
что, если мы не одержим победу теперь, потом нам будет невозможно вновь начать
войну
с нашими врагами. Нужно и нам с доброй надеждой идти в бой с врагами, имея тем
большую смелость, чем большую несправедливость проявляют эти люди. Они устроили
своим подданным такую жизнь, что италийцам за их измену, которую они осмелились
проявить по отношению к готам. уже нечего бояться какого-либо другого наказания:
настолько пришлось им, говоря одним словом, испытать всяких бед oн [221] тех,
кого они
дружески приняли. Кто же из врагов может быть легче всего побежден, как не тот,
на дела
которого нет божьего благоволения! Сверх того, нам следует иметь надежду на
благоприятный исход сражения вследствие того страха, который мы внушили им. Ведь
мы
сейчас идем на тех самых людей, которые недавно, находясь уже в самом центре
Веро-ны,
бессмысленно бросив все, что они захватили, хотя никто не преследовал ни одного
из них,
позорно устремились в бегство".
Обратившись с такой ободряющей речью, он велел тремстам из своей свиты, перейдя
реку
стадий за двадцать отсюда, оказаться позади неприятельского войска и, когда
начнется
рукопашный бой, зайти им в тыл и со всей силой ударить по ним и, приведя их в
беспорядок, заставить забыть о всякой смелости и противодействии. Сам же,
перейдя
тотчас с остальным войском реку, двинулся прямо на врагов. Римляне немедленно
стали
двигаться им навстречу. Когда оба войска, двигаясь своим путем, оказались близко
одно
от другого, один гот, по имени Валарис (Другое чтение: "Валиарис".), огромный
ростом,
и видом несказанно страшный, смелый и воинственный, одетый в панцирь и со шлемом
па голове, выехав на коне перед войском и став посредине между двух войск, начал
вызывать всех римлян, не хочет ли кто вступить с ним в единоборство. Все в
страхе не
двигались с места, один только Артабаз выступил против него на состязание. Оба
погнали
коней Друг на друга и, когда были близко один от другого, столкнулись копьями;
но
Артабаз предупредил противника и поразил Валариса в правый бок. Получив
смертельную рану, варвар готов был уже упасть навзничь на землю, но его копье,
упершись сзади его в землю в какой-то камень, не давало ему упасть, Артабаз еще
сильнее
налег на свое копье, стараясь вонзить его во внутренности врага: он думал, что
Валарис
получил еще не смертельную рану. Туг случилось, что железный наконечник копья
Валариса, стоявшего почти прямо, коснулся панциря Артабаза и, вонзаясь все
глубже и
глубже, прошел через весь панцирь и [224] выступив оттуда, коснулся кожи
Артабаза
около шеи. Случайно этот острый наконечник, вонзаясь глубже, рассек проходившую
там
артерию, и кровь полилась сильной струей, причем Артабаз не испытывал никакого
чувства боли, так что он сам погнал своего коня назад к римскому войску, а
Валарис
трупом упал на месте. Так как кровь никак но останавливалась, то Артабаз спустя
три дня
скончался и тем отнял у римлян всякую надежду на успех, так как даже в этом
сражении
из-за того, что он был уже небоеспособен, немало пострадало все дело римлян.
Оставаясь
вне линии боя, он лечил свою рану, оба же войска вступили в рукопашный бой.
Когда бой
уже кипел и был в самом разгаре, триста варварских всадников, двигаясь в тылу
римского
войска, внезапно появились у самого войска. Увидя их и думая, что в бой с ними
вступает
большее число врагов, римляне впали в панику и тотчас же бросились бежать изо
всех
сил, кто как только мог Варвары произвели страшное избиение римлян, бежавших без
всякого порядка, многих взяли в плен живыми и заключили иод стражу и, кроме
того,
захватили все знамена, чего прежде с римлянами не случалось. Каждый из римских
начальников. как только мог, бежал, имея при себе небольшое число спутников; они
заботились об охране тех городов, куда им удалось укрыться.
5. Немного времени спустя Тотила отправил войско против Юстина и Флоренции, во
главе его он поставил самых воинственных готов - Бледу. Родерика и Улиариса.
Подойдя
к Флоренции, они стали лагерем вокруг ее стен и начали осаду, Юстин был этим
очень
обеспокоен, так как ему не удалось запастись никаким провиантом. Поэтому он
послал в
Равенну к начальникам римского войска, прося возможно скорое прийти к нему на
помощь. Ночью посланный, пройдя незаметно для врагов, прибыл в Равенну и сообщил
о
настоящем положении дел. Поэтому тотчас же было послано во Флоренцию
значительное
войско, которым командовали Бесс, Киприан и Иоанн, племянник Виталиана. Когда
через
своих лазутчиков [225] об этом узнали готы, то, сняв осаду, они удалились в
местечко,
называвшееся Муцелла, находившееся от Флоренции на расстоянии двух дней пути.
Когда
римское войско соединилось с Юстином, то, оставив для охраны города немногих из
бывших с ним, римские военачальники, выведя всех остальных, двинулись с ними
против
врагов. Во время этого пути они пришли к мысли, что было бы очень хорошо, если
бы
один из начальников, выбрав самых лучших из всего войска, пошел вперед и
неожиданно,
прямо с пути, напал на неприятеля, остальное же войско, двигаясь медленнее,
должно
было подойти туда же. Относительно этого они бросили жребий, ожидая решения и
указания судьбы. Жребий выпал на Иоанна, хотя остальные военачальники вовсе не
желали выполнять условие{699}. Поэтому Иоанн был принужден идти вперед со своим
отрядом и с ним напасть на врагов. Варвары, узнав о наступлении врагов,
охваченные
сильным страхом, решили покинуть равнину, на которой они случайно стояли тогда,
и с
большим шумом бежали на высокий холм, который там возвышался. Когда здесь
появился
Иоанн со своим отрядом, они тоже бросились на этот холм и вступили в бой с
врагами.
Враги упорно отбивались; произошла сильная свалка, и многие с обеих сторон,
проявив
чудеса храбрости, пали. Когда Иоанн с великим криком и шумом устремился на
стоящих
против него врагов, случилось, что один из его телохранителей, пораженный
копьем,
пущенным кем-то из неприятелей, пал мертвым; тут римляне дрогнули и отбитые
стали
отступать. Уже и остальное римское войско успело прибыть на равнину и стояло
там,
выстроив фалангу. И если бы они приняли в свои ряды бежавший отряд Иоанна и
двинулись вместе с ними на неприятелей, они победили бы в этой битве и могли бы
всех
взять в плен. Но по какому-то случаю в римском войске распространился ложный
слух,
будто в этом деле Иоанн погиб от руки одного из своих телохранителей. Когда эти
речи
дошли до начальников, они не сочли для себя возможным дольше оставаться здесь,
но все
устремились в позорное [226] отступление. И они стали отступать не стройными
отрядами. не сплоченными отрядами, но каждый устремился в бегство, как только
мог
скорее. И многие погибли в этом бегстве, те же, которые спаслись, хотя никто их
не
преследовал, продолжали бежать еще много дней. Позже, укрывшись в первых
попавшихся им укреплениях, они ничего другого не могли сообщить жителям этого
места,
кроме того, что Иоанн умер. И тут они уже не стали соединяться друг с другом и
уже не
собирались в дальнейшем идти на врагов, но каждый оставался внутри своих
укреплений
и готовился к осаде, боясь одного, как бы варвары не пошли против него. Со
стороны же
Тотилы к пленным была проявлена большая мягкость и дружеское отношение: он хотел
привлечь их на свою сторону, чтобы большинство их добровольно принимало участие
в
его походах против римлян. Тем временем окончилась зима и с нею седьмой (541542)
год воины, которую описал Прокопий.
6. Затем Тотила взял крепости Цезену и Петру. Немного времени спустя он прибыл в
Этрурию к попытался взять там укрепленные места, но так как никто не захотел
сдаться
ему добровольно, он, перейдя реку Тибр, не пошел в пределы Римской области, но
быстро
двинулся в Кампанию и в Самниум; там он без труда взял укрепленный юрод Беневент
я
сравнял с землею его стены с тем, чтобы войско, если оно прибудет из Византии,
опираясь на этот укрепленный пункт, не могло причинять затруднения готам. Затем
он
решил осаждать Неаполь, так как принять его в свой город граждане решительно не
пожелали, хотя он обещал им много хорошего. Начальником гарнизона там был Конон,
имевший при себе тысячу римлян и исавров. Сам Тотила с большей частью войска,
став
лагерем недалеко от укреплений, оставался спокойным, другую же часть войска он
послал
по окрестностям и с его помощью взял укрепление Кум и другие защищенные городки
и
смог собрать оттуда много денег. Захватив там жен сенаторов, он не нанес им
никакого
оскорбления и, проявив большую сдержанность, дал им свободно уехать, за что
заслужил
[227] у всех римлян великую славу человека умного и благородного. Так как он не
встречал никакого противодействия, то, рассылая из своего войска мелкие отряды,
он
совершил весьма важные дела. Он подчинил себе бруттиев, луканов, захватил Апулию
и
Калабрию; государственные налоги он взыскивал в свою пользу, деньги он велел
вносить
за доходы с земли владельцам этих мест и устанавливал и все остальное, как будто
бы
являясь владыкой Италии. Поэтому и римскому войску в назначенное время не было
доставлено обычное жалованье, и император задолжал им крупные суммы. Из-за этого
малийцы, лишенные своих обычных доходов и подвергшиеся столь крупной опасности,
находились в глубокой печали. А солдаты стали проявлять себя еще более
непослушными
по отношению к начальникам и охотно оставались по городам. Таким образом,
Константиан держал в своей власти Равенну, Иоанн - Рим, Бесс находился в
Сполеции,
Юстин - во Флоренции, Киприан - в Перузии, а остальные там, куда с самого начала
каждый успел бежать и спастись.
Узнав об этом и считая это великим несчастьем, император тотчас же назначил
префектом претории для Италии Максимина с тем, чтобы он был главнокомандующим
над военными начальниками и доставлял воинам все, что нужно. С ним он послал
флот,
на корабли которого он посадил войско из фракийцев и армян. Начальником
фракийцев
был Геродиан, а во главе армян стоял Фаза, родом ибер, племянник Пе-рания.
Вместе с
ним плыло и немного гуннов. Поднявшись со всем флотом из Византии, Максимин
прибыл к Эпиру в Элладе. Там он без всякого основания остановился, теряя дорогое
время. Он был совершенно неопытен в военном деле, поэтому труслив и крайне
медлителен. Затем как начальника пешего войска император послал Деметрия,
который и
раньше совершал походы с Велизарием, командуя пешими легионами. Этот Деметрий,
пристав к Сицилии, услыхал, что Конон и неаполитанцы терпят очень тяжелую осаду,
так
как у них полный недостаток продовольствия; он решил возможно [228] скорее
двинуться
к ним на помощь, но сделать это он был не в силах, так как войско у него было
малочисленное и вообще весьма неважное. Тогда он придумал следующее: собрав и
Сицилии возможно большее число кораблей и наполнив их хлебом и всяким
продовольствием, он заставил неприятелей думать, что на кораблях плывет большое
войско. Как оказалось, враги так и подумали. Они считали, что против них иде
большое
войско, заключая это из того, что, по их сведениям из Сицилии плывет против них
большой флот. И если бы Деметрий решился сразу идти прямо к Неаполю, думаю, он
испугал бы врагов и спас город, так как никто не выступи. бы против него. Но он
сам,
испугавшись опасности, решил совсем не приставать к Неаполю, а поплыл в гавань
Рима
и там спешно стал набирать солдат. Они же, разбитые варварами и чувствовавшие
перед
ними большой страх, решительно отказывались идти с Деметрием против Тотилы и
готов.
По этому он был принужден идти в Неаполь только с теми, которые прибыли с ним из
Византии. Был тут другой Деметрий родом из Кефалении, старый моряк, очень
опытный в
морских делах и опасностях. Он участвовал вместе с Велизарием в его походах на
Ливию
и Италию и настолько прославился своей опытностью, что император назначил его
наместником. Неаполя. Когда варвары начали осаждать это место, он, будучи
человеком
несдержанным на язык, очень часто оскорблял Тотилу и позволял себе говорить
чересчур
много лишнего Когда стало ухудшаться и без того их плохое положение и быстрыми
шагами приближалась к осажденным гибель, oн решился с согласия Конона один сесть
тайно на маленьким челнок и отправиться к начальнику войска Деметрию. Сверх
вероятия, прибыв благополучно и встретившись с Деметрием. он очень его ободрил и
побудил к данному предприятию. Тотила же, услыхав, что это за флот, держал
наготове
очень много быстроходных судов "дромонов". Как только вpaги пристали к берегу в
этом
месте, недалеко от Неаполя, Тотила. появившись внезапно, поверг их в ужас и всех
обратил в бeгство [229]. Многих из них он убил, очень многих взял в плен живыми;
бежали только те, которые с самого начала сумели вскочить в корабельные шлюпки;
в
числе их был и сам военачальник Деметрий. Все корабли со всем их грузом и
экипажем
варвары захватили в свои руки. Там они нашли и Деметрия-наместника. Отрезав ему
язык
и обе руки, они не убили его, но, покалечив его таким образом, разрешили ему
идти куда
он хочет. Такое возмездие понес Деметрий за свое злоречие и распущенность языка
по
отношению к Тотиле.
7. Спустя некоторое время пристал к Сицилии и Максимин со всем флотом. Прибыв в
Сиракузы, он сидел спокойно, боясь военных действий. Узнав об этом, начальники
римского войска со всей поспешностью отправили к нему гонцов, прося возможно
скорее
идти на помощь. В числе других послал к нему гонцов и Конон из Неаполя, до
крайности
стесненный осадой со стороны варваров: у него уже совсем не было продовольствия.
Но
Максимин, потеряв все благоприятное время в своих страхах и нерешительности,
испугавшись угроз со стороны императора, подвергаясь упрекам и издевательствам
со
стороны других, все-таки продолжал оставаться там, все же войско послал в
Неаполь под
начальством Геродиана, Деметрия и Фазы, когда наступила уже зима. Когда римский
флот был уже близко от Неаполя, задул сильный ветер и поднялась ужасная буря.
Все
покрыл мрак, а волны не давали гребцам поднимать весла или вообще делать чтолибо
другое. Из-за шума бушующих волн они не могли даже слышать друг друга; все
перемешалось, и свирепствовала одна только буря, которая прибила их к берегу,
где
стояли лагерем враги. Таким образом, варварам можно было входить на любой
корабль
римлян, и они их избивали и топили без всякого с чьей-либо стороны
сопротивления.
Очень многие были взяты живыми в плен, в том числе и сам начальник Деметрий.
Геродиану и Фазе с очень немногими удалось бежать, так как их корабли подошли не
очень близко к неприятельскому лагерю. Вот что случилось с римским флотом.
Тотила,
велев кинуть на шею [230] Деметрия веревку, потащил его к стенам Неаполя и велел
убеждать осажденных не предаваться дальше бессмысленным надеждам ц не губить
себя,
но возможно скорее, сдав город готам, избавить себя от величайших бед. Ведь
император
в дальнейшем уже не может послать им на выручку другое войско, и с этим флотом
для
них пропала и вся военная сила и вся надежда на спасение. Все это сказал
Деметрий, как
велел ему Тотила. Осажденные, уже и без того страшно мучимые голодом и
недостатком
во всем остальном, когда увидали несчастное положение Деметрия и услыхали все
его
речи, потерям всякую надежду, предались воплям и стенаниям, не. зная, что им
делать, и
весь город был полон великого смятения и плача.
После этого Тотила, вызвав их всех па стены, сказал следующее: "Не потому, что
мы
имели против вас какие-либо обвинения или упреки, граждане неаполитанские,
приступили мы к этой осаде, но сделали это с той целью, чтобы избавив вас от
самых
жестоких деспотов, могли воздать каждому из нас благодарность за то, что он
сделал для
нас хорошего в течение этой воины, и за это испытал столь много тяжело; о от
наших
врагов. Дело в том, что вы одни из италийцев всегда показывали свое полное
расположение к племени готов и меньше всех выражали желание подчиниться нашим
врагам Так что и теперь, хотя мы и принуждены осаждать Бас вместе с ними, мы,
конечно, уважаем и чтим вашу верность, стараясь вести эту осаду не во вред
неаполитанцам. Поэтому, если вы страдаете от тяжести осады, не думайте, что за
это вы
должны сердиться на готов. Ведь те, которые стремятся сделать хорошее друзьям,
не
заслуживают с их стороны никакою обвинения, если даже будут принуждены высказать
им свое расположение мерами, не всегда для них приятыми. Пусть меньше всего
будет у
вас страха к нашим врагам, и, и, основываясь на том, что было, не думайте, что
они опять
победят нас. Все неожиданные и чудесные превращения в жизни, которыми иногда
судьба
награждает нас сверх ожидания, обычно с течением времени вновь входят в свое
русло. И
мы настолько чувствуем [231] к вам расположение, что согласны, чтобы Конон и все
его
воины, не испытав никакой от нас неприятности, ушли куда хотят, если, сдав нам
город,
захотят удалиться оттуда, при этом со всем их достоянием. Мы вполне готовы дать
им в
этом клятву и клятвенно же обещать полную неприкосновенность для неаполитанцев".
Эта речь Тотилы вызвала одобрение со стороны неаполитанцев и всех воинов, бывших
с
Кононом: они страшно мучились от голода ввиду недостатка продовольствия. Но,
сохраняя верность императору и все еще надеясь, что к ним на выручку придет
какое-либо
вспомогательное войско, они согласились на то, что сдадут город через тридцать
дней.
Тотила же, желая лишить их всякой надежды на помощь от императора, назначил им
срок
в три месяца, с тем чтобы после этого срока они поступили, как было условлено. И
он им
твердо обещал, что до этого он не будет делать никаких нападений на стены и не
употребит против них никакой хитрости. На этом они и порешили. Но осажденные, не
дожидаясь назначенного срока (они уже и очень cтрадали от недостатка предметов
первой необходимости), немного времени спустя приняли в город Тотилу и ваpваров.
Тем
временем кончился восьмой год той войны (542-543), которую описал Прокопий.
8. Когда Тотила взял Неаполь, он проявил по отношению к сдавшимся так много
человечности, что этого нельзя было ожидать ни со стороны врага, ни со стороны
варвара.
Застав римлян настолько истощенных голодом, что у них уже и в теле не оставалось
никакой силы, боясь, как бы, внезапно накинувшись на еду до крайнего насыщения,
они,
как это обычно бывает, не задохнулись, он придумал следущее: поставив стражу в
гавани
и у ворот, он не велел никому выходить оттуда. Сам он стал выдавать всем пищу в
меньшем количестве, чем им хотелось, мудро проявляя в этом своего рода скупость,
то
каждый день он прибавлял столько к этой норме, что не чувствовалось, что
происходит
эта прибавка. Таким образом, он укрепил их силы, а затем, открыв ворога, он
разрешил
[232] каждому из них идти куда он хочет. Конону же и его воинам, которые не
хотели тут
оставаться, он разрешил сеет;, на корабли и плыть куда угодно. Считая, что
возвращение и
Византию им принесет позор, они задумали со всей поспешностью плыть в Рим. Так
как
им мешал встречный ветер и они никак не могли отплыть отсюда, они находились в
затруднительном положении, опасаясь, как бы не случилось, что ввиду своей победы
Тотила оставит без исполнения что-либо из своих обещаний, и как бы им не
пришлось
испытать от него чего-либо очень плохого. Когда Тотила заметил их в таком
настроении,
он, созвав их всех, стал успокаивать и, еще сильнее подтвердив данное слово,
велел им
быть бодрыми и без всякого страха общаться с войском готов, покупать
продовольствие и
если им нужно что другое, получать от них. как от друзей. Так как все время дул
противный ветер и уже про шло много времени, он дал им коней и повозки, одарил
их
деньгами на дорогу и разрешил им отправиться сухим путем в Рим, послав вместе с
ними
в качестве проводников некоторых из знатнейших готов. Стены Неаполя он
постарался
разрушить до основания, чтобы римляне, в случае если вновь захватят его,
действуя из
этого укрепленного места, не доставили бы затруднений готам. Он предпочитал
сражаться с ними в поле, в открытом бою. чем соревноваться с ними в технических
и
военных хитростях. Разрушив большую часть этих стен, остальную он оставил
нетронутой.
Около этого времени один римлянин, родом из Калабрии. явившись к нему,
жаловался,
что кто-то из его телохранителей изнасиловал его дочь, девушку. Так как этот
человек не
отрицал этого обвинения, то Тотила, всячески стараясь дать удовлетворение за
преступление, заключил его под стражу. Окружающие Тотилу знатнейшие из варваров
боясь за арестованного - это был человек энергичный и знающий военное дело -
собравшись вместе, тотчас явились к Тотиле и просили простить этого человека. Он
выслушал их речь благосклонно. без всякой нервности и ответил следующее: "То,
что я
скажу, [233] сотоварищи по оружию, я скажу не под влиянием бесчеловечной
жестокости
или из-за того, что я радуюсь несчастьям моих соплеменников, но более всего
боясь, как
бы для готов не произошло чего-либо плохого. Я очень хорошо знаю, что обычно
большинство людей переделывает имена поступков и действий и придает им другие
значения. Человеколюбием и мягкостью они называют нарушение законов, в
результате
чего происходит гибель всего честного и хорошего и общая смута; они обычно
называют
человеком неприятным и тяжелым того, кто хочет точно выполнять закон, чтобы,
прикрывшись этими именами, точно щитом, им было бы безопаснее проявлять свою
распущенность и предаваться разврату. Убеждаю вас, да не погубите вы все свое
спасение,
добиваясь прощения вины одного, и сами, будучи непричастными к этому грязному
делу,
не примите тем на себя части его вины. Ведь совершить преступление и мешать,
чтобы
совершивший его понес наказание, по моему мнению одно стоит другого. Поэтому-то
я и
хочу, чтобы, рассматривая данное дело, вы подошли к нему с этой точки зрения,
полагая,
что теперь вам предлагается выбор одного из двух: или чтобы этот человек не
понес
наказания за то, в чем он совершил преступление, или чтобы нам сохранить племя
готов и
вместе с тем приобрести новые силы для войны. Смотрите сами: в начале этой войны
было у нас воинов много, блистали они славой и опытностью в боях и военных
опасностях, деньгам, просто говоря, счета не было, выше всякой меры было коней и
оружия; в наших руках были все крепости, какие только есть в Италии. Кажется,
что все
это далеко не бесполезная помощь, крупные исходные средства для начала войны. Но
в
правление Теодата, человека, который справедливость ставил ни во что
сравнительно с
жаждой к богатству, мы своими беззакониями в своей жизни сами навлекли на себя
гнев
божий. Вы сами хорошо знаете, куда привела нас судьба, какими и сколькими людьми
были мы побеждены. Ныне же, решив, что достаточно понесенное нами наказание, бог
по
воле своей вновь привел в порядок [234] нашу жизнь, дела наши идут лучше, чем
можно
было надеяться, и нам удалось одержать победу над врагами свыше наших сил.
Позаботиться о том, чтобы своим справедливым образом действий закрепить за собой
возможность и в дальнейшем пользоваться такой же победой, принесет нам больше
пользы, чем, действуя обратно, показать, что мы сами, завидуя самим себе,
разрушаем
свое благополучие. Невозможно, ни в коем случае невозможно, чтобы преступник и
насильник в жизни, в боях мог проявлять доблесть и удачу, но военное счастье
каждого
определяется личной жизнью каждого". Так сказал Тотила. Похвалили его слова
знатнейшие из готов и не стали уже просить его за его телохранителя, предоставив
ему
поступить, как он найдет нужным. В скором времени он казнил этого человека, все
же его
деньги, которые у него оказались, он отдал жертве его насилия.
9. В то время как Тотила так действовал, начальники римского войска вместе с
солдатами
грабили достояние подданных императора; не было тех оскорблений и распущенности,
которые они не проявили бы; начальники в укреплениях пировали вместе со своими
возлюбленными, а солдаты, проявляя крайнее неповиновение начальникам,
предавались
всяким безобразиям. Таким образом, италийцам пришлось переносить крайние
бедствия
со стороны обоих войск. Поля их опустошались врагами, а все остальное сплошь
забирало
войско императора. Сверх того, мучаясь муками голода, вследствие недостатка
продовольствия, они же подвергались всяким обвинениям и издевательствам и без
всякого основания - смерти. Солдаты, не имея сил защищать их от неприятелей,
наносивших вред их полям, совершенно не считали нужным краснеть и стыдиться
того,
что делалось, и своими проступками они сделали варваров желанными для италийцев.
Не
зная, что делать в таком положении, Константиан написал письмо императору
Юстиниану, открыто заявив, что он не в состоянии выдержать войну с готами.
Остальные
начальники, как бы голосуя за это мнение, в том же письме высказали свое
согласие [235]
с ним, показывая свой страх перед войной. В таком положении были дела в Италии.
Тотила послал письмо римскому сенату. Оно гласило следующее: "Если кто поступил
несправедливо со своими соседями под влиянием неведения или побуждаемые
забвением,
то обиженные все же могут простить совершивших это, так как самая причина,
вызвавшая
с их стороны такой поступок, освобождает их в большой степени от обвинении. Если
же
кто наносит обиду вполне сознательно и заведомо, тому нет возможности когда бы
то ни
было возражать на обвинения по поводу им совершенного. Ведь по всей
справедливости
он будет нести обвинение не только за дело, им совершенное, но и за
сознательность цели
своего поступка. Так вот, если это так, подумайте же, как вам удастся защитить
себя за то,
что вы сделали по отношению к готам. Или, может быть, вы забыли благодеяния,
оказанные вам Теодорихом и Амалазунтой, или с течением времени, преданные
забвению, они изгладились из вашей памяти? Но, конечно, не верно ни то, ни
другое.
Ведь его милости вам пришлось получить не по ничтожному какому-либо поводу, не
кому-либо из ваших предков и не в стародавние года; нет, вы получили их в самый
тяжелый момент вашей жизни, получили их недавно, можно сказать, только что из их
рук,
любезнейшие римляне. Но может быть вы по слухам узнали или на опыте испытали
благородство греков по отношению к своим подданным и поэтому решили, что
отдадите в
их руки всю судьбу готов и италийцев? Думаю я, прекрасных гостей пригласили вы
себе в
их лице и хорошо поняли, каких друзей и приятелей получили вы в них, если вы еще
помните расчетные листы Александра (гл. 1, § 32). Я не говорю уже о солдатах и
их
начальниках, от благоразумной сдержанности которых и великодушия вы получили
столько приятного; из-за этого у них самих дела пришли в столь плачевное
состояние. И
пусть из вас никто не думает, что я возвожу на них такие позорные обвинения изза
мальчишеского самолюбия или что я, будучи королем варваров, занимаюсь [236]
чересчур
большим самохвальством. То, что мы одолели этих людей, я приписываю не своей
доблести, но я утверждаю, что их преследует отмщение за те несправедливости,
которые
они совершили против вас. И кому же не показалось бы в высшей степени странным,
что
бог наказывает их за вас, вы же сами с удовольствием сидите в месте своих
мучении и не
хотите избавиться от ваших бедствий, происходящих от этих людей'? Дайте же хоть
какой-нибудь повод, в своих же собственных интересах, иметь право защищаться
перед
готами, а для нас -основание для снисхождения к вам. Вы дадите его, если не
будете
ожидать конца войны, пока у нас еще на короткое время осталось немного этой
несбыточной надежды на спасение со стороны императора, выберете то, что лучше
для
вас, и тем поправите то, чего делать против нас вам ни в коем случае было не
должно".
Так гласило его послание. Вручив его некоторым из пленных, Тотила велел им идти
в Рим
и отдать сенаторам. Они выполнили его приказание. Тем, которые получили и читали
это
послание, Иоанн запретил отвечать Тотиле. Поэтому Тотила вторично написал
длинное
письмо. Там он приносил самые страшные клятвы и давал совершенно точные
заверения,
что готы никому из римлян не сделают никакого зла. Кто доставил в Рим все эти
писания,
я не могу сказать. В самую темную ночь они были прибиты в наиболее посещаемых
местах города, а когда наступил день, они были прочтены. Римские военачальники
сильно подозревали в этом деле арианских священников, поэтому они немедленно
выслали их всех. Услыхав об этом, Тотила часть своего войска послал в Калабрию и
велел
попытаться взять крепость Дриунт (Гидрунт). Так как находившиеся там в гарнизоне
решительно не желали сдаваться им, он велел отправленному войску начать осаду, а
сам с
большей частью войска пошел в Римскую область. Когда император узнал об этом,
понимая всю безвыходность положения, он признал необходимым послать против
Тотилы
Велизария, хотя персы все еще очень сильно теснили. [237] Так кончилась зима, а
с ней и
девятый год той войны, которую описал Прокопий (543-544).
10. Таким образом, Велизарий вторично отправился в Италию. Так как он имел с
собой
очень мало воинов (тех, которые были с ним на войне с мидийцами, он никак не мог
снять с фронта), то, пройдя через всю Фракию и вперед уплачивая деньги, он
набирал
себе новых волонтеров. Прибыл к нему согласно приказу императора и Виталий,
начальник иллирийских войск, недавно прибывший из Италии, где он оставил
иллирийских воинов. Они оба, собрав около четырех тысяч человек, двинулись в
Салону,
намереваясь прежде всего двинуться в Равенну и оттуда, насколько будет возможно,
вести
войну. Двинуться в Римскую область они никак не могли, ни тайно от врагов (так
как они
слыхали, что готы стоят лагерем в Калабрии и в Кампании), ни как-либо силой
прорвавшись и победив их. Ведь они шли на них с силами далеко не равными. В это
время
ввиду недостатка продовольствия осажденные в Дриунте (Гидрунте) вступили в
переговоры с осаждавшими их варварами на условиях, что они добровольно сдадут им
укрепление; и с той и с другой стороны пришли к соглашению, и был уже назначен
день.
Велизарий, погрузив на суда продовольствия на целый год, велел Валентину с его
войском
плыть к Дриунту (Гидрунту) и возможно скорее вывести оттуда тех, которые до того
времени несли гарнизонную службу (он узнал, что они буквально истаяли от голода
и
болезней); часть приплывших с ним он велел оставить вместо них в гарнизоне:
будучи
свежими и не нуждаясь ни в чем из продовольствия, они легко сохранят в
неприкосновенности укрепление. Пользуясь попутным ветром, Валентин со своим
флотом пристал к Дриунту (Гидрунту) за четыре дня до назначенного срока и, найдя
гавань неохраняемой, овладел ею и без всякого труда смог войти в укрепление.
Полагаясь
на договоренность и не предполагая, чтобы за этот срок им могло встретиться
какое-либо
вражеское нападение, готы спокойно сидели, оставив всякую заботу об осаде
города.
Увидя совершенно [238] неожиданно подплывающий флот, они испугались и сняли
осаду;
уйдя далеко от этого местечка и став лагерем, сообщили Тотиле обо всем, что у
них
произошло. Вот какой опасности избег гарнизон Дриунта (Гидрунта). В это время
некоторые из бывших с Валентином, желая пограбить здешние места, сделали набег.
Случайно встретившись с некоторыми из врагов у берега моря, они вступили с ними
в бой
и, позорно побежденные ими в битве, многие из них бежали в самое море, и здесь
их было
убито сто семьдесят человек, а все остальные отступили в укрепление. Найдя
прежний
гарнизон, бывший здесь, полумертвым, Валентин вывел его, и вместо него поместил
другой, свежий, как ему велел Велизарий. и, оставив ему продовольствия на целый
год,
ушел со всем остальным войском в Салоны. Отплыв отсюда со всем флотом, Велизарий
прибыл в Полу и оставался тут некоторое время, приводя в порядок свое войско.
Услыхав,
что он прибыл туда и желая узнать ту силу, которую он вел с собой. Тотила сделал
следующее. Был некто Бон, племянник Иоанна. начальник гарнизона в Генуе.
Воспользовавшись его именем, под видом, что письмо от него, Тотила написал
Велязарию как будто бы прося его прийти поскорее к ним, находящимся в крайне
тяжелом положении. Выбрав пять человек очень ловких, он вручил им письмо и велел
самым внимательным образом высмотреть все силы Велизария, причем они должны были
говорить, что посланы Боном. Этих людей, когда они явились к нему, Велизарий
принял с
обычной для него большой приветливостью. Прочитав письма, он велел передать
Бону,
что в скором времени он к нему придет со всем войском. Они же, высмотрев все,
как им
велел Тотила, вернулись в лагерь готов и утверждали, что войско Велизария ничего
не
стоит.
В это время Тотила взял город Тибур, занятый гарнизоном исавров, при помощи
измены
следующим образом. Некоторые из жителей этого города сторожили ворота вместе с
исаврами. Они, поссорившись с исаврами, сторожившими вместе с ними, без всякой
вины
с их стороны, ночью впустили в город [239] врагов, которые стояли лагерем очень
близко
от города. Исавры, сообразив, что город взят, почти все сумели бежать. Из
жителей же
готы не пощадили ни одного, но вместо с городским священнослужителем убили всех
таким способом, что хотя я это и знаю, но не буду об этом говорить, чтобы на
будущие
времена не оставить памяти о людской бесчеловечности. В числе их погиб и Кателл,
один
из известных среди италийцев людей. Таким образом, варвары заняли Тибур, и
теперь уже
римляне не могли получать продовольствие из Этрурии по Тибру. Ведь этот город
лежал
как раз у самой реки{700}, приблизительно в ста двадцати стадиях от Рима,
являясь для
тех, которые хотели отсюда плыть в Рим, препятствующим им враждебным
укреплением.
11. Вот каким образом произошло взятие Тибура. Велизарий же, придя со всем
войском в
Равенну, собрав бывших там готов и римских воинов, сказал следующее: "Не в
первый раз
теперь, воины, дела, совершенные доблестью, уничтожаются трусостью негодных
людей.
Искони, попросту говоря, это присуще человеческим делам, и развращенность
негоднейших людей имела достаточно сил, чтобы низвергнуть и окончательно
погубить
великие деяния прекрасных мужей. Так и теперь разрушилось дело императора. И он
так
сильно заботится исправить все эти погрешности, что окончательное одоление
персов он
поставил ниже, чем здешние дела, и решил вновь послать меня к вам, чтобы
исправить и
залечить те раны и беды, которые нанесены военачальниками его воинам или готам.
Чтобы никто не делал никогда никаких ошибок, это не свойственно человеку,
неестественно и противно природе, но ошибки эти поправлять вполне надлежит
императору, и это в данном отношении вполне достойное утешение для тех
подданных,
кого он любит. Этим вам будет возможно не только избавиться от всех наших
бедствий,
но уразуметь благоволение к вам императора и им насладиться. А что другое может
быть
для человека дороже? Что поставит он выше всякого богатства? А так как именно
для
этого я и прибыл к вам, [240] надо, чтобы и каждый из вас употребил все усилия,
чтобы
вновь к вам вернулось проистекающее отсюда благополучие. Если есть у кого из вас
родственники или друзья, находящиеся у этого узурпатора Тотилы, вызовите их
возможно
скорее, сообщив им решение императора, таким образом, вы приобретете себе все
блага
мира и милости великого императора, ведь я сюда прибыл не для того, чтобы все
время
воевать, и не очень охотно стал бы я врагом подданных императора. Если же они и
теперь, сочтя для себя унизительным выбрать для них же лучшее, пойдут против
нас, то и
мы, как бы нам этого ни хотелось, будем обращаться с ними как с врагами". Так
сказал
Велизарий. Но к нему не явился никто из врагов, ни гот, ни римлянин. Затем
Велизарий
посылает своего телохранителя Торимута с некоторыми из тех, кто прибыл с ним. л
Виталия с иллирийским отрядом в Эмилиеву область и велел ему попытаться
захватить ее
укрепленные пункты. С этим войском Виталий подошел к Бононии и, взяв по
добровольной сдаче несколько укреплений, спокойно задержался там Немного времени
спустя, все иллирийцы, которые участвовав in с ним в походе, внезапно, не
испытав и не
услыхав ни о каких неприятностях, тайно ушли оттуда и вернулись домой Отправив к
императору послов, они просили простить их говоря, что они таким образом
вернулись
домой не вследствие чего-либо другого, как только потому что им, прослужившим в
Италии долгое время, жалованье выплачивалось очень плохо и казна много им
задолжала.
Случилось же в это время, что войско гуннов напало на иллирийцев, забрало в плен
и
обратило в рабство их жен и детей. Узнав об этом, они, мучимые голодом в Италии,
и
ушли. Вначале император гневался на них, но затем он их простил. Узнав об уходе
иллирийцев. Тотила послал войско против Бононии с тем, чтобы захватить там
Виталия и
бывших с ним. Но Виталий и Торимут, устроив засаду шедшим на них врагам, многих
из
них убили, остальных же обратили в бегство. В этом деле один из знатных
иллирийцев, по
имени Назар, начальник иллирийского отряда, [241] проявил против врагов
исключительную храбрость и геройство. Таким образом, Торимут вернулся назад к
Велизарию в Равенну.
Тогда Велизарий послал трех своих телохранителей, Торимута, Рикилу и Сабиниана,
с
тысячей воинов к городу Ауксиму на помощь осажденным там Магну и римлянам. Они,
обманув Тотилу и все его войско, вошли ночью в Ауксим и решили делать постоянные
набеги на неприятелей. На другой день, около полудня, узнав, что какой-то отряд
врагов
находится поблизости, они вышли из города, чтобы встретиться с ними, но решили
послать сначала к ним разведчиков посмотреть, каковы их силы, чтобы не идти на
них
вслепую. Рикила, телохранитель Велизария (он был в это время пьян), не позволил
другим
идти на разведку, но сам, погнав коня изо всех сил, поехал на них. Встретившись
с тремя
готами на крутой дороге, он сначала остановился, готовясь встретить их нападение
(был
он человеком поразительной храбрости); но видя, что очень многие из готов со
всех
сторон несутся на него, он обратился в бегство. На неудобном месте его конь,
поскользнувшись, упал. Тут поднялся сильный крик со стороны врагов, и все стали
бросать в него свои копья. Заметив это, римляне бегом бросились ему на помощь.
Рикила,
засыпанный огромным количеством дротиков, испустил дух, римский же отряд под
начальством Торимута обратил врагов в бегство; затем воины подняли его тело и
отнесли
в город Ауксим; конец жизни, выпавший ему на долю, совсем не соответствовал его
доблести. Тогда Сабиниан и Торимут, посоветовавшись с Магном, нашли, что нет
никакой пользы им оставаться здесь дольше, принимая в соображение, что ввиду
многочисленности врагов они не могли бы с надеждой на успех вступить с ними в
сражение, а истощая запасы осажденных, они дадут еще скорее для врагов
возможность
взять город. Когда они пришли к такому решению, они сами и тысяча их воинов
стали
готовиться к отправлению, чтобы начать обратный поход ночью. Тотчас же один из
солдат, перебежав тайно в неприятельский [242] лагерь, сообщил им о готовящемся
походе. Поэтому Тотила, отобрав две тысячи воинов, отличающихся доблестью. на
следующую ночь в стадиях тридцати от Ауксима стал сторожить дорогу., никому даже
вида не показывая, зачем он это делает. Когда в полночь они увидали идущих мимо
них
врагов, обнажив мечи, они начата с ними бой. Человек двести из римлян они убили,
остальные же с Сабинианом и Торимугом, так как дело шло в темноте, имели
возможность скрыться и бежать в Аримин; однако готы овладели всеми вьючными
животными, которые везли весь скарб воинов, их оружие и платье.
На берегу Ионийского залива, между Ауксимом и Аримином, есть два городка, Пизавр
и
Фанум. В начале этой войны Витигис разрушил их дома и сломал почти половину их
стены, чтобы римляне, захватив их, не доставляли затруднений готам. Одним из
них,
Пизавром, Велизарнй решил овладеть ему показалось, что около него лежат
местности,
удобные для пастьбы коней. Ночью послав нескольких близких к себе людей, он
велел им
тайно вымерить точно ширину и высоту каждых ворот. Сделав такие ворота и обив их
железом, он велел погрузить их на несколько судов и направить их в этот городок,
а
Сабиниану и Торимуту он велел с возможной поспешностью приделать их к стенам,
самим оставаться за укреплениями и, находясь в безопасности, ту часть
укреплений,
которая лежала разрушенной, вновь возвести каким-либо образом, накидав камней,
грязи
и всего другого. Они так и сделали. Тотила, узнав об этом деле, с большим
войском пошел
на них. Попытавшись взять его приступом и потеряв тут некоторое время, он, не
будучи в
состоянии его захватить, ничего не добившись, удалился в лагерь под Ауксимом.
Никто из римлян уже не выступал против врагов, но каждый из них оставался внутри
своих стен. Но двоих из своих телохранителей, Артасира, родом перса, и фракийца
Барботиона Велизарии послал в Рим, чтобы они вместе с Бессом, который в это
время там
находился, берегли город, приказав ни в коем случае не нападать на врагов.
Тотила и
войско готов [243], зная, что силы Велиэария нс равноценны их силам, настолько,
чтобы
он осмелился выступить против них, решили беспокоить наиболее укрепленные места.
Поэтому они стали лагерем в Пиценской области, в окрестностях Фирма и Аскалона,
и
принялись их осаждать. Тут кончилась зима, а с ней кончился и десятый год той
войны,
которую описал Прокопий (544-545).
12. Не имея сил помочь осажденным, Велизарнй послал в Византию Иоанна,
племянника
Виталиана, взяв с него самые страшные клятвы, что он приложит всякое старание
вернуться возможно скорее; он послал его с тем, чтобы он умолял императора
послать им
сюда большое войско и придать много денег, а также оружия и лошадей. Он должен
был
сказать, что солдат у него очень мало, да и те не хотят сражаться, говоря, что
казна
должна им большие суммы и что у них ничего нет. Так это и было на самом деле.
Сверх
того Велизарий написал письмо императору, гласившее следующее: "Мы прибыли в
Италию, о могущественнейший император, без людей, без копей, без оружия и денег.
Не
имея всего этого в достаточном количестве, я думаю, никто и никогда не мог бы
вести
войну. Проехав сплошь всю Фракию и Иллирию, мы набрали солдат страшно мало,
жалких, никогда не державших оружия в руках и совершенно неопытных в военном
деле.
Я не вижу, чтобы те, которые оставались здесь, были всем довольны; они исполнены
страха перед врагами, и ум их порабощен мыслью о постоянных поражениях; они не
просто бегут от врагов, но бросают коней и кидают оружие. Получить денежные
доходы с
Италии нам невозможно, так как давно уже она захвачена врагами. Поэтому, не
заплатив
во время жалованья солдатам, мы не можем им приказывать. Наши долги отнимают у
нас
право резко разговаривать с ними. Знай и то, государь, что из числа тех, которые
служили
тебе, большая часть теперь оказалась перебежчиками к неприятелю. Если нужно было
только послать Велизария в Италию, то все у тебя готово для войны: я ведь опять
уже
среди италийцев. Если же ты хочешь [244] победить на войне своих врагов, то
нужно
приготовить и все остальное снаряжение. Я по крайней мере думаю, что, не имея
помощников и нужных средств, никто не может считать себя военачальником. Поэтому
прежде всего можно послать ко мне сюда моих телохранителей и щитоносцев, а затем
большое количество гуннов и других варваров, которым надо немедленно же дать
денег".
Вот что написал Велизарий. Иоанн же, потратив долгое время в Византии, ничего не
сделал из того, ради чего он был послан, но зато женился на дочери Германа,
племянника
императора{701}. За это время Тотила взял Фирм и Аскул, они сдались ему по
договору.
Прибыв в Этрурию, он стал осаждать Сполеций и Азизу. Начальником гарнизона в
Сполецие был Геродиан, а в Азизе Сизифрид, родом гот, чрезвычайно преданный
римлянам и стоявший на стороне императора. Геродиан вступил в переговоры с
неприятелями, чтобы они тридцать дней оставили их в покое, что если за это время
к ним
не придет никакой помощи, то он сдаст готам и себя и город вместе с солдатами и
с его
жителями. Заложником этого договора он представил своего сына. Когда наступил
назначенный день, а римского войска не пришло ни откуда, то Геродиан и те,
которые
держали там гарнизон, согласно договору сдались Тотиле и готам, сдали и город
Сполеций. Говорят, что Геродиан сдался готам и сдал им Сполеций вследствие
ненависти
к Велизарию{702}; ибо Велизарий пригрозил ему, что он потребует от него отчет за
его
прежний образ действий. Вот что случилось с Сполецием. Сизифрид же со своим
отрядом, сделав вылазку, потерял очень многих, бывших с ним, и сам погиб. Жители
Азизы, смущенные создавшимся положением, тотчас же сдали город неприятелям.
Послав
тотчас к Киприану, Тотила потребовал, чтобы он сдал ему Перузию, грозя всякими
ужасами, если он не послушается, и обещая одарить его крупным денежным подарком,
если он это исполнит. Так как от Киприана он ничего не мог добиться, он подкупил
одного из его телохранителей, по имени Улифа, чтобы тот убил его тайным [245]
образом. Оставшись с Киприаном один на один, Улиф убил его и бежал к Тотиле. Тем
не
менее воины Киприана продолжали сохранять город для императора. Поэтому готы
решили от него отступить.
13. После этого Тотила пошел на Рим и, ставши близко, начал осаду. Земледельцам
по
всей Италии он не сделал ничего неприятного, он разрешил им навсегда без страха
возделывать землю, где они привыкли, внося ему те подати, которые они прежде
вносили
в казну и владельцам земли. Когда отряд готов подошел очень близко к стенам
Рима, то
Артасир и Барбатион, подговорив многих из своих частей, несмотря на то, что Бесс
решительно им этого не советовал, сделали на него нападение. При первой схватке
они
многих убили, остальных обратили в бегство. Увлеченные их преследованием, они
зашли
слишком далеко и попали в засаду, устроенную врагами. Потеряв тут очень многих,
они с
очень немногими с трудом бежали и в дальнейшем уже не решались выходить против
врагов, хотя последние и наступали на них близко. С этого времени римлян стал
мучить
подлинный голод, так как они не могли ввозить к себе в город никаких продуктов с
полей,
а от грузов, идущих морем, были тоже отрезаны. Когда готы взяли Неаполь, они
создали
там флот из быстроходных судов, а также на так называемых Эоловых островах
(Липарских) и островах, лежащих у берега, строго следя за проезжающими. Суда,
которые
шли из Сицилии открытым морем, направляясь в римскую гавань, всё попали с
экипажем
в их руки. Послав войско в Эмилиеву область, Тотила велел взять город Плаценцию,
силой ли, по добровольному ли соглашению. Это первый из городов Эмилиевой
области с
очень сильными укреплениями. Лежит он на реке Эридане и был единственным из всех
городов, находящихся в этой области, оставшимся под властью римлян. Когда
посланное
войско было очень близко от Плаценции, готы завели переговоры с находившимся там
гарнизоном, чтобы он сдал город добровольно Тотиле и готам. Когда им это не
удалось,
став лагерем, они [246] приступили к осаде, заметив у находящихся в городе
недостаток
продовольствия.
В это время в Риме у начальников императорского войска явилось подозрение в
измене
Цетега, патриция и первоприсутствующего (принцепса) римского сената. Поэтому
Цетег
уда лился в Центумцеллы (Чивита-Веккиа). Велизарий, беспокоясь за Рим, как и
вообще
за общее положение дел, так как он не мог подать помощи из Равенны, имея так
мало
войска, решил оттуда сняться и захватить местечки около Рима, чтобы, находясь
поблизости, оказать помощь находящимся в Риме и страдающим от вражеской осады.
Он
раскаивался, что, послушавшись, Виталия, с самого начала пришел в Равенну:
прежде
всего это было в ущерб интересам императора, так как, заперев самого себя в
Ранение, он
предоставил врагам возможность по их личному желанию направлять ход войны. И я
думал, {703} что или Велизарий принял неправильное решение. гак как суждено было
римлянам попасть в тяжелое положение, или что планы его были хороши, но
воспрепятствовала ему воля божья, желавшая покровительствовать Готиле и готам и
поэтому уничтожавшая лучшие из планов Велизария и во всем обращавшая их против
него
же. Кому дует попутный ветер счастья, даже если он замыслит самое неудачное, то
все же
с ним не случается ничего плохого, так как бог обращает ему все это на пользу; у
человека
же, ставшего неудачником, нет уже никаких удачных решений, так как
предопределенная
ему судьбой необходимость испытать несчастье отнимает у него и умение, и
правильную
точку зрения. Если он и примет решение, какое следует, то действующая против его
планов судьба обращает его благоприятные, казалось бы, замыслы против него,
давая
самые плачевные результаты. Так ли, или иначе это происходит, я не могу сказать.
Оставив в Равенне с небольшим отрядом для охраны города Юстина, сам Велизарий
двинулся через Далмацию и прилегающие к ней местности в Эпидамн, где, ожидая
войска
из Византии, он и оставался, не предпринимая ничего. Отсюда он написал
императору и
[247] сообщил ему настоящее положение дел. Немного спустя, император послал к
нему
Иоанна, племянника Виталиана и Исаака, родом армянина, брата Аратия и Нарзсса, с
войском варваров и римлян. Придя в Эпидамн, он соединился с Велизарием. Нарзеса
евнуха император послал к начальнику эру-лов с тем, чтобы он убедил их в
возможно
большем числе отправиться походом в Италию. Многие из эрулов выразили желание
следовать за ним, в числе прочих и те, которыми командовал Филемут, и вместе с
ним
направились во Фракию. Перезимовав там, с наступлением весны они собирались
отправиться к Велизарию. С ними был и Иоанн, которому дано было прозвище Фага
(Обжора). На этом пути им было суждено совершенно неожиданно оказать римлянам
великое благодеяние. Случилось, что незадолго перед тем большой отряд славян,
перейдя
реку Истр, стал грабить тамошние места и забрал в рабство большое количество
римлян.
Эрулы неожиданно напали на них и, сверх ожидания, победили их, хотя славяне
намного
превосходили их численностью. Они перебили их, а всех пленных отпустили, дав им
возможность возвратиться домой. Захватив тут некоего человека, присвоившего себе
имя
Хильбудия, человека знатного, некогда бывшего у римлян претором, Нарзес легко
уличил
его в самозванстве. Как это все было, я сейчас расскажу.
14. Был некто Хильбудий, близкий к императорскому дому, в военном деле человек
исключительно энергичный и настолько чуждый жажды стяжательства, что вместо
величайших богатств он не приобрел никакого состояния. На четвертом году своей
единодержавной власти император, назначив этого Хильбудия начальником Фракии,
поставил его для охраны реки Истра, приказав ему следить за тем, чтобы жившие
там
варвары не переходили реку. Дело в том, что жившие по Истру варвары, гунны, анты
и
славяне, часто совершая такие переходы, наносили римлянам непоправимый вред.
Хильбудий настолько был страшен варварам, что в течение трех лет, пока он был
облечен
званием военачальника, не только никто из [248] варваров не осмеливался перейти
Истр
для войны с римлянами, но сами римляне, неоднократно переходя под начальством
Хильбудия в земли по ту сторону реки, избивали и забирали в рабство живших там
варваров. Спустя три года после своего прибытия Хильбудий по обычаю перешел реку
с
небольшим отрядом, славяне же выступили против него все поголовно Битва была
жестокая; пало много римлян, в том числе и и.х начальник Хильбудий. После этого
река
навсегда стала доступной для переходов варваров по их желанию и римская область
совершенно открытой для их вторжения. Таким образом, оказалось, что все
могущество
Римской империи в этом деле совершенно не может равняться доблести одного
человека.
Спустя некоторое время анты и славяне рассорились между собой и вступили в
войну.
Случилось так, что в этой войне анты были побеждены врагами. В этом столкновении
один славянин взял в плен юношу, едва достигшего зрелости по имени Хильбудия, и
отвел
его к себе домой. С течением времени этот Хильбудий оказался очень расположенным
к
своему хозяину и в военном деле очень энергичным. Не раз подвергаясь опасностям
из-за
своего господина, он совершил мною славных подвигов и смог добиться для себя
великой
славы. Около этого времени анты сделали набег на Фракийскую область и многих из
бывших там римлян ограбили и обратили в рабство. Гоня их перед собою, они
вернулись с
ними на родину. Одного из этих пленников судьба привела к человеколюбивому и
мягкому хозяину. Сам же этот пленник был очень коварным и способным обмануть
любого встречного. Так как при всем желании он не находил никаких средств
вернуться в
римскую землю, он придумал следующее. Придя к хозяину, он рассыпался в похвалах
его
милосердию, утверждая, что за это ему от бога будет много всяких благ, что сам
он ни в
коем случае не окажется неблагодарным своему добрейшему господину, и что если
хозяин
захочет послушать его добрых советов, которые он очень хорошо обдумал, то в
скором
времени он сделается обладателем большой суммы денег. У одного [249] славянского
племени на положении раба находится Хильбудий, бывший военачальник римлян,
скрывающий от всех варваров, кто он такой. Если ему будет угодно выкупить
Хильбудия и
доставить его в землю римлян, то вполне естественно, что он получит великую
славу и
очень много денег от императора. Такими речами римлянин тотчас убедил своего
хозяина
и вместе с ним отправился к славянам. У этих народов был заключен мирный
договор, и
они без страха общались друг с другом. И вот, предложив хозяину Хильбудия
большую
сумму, они купили этого человека и с ним быстро вернулись домой. Когда они
вернулись
к себе, на свое местожительство, купивший стал его спрашивать, правда ли, что он
Хильбудий, римский военачальник? Он не отказался рассказать все, как было, и со
всей
откровенностью изложил по порядку всю свою жизнь, что он сам родом ант, что,
сражаясь вместе со своими родичами со славянами, бывшими тогда их врагами, был
кемто
из неприятелей взят в плен, теперь же, придя в родные земли, он в дальнейшем
согласно закону будет уже свободным. Заплативший за него деньги остолбенел,
лишившись даже речи от изумления, и впал в величайший гнев, потеряв столь
великую
надежду на выгоду. Но римлянин, желая его утешить и скрыть истину, чтобы не
сделать
своего возвращения домой более затруднительным, продолжал настаивать, что этот
человек тот самый римский Хильбудий, но что он, находясь в среде варваров,
боится
открыть все, когда же окажется в римской земле, не только не будет скрывать
правды, Но,
естественно, будет гордиться этим именем. Вначале все это делалось тайно от
остальных
варваров.
Когда же этот слух, распространяясь в народе, стал достоянием всех, то по этому
поводу
собрались почти все анты, считая это дело общим и полагая, что для них всех
будет
большим благом то, что они - хозяева римского полководца Хильбудия. Эти племена,
славяне и анты, не управляются одним человеком, но издревле живут в
народоправстве
(демократии), и поэтому у них счастье и несчастье в жизни [250] считается делом
общим.
И во всем остальном у обоих этих варварских племен вся жизнь и законы одинаковы.
Они
счи тают, что один только бог, творец молнии, является владыкой над всеми, и ему
приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды. Судьбы они не знают
и
вообще не признают, что она по отношению к людям имеет какую-либо силу, и когда
им
вот-вот грозит смерть, охваченным ли болез нью, или на войне попавшим в опасное
положение, то они дают обещание, если спасутся, тотчас же принести богу жертву
за
свою душу; избегнув смерти, они приносят в жертву го, что обещали, и думают, что
спасение ими куплено ценой этой жертвы. Они почитают реки, и нимф, и всякие
другие
божества, приносят жертвы всем им и при помощи этих жертв производят и гадания.
Живут они в жалких хижинах, на большом расстоянии друг от друга, и все они часто
меняют места жительства. Вступая в битву, большинство из них идет на врагов со
щитами
и дротиками в руках, панцирей же они никогда не надевают; иные не носят ни
рубашек
(хитонов), ни плащей, а одни только штаны, подтянутые широким поясом на бедрах,
ч в
таком виде идут в сражение с врагами. У тех и других один и тот же язык,
достаточно
варварский. И по внешнему виду они не отличаются друг от друга. Они очень
высокою
роста и огромной силы. Цвет кожи и волос у них очень белый или золотистый и не
совсем
черный, но все они темнокрасные. Образ жизни у них, как у массагетов, грубый,
без
всяких удобств, вечно они покрыты грязью, но по существу они не плохие и совсем
не
злобные, но во всей чистоте сохраняют гуннские нравы. И некогда даже имя у
славян и
антов было одно и то же. В древности оба эти племени называли спорами
("рассеянными"), думаю потому, что они жили, занимая страну "спораден",
"рассеянно",
отдельными поселками. Поэтому-то им и земли надо занимать много. Они живут,
занимая большую часть берега Истра, по ту сторону реки. Считаю достаточным
сказанное
об этом народе. [251]
Собравшись, как сказано выше, анты заставили этого человека признать, как они
хотели,
что он Хильбудий - римский военачальник. Они грозили, что накажут его, если он
будет
это отрицать. В то время, когда все это происходило, император Юстиниан,
отправив
некоторых лиц послами к этим варварам, предлагал им поселиться в древнем городе,
по
имени Туррис, расположенном у самого берега реки Истра. Этот город построил
римский
император Траян, но он уже издавна был покинут, так как местные варвары его
постоянно
грабили. Император Юстиниан соглашался одарить их этим городом и окружающей его
областью, так как искони она принадлежала римлянам, обещает, что будет жить с
ними,
всячески стараясь сохранить мир, и даст им много денег с тем только, чтобы на
будущее
время они клятвенно обещали соблюдать с ним мир и всегда бы выступали против
гуннов,
когда те захотят сделать набег на римскую империю. Варвары все это выслушали,
одобрили и обещали сделать все это. если он восстановит начальником римского
вождя
Хильбудия и даст ему жить вместе с ними, утверждая, как они и задумали, что этот
человек и есть Хильбудий. Возымев надежды на столь высокое положение, уже и сам
этот
человек пожелал быть им и утверждал, что он Хильбудий, римский военачальник.
Его,
отправленного с этой целью в Византию, Нарзес захватил на своем пути.
Встретившись с
ним и найдя, что он обманщик (хотя он говорил на латинском языке и искусно
притворялся, узнав уже наперед многое из того, чем можно было воспользоваться в
качестве примет Хильбудия), он заключил его в тюрьму и принудил рассказать все
дело.
После этого отступления возвращаюсь к продолжению своего рассказа.
15. Император действовал так, как выше было мной сказано. В это время Велизарий
послал в гавань Рима Валентина и одного из своих телохранителей, по имени Фоку,
человека, исключительно хорошо знавшего военное дело, с войском с тем, чтобы они
сторожили укрепление в Порте вместе с тамошним гарнизоном, которым командовал
Иннокентий, и, [252] поскольку им будет возможно, делали набеги и беспокоили
неприятельский лагерь. Войска, посланные Валентином и Фокой, тайно дали знать в
Рим
Бессу, что они собираются двинуться на укрепление врагов для внешнего нападения;
следовало бы, чтобы он, выбрав в Риме самых воинственных из воинов, как только
заметит их нападение, бегом бросился им на помощь с тем, чтобы они вместе могли
совершить против варваров что-либо великое. Но Бессу это было совсем не но душе.
Поэтому, когда Валентин и Фока с пятьюстами воинов, сделав неожиданное нападение
на
неприятельский лагерь, немногих из них убили и когда шум, возникший там, быстро
дошел до осажденных, все-таки никто не вышел из города Вследствие этого
нападающие
стремительно возвратились в гавань, не испытав никаких неприятностей, совершенно
невредимыми. Послав к Бессу, они спрашивали его, что за ненужная боязливость
напала
на него; заверяя его, что в скором времени они сделают на врагов второй набег,
убеждали
его. чтобы и он в надлежащее время сделал на варваров нападение всеми своими
силами.
Но он тем не менее все так же решительно отказывался сражаться с врагами и
выходить
из укреплений. Тем не менее Валентин и Фока со своими приближенными и с более
многочисленным войском собирались напасть на неприятелей и уже готовились к
этому.
В это время какой-то солдат из бывших под начальством Иннокентия пришел в
качестве
перебежчика к Тотиле и объявил ему, что на следующий день на них будет сделано
нападение из Порта. Поэтому Тотила в местах, которые он нашел для этого
подходящими,
успел заранее поставить в засаду храбрых и сильных воинов. Когда на следующий
день
Валентин и Фока со своими войсками наткнулись на них, они потеряли очень многих
из
своих и погибли сами. Лишь очень немногие с большим трудом бежали и прибыли в
Порт.
В это время Вигилий, римский архиерей, пребывавший и Сицилии, наполнив очень
много
кораблей хлебом, послал его к своим, думая, что тем или другим способом
перевозящие
[253] сумеют доставить его в Рим. И вот эти корабли плыли к римской гавани;
заметив
это, враги, опередив их на очень короткое время, оказались в гавани; они
скрылись там за
стенами, чтобы, как только суда пристанут, без всякого труда овладеть ими.
Бывшие в
гарнизоне Порта, увидев это, поднялись на укрепления и, размахивая одеждами,
хотели
дать знать бывшим на кораблях не плыть дальше, а повернуть в другое место, куда
придется. Но плывущие не понимали, что делают эти воины; они думали, что
находящиеся в Порте римляне радуются и зовут их пристать к гавани, так как ветер
был
попутный, то они быстро пристали к гавани. На этих кораблях плыло много римлян,
в том
числе епископ Валентин. Выйдя из засад, варвары овладели всеми кораблями, так
как
никто им не сопротивлялся. Взяв в плен живым епископа, они привели его к Тотиле,
всех
же остальных они перебили и, таща на буксире корабли с грузом, удалились. Тотила
стал
допрашивать священника, стараясь узнать, что ему хотелось, но, признав, что он
говорит
совершенную неправду, отрубил у него обе руки. Такой результат имело все это
дело. В
это время окончилась зима, и с ней закончился одиннадцатый год войны, которую
описал
Прокопий.
16. Римский архиепископ Вигилий, вызванный к императору в Византию, отправился
туда из Сицилии; вследствие этого ему пришлось долгое время провести на этом
острове.
За это время римляне, осажденные в Плаценции, уже давно лишенные всех
необходимых
запасов, прибегли к безбожному питанию, принуждаемые к этому голодом, а именно -
они поедали друг друга. Поэтому они по договору добровольно сдались сами и сдали
город готам. Вот что случилось здесь, да и в Риме, уже осажденном Тотилой, был
полный
недостаток во всем необходимом. Среди римских священнослужителей был некто, но
имени Пелагий, по занимаемому положению дьякон; пробыв долгое время в Византии,
он
стал очень близким другом императора Юстиниана и незадолго перед тем с большими
деньгами прибыл в "Рим. Во время этой осады людям [254], нуждающимся в
продовольствии, он раздал много денег; пользуясь и прежде большой славой среди
италийцев, он, естественно, приобрел еще большую известность за свое
человеколюбие.
Так как римляне терпели невероятные мучения от голода, они умоляют Пелагия пойти
к
Тотиле и добиться от него перемирия на несколько дней с тем, чтобы, если за
время этого
перемирия к ним не придет никакой помощи из Византии, добровольно по договору
сдаться и передать город готам. С таким поручением Пелагий прибыл к Тотиле.
Тотила
встретил его с большим уважением и почетом и первый обратился к нему с такими
словами: "У большинства варварог;, я даже скажу у всех, есть закон уважать
личность
посла; я же лично людей, ведших достойный образ жизни, каким являешься ты,
искони
старался особенно чтить. Но уважение и оскорбление по отношению к послу
выражается
не почтительным выражением лица и не красноречием и важностью речей со стороны
тех, кто их принимает, но правдивостью по отношению к нему или, наоборот, речами
нездоровыми, внутренне извращенными. Исключительное уважение высказывается тому,
кому прямо открываются мысли в правдивых словах, и с этим отпускают ею,
наоборот,
наибольшее оскорбление терпит тот посол, который уходит, услыхав притворные и
обманчивые речи. Во всем, о чем ты будешь просить нас. Пелагий, ты не получишь
от нас
отказа, кроме трех пунктов. И тебе нужно всячески остерегаться касаться их и
стараться
обойти их молчанием, чтобы, оказавшись сам виновным в том, что не получил от нас
согласия на свои просьбы, ради которых ты пришел сюда, ты не возложил бы вины за
это
на нас. Просить о том, что не соответствует настоящему положению дел, по большей
части значит не добиться никакого успеха. Я предупреждаю, чтобы ты не
ходатайствовал
ни за кого из сицилийцев, не говорил ни о римских укреплениях, ни о рабах,
перешедших
па нашу сторону Для готов невозможно ни оказать пощаду кому-либо из сицилийцев,
ни
разрешить остаться этим стенам, ни позволить, чтобы рабы, которые [255] воевали
в
наших рядах, стали снова рабами своих прежних господ. Чтобы не показалось, что
эти
моменты мы выставляем совершенно неосновательно, я тотчас же точно перечислю
тебе
причины такого отношения и тем самым уничтожу всякое подозрение в нашем
легкомыслии. Этот остров Сицилия был с древних времен богат и денежными доходами
и
изобилием пледов, росших там в большом количестве и различных видов, так что их
не
только хватало для живущих там, но и вы, римляне, ввозили их себе оттуда, и этот
ежегодный ввоз был достаточен для вас. Поэтому с самого начала римляне просили
Теодориха не ставить там больших гарнизонов, чтобы не причинить этим ущерба их
свободе или другому их благополучию. При таком положении дел к Сицилии пристал
неприятельский флот и войско, ни количеству людей, ни в другом каком-либо
отношении, не равносильные нам в военном отношении. Увидя этот флот, сицилийцы
не
донесли об этом готам, не заперлись в своих укреплениях, не решились в чем-либо
другом
оказать сопротивление врагам, по со всей готовностью раскрыли ворота городов и
приняли неприятельское войско с распростертыми объятиями, как самые неверные
рабы,
выжидавшие уже давно удобного случая, чтобы бежать из-под власти хозяев и найти
себе
каких-либо новых неизвестных господ. Двигаясь оттуда, как из какою-либо
укрепления,
враги без груда захватили всю остальную Италию и завладели вот этим Римом, ввезя
сюда
из Сицилии такое количество запасов, что их хватило всем римлянам, чтобы
выдержать
годовую осаду. Таковы наши отношения к сицилийцам; невозможно поэтому готам
чувствовать к ним сожаление, так как тяжесть обвинений уничтожает чувство
жалости к
совершившим преступление. Что же касается этих стен, то враги, запершись внутри
их,
решили совершенно не выходить на равнину и не вступать с нами в бой; действуя
хитростями и проволочками, они изо дня в день тянут время, обманывая готов, и
совершенно против всякого человеческого смысла стали господами наших владений.
Чтобы в будущем этого не [256] испытать, нам нужно принять меры. Те, кто один
раз
ошибся и потом опять впал в то же самое тяжелое положение, не приняв во внимание
несчастья, хорошо знакомого им уже по опыту, должны считать, что это не
противодействие судьбы. но что это, конечно, глупость тех, которые попали в
такое
положение. Надо прибавить, что уничтожение стен Рима при несет пользы больше
всего
нам. Ведь в дальнейшем вы побудете подвергаться осаде то со стороны одних, то со
стороны других и не будете лишены возможности пользоваться продовольствием; вы,
таким образом, не будете осаждены нападающими, но те и другие будут подвергаться
опасностям в открытых боях друг с другом, и вы без всякой опасности для себя
будете
наградой для победителя. Что же касается рабов, перешедших на нашу сторону, то о
них я
скажу одно: если бы тех, которые стали в одни ряды с нами против врагов и
получили от
нас обещание, что они никогда не будут возвращены своим прежним господам, мы
решили теперь возвратить вам. то и с вашей стороны мы не будем иметь доверия.
Невозможно и недопустимо, чтобы тот, кто нарушил свое слово в отношении лиц
самого
несчастного положения, мог обнаружить твердость своих убеждений в отношении
коголибо
другого, но со стороны всех, с кем ему придется сталкиваться, он будет
всегда
чувствовать на себе их недоверие за свое предательство, являющееся характерным
признаком его природы".
Так сказал Тотила. Пелагий на это ему ответил: "Сказав вперед, о благороднейший,
что
ты высоко уважаешь лично меня и звание посла, ты поставил меня в положение
самого
презренного человека. Решает нанести оскорбление человеку, расположенному к нему
и
облеченному званием посла, я по крайней мере полагаю, не тот, который хочет бить
его
по щекам или применить к нему другие насмешки и издевательства, но тот, который
вперед уже решает отпустить его от себя без всякого результата. Ведь не для
того, чтобы
получить какую-либо почесть от тех, кто их принимает, люди обычно берут на себя
обязанности посла, но чтобы, добившись чего-либо хорошего [257] для пославших
их, с
этим вернуться. Так что больше пользы, если, подвергшись сначала поношению, всетаки
добиться чего-нибудь из того, ради чего они пришли, чем, наслушавшись весьма
лестных
слов, вернуться, нe выполнив ничего, на что надеялись. Во-первых, я не знаю, о
чем из
всего того, что ты сказал, могу я просить тебя переменить мнение. Зачем своими
просьбами буду я надоедать тому, кто, раньше чем выслушав оправдание, отказал в
своем
согласии? А затем я не могу умолчать, что ты совершенно ясно показал, какую
милость
хочешь ты оказать римлянам, поднявшим против тебя оружие, если ты по отношению к
сицилийцам, никогда не выступавшим против тебя с оружием в руках, решил проявить
такую непримиримую вражду. Поэтому я, оставив намерение умолять тебя, цель
своего
посольства обращу к богу, который воистину на тех, кто презрел просьбы
умоляющих,
всегда обращал свое отмщение".
17. Сказав это, Пелагий удалился. Когда римляне увидали. что он вернулся к ним.
не
добившись ничего, они почувствовали себя в безвыходном положении. С каждым днем
усиливавшийся голод заставлял их делать ужасные поступки. Так как у воинов еще
не
совсем истощились запасы, то они еще держались. Поэтому все римляне, собравшись
вместе, пошли к начальникам императорского войска, Бессу и Конону, и, заливаясь
слезами, со стенаниями сказали следующее: "Мы видим, о вожди, что в данный
момент
мы дошли до такого состояния, что если бы мы решились совершить против вас
какоелибо
безбожное дело, то никто не бросил бы в нас упрека с обвинением в этом.
Непреодолимая сила необходимости уже заключает в себе оправдание Ныне, не имея
возможности защитить себя на деле, мы пришли к вам, чтобы хоть на словах
объяснить
вам свое несчастие и оплакать его. Выслушайте же нас с кротостью, не возмущаясь
дерзостью наших речей, но принимая во внимание силу нашего страдания. Тот, кто
принужден потерять надежду на спасение, в дальнейшем пе может соблюдать приличия
ни в словах своих, ни в действиях.
Считайте, о военачальники, что мы не римляне, не родственны вам по племени, но
живем
и пользуемся одинаковым правлением, что мы сразу не приняли с полной готовностью
императорского войска, не считайте, что с самого начала были вашими врагами, что
мы
подняли против вас оружие, а затем. побежденные в бою, стали в силу закона войны
вашими военнопленными рабами. Так дайте же вашим пленникам пищу нс в
соответствии
с нашими потребностями, по в размерах, достаточных, чтобы остались живы для
того,
чтобы уцелевши, мы в свою очередь могли вам отслужить так, как следует рабам
служить
своим хозяевам. Но если это для вас трудно, хотя бы вы этого и желали, (По
другим
чтениям: "если это для вас не легче или вы этого не желаете делать"). то сочтите
справедливым отпустить нас из-под вашей власти; вы выгадаете в том, что вам не
придется трудиться над нашим погребением. Но если и этот выход не
предоставляется
нам, сочтите нужным убить нас и не лишите. нас достойной кончины и не отнимите у
нас
завидной смерти сладчайшей из всех, но одним этим деянием освободите pимляп от
бесчисленных бедствий". Услыхав это, Бесс и его приближенные сказали, что дать
им
продовольствия они не могут, что убить их было бы противно божеским законам,
однако
отпустить их небезопасно. Они утверждали, что Велизарий и войско из Византии
вот-вот
должно прийти. С такими словами ободрения они их отпустили.
При дальнейшей задержке голод еще более усиливался обращаясь в великое бедствие;
он
заставил прибегнуть к формам пищи странным и противоестественным. Прежде всего
Бесс и Конон, которые стояли во главе римского гарнизона (у них было отложено
много
хлеба в стенах Рима), и солдаты урезая от своего обычного пайка, продавали этот
хлеб
богатым римлянам за большие деньги: цена медимна (около сорока пяти литров) была
семь золотых. Но те, которые в своей домашней жизни не были настолько богаты,
чтобы
иметь средства питаться столь дорогой едой, купив за четвертую [259] часть этой
цены
полный медимн отрубей, питались этим, так как нужда сделала даже это питание
желанным и роскошным. Быка, которого щитоносцы Бесса, выйдя из города, могли
захватить, они продавали римлянам по пятьдесят золотых. У кого падал конь или
случалось что-либо подобное, того считали самым счастливым человеком, потому что
он
мог роскошествовать, питаясь мясом павшего животного. Вся же остальная масса
народа
питалась только крапивой, которой много росло вокруг укреплений повсюду, и в
развалинах и пустырях города. А чтобы эта трава не обжигала им губ и глотки. они
ели ее,
хорошо проваривши. До тех пор пока у римлян были золотые монеты, они, как
сказано,
покупали хлеб и отруби и спасались от голода; когда же у них не стало золота,
они стали
выносить на рынок все движимое имущество и весь свой скарб меняли на ежедневное
питание. В конце концов, когда и солдаты императора уже не имели хлеба, который
бы
они могли продавать римлянам (только у Бесса его оставалось еще немного), все
обратились к крапиве. Так как такое питание было для них недостаточно, а иные и
этим
не могли напитаться досыта, то по большей части они худели телом, цвет кожи
делался
вскоре синим, и они становились совершенно похожими на привидения. Многие из
них,
еще двигавшиеся и на ходу жевавшие крапиву, внезапно умирали и падали на землю.
Они
уже поедали друг у друга экскременты. Многие под давлением голода сами на себя
накладывали руки, так как не могли уже найти ни собак, ни мыши, ни трупа другого
какого-либо животного, которым бы они могли питаться. Был тут некий римлянин,
отец
пятерых детей. Окружив его и хватая его за платье, дети просили у него нищи.
Тогда он,
не издавая ни единого стона и не показывая волнения, но твердо, глубоко скрыв
свое
страдание, велел детям следовать за собой, как будто он собирался дать им есть.
Когда он
пришел на мост Тибра, то повязав себе на лицо гиматий и закрыв им лицо, он
бросился с
моста в воды Тибра на глазах у своих детей и тех римлян, которые там были. В
дальнейшем императорские [260] военачальники, беря и за это деньги, выпустили из
города тех римлян, которые хотели удалиться оттуда. В Риме осталось немного; все
остальные бежали кто куда мог. Многие из них, так как силы их были раньше
подорваны
голодом, во время плавания или двигаясь сухим путем умирали. А многие на пути
были
захвачены неприятелями и уничтожены. Такова была жестокая судьба, до которой
дошел
сенат и римский народ.
18. Когда войско под начальством Иоанна и Исаака прибыло в Эпидамн и соединилось
с
Велизарием, то Иоанн предложил, чтобы все войско, переплыв залив, сухим путем
шло к
Риму, вместе претерпевая все, что выпадет на долю; но Велизарий признал это
невыгодным и указал, что будет больше пользы плыть прямо к местам около Рима.
Если
идти пешим строем, то потратится больше времени и, конечно, встретятся
затруднения.
Он велел, чтобы Иоанн, двигаясь через Калабрию и тамошние племена, прогнал
оттуда
варваров, бывших в очень небольшом количестве, и, подчинив власти императора все
местности, прилегающие к Ионийскому заливу, отправился к Римской области и
соединился гам с ним. В эти же места он имел в виду плыть и сам с остальным
войском.
Он думал, что при тех гяжелых условиях, в которых находятся осажденные римляне,
самое
короткое промедление, естественно, может принести делу непоправимый вред. Если
же
плыть при попутном ветре, то он будет в состоянии пристать к римской гавани уже
на
пятый день, а если идти пешим строем из Дриунта (Гидрунта), то едва ли на
сороковой
день можно добраться до Рима. Дав такие поручения Иоанну, Велизарий двинулся
оттуда
со всем флотом. Встретив сильный ветер, он пристал к Дриунту (Гидрунту). Заметив
это,
готы, которые были заняты осадой здешнего гарнизона, сняв ее, тотчас же
отправились к
городу Брундузию, отстоящему от Дриунта (Гидрунта) на расстоянии двух дней пути;
он
лежал у моря и не имел укреплений. Они полагали, что Велизарий тотчас перейдет
через
пролив в этом месте, и дали знать Тотиле о [261] положении дела в данный момент.
Он
тотчас привел все войско в боевую готовность, как будто собираясь выступить
против
врагов, а готам в Калабрии он велел, насколько у них будет сил, сторожить
проход. Когда
же Велиэарнй, воспользовавшись попутным ветром, отплыл из Дриунта (Гидрунта)
готы,
успокоившись, стали менее бдительны и не так старательно сторожили, оставаясь в
Калабрии, а Тотила, оставшись на месте, еще более тщательно сторожил подходы к
Риму,
чтобы не удалось ввезти туда продовольствия. Он придумал устроить на Тибре
следующее
сооружение. Выбрав место, где река течет наиболее узким руслом, приблизительно
от
города на расстоянии стадий девяносто, он положил через реку очень длинные
балки,
достающие с одного берега до другого, сделав своего рода мост. Выстроив на том и
на
другом берегу две деревянные башни, он поместил в них гарнизон из сильных и
смелых
воинов, чтобы ни на баржах, ни на других судах, идущих снизу, из Порта нельзя
было
пройти в город.
В это время Велизарий пристал к римской гавани и ожидал прибытия войска с
Иоанном.
Между тем Иоанн переправился в Калабрию, причем готы, которые собравшись около
Брундузия, как сказано выше, сидели там без дела, совсем не заметили его
перехода.
Захватив на пуги двух неприятелей, шедших для разведки, одного из них он тотчас
же
убил, другой же, обняв его колени, просил оставить ему жизнь. "Я, - говорил он,
- буду
небесполезен тебе и римскому войску". На вопрос Иоанна чем, в случае если он его
пощадит, он думает когда-либо быть полезным римлянам и ему, этот человек обещал
устроить так, что он нападет на готов тогда, когда они меньше всего этого
ожидают.
Иоанн сказал ему, что он не отказывает ему в его просьбе, но что прежде всего он
должен
показать, где у них пасутся кони. Варвар согласился и на это и пошел вместе с
ними.
Захватив пасущихся коней неприятеля (а этих коней было много и были они хороши),
все,
бывшие пешими в войске Иоанна, сели на них верхом. Затем они во весь опор
бросились
на лагерь неприятелей. Варвары, пораженные [262] внезапным нападением, были
захвачены невооруженными и совершенно неготовыми; многие, забывшие о вся кой
доблести, были здесь уничтожены, и лишь немногие, ус певшие бежать, добрались до
Тотилы. Иоанн, обратившись к калабрийцам с увещаниями и ласковыми речами, всех
их
снова сделал сторонниками императора, обещая, что много xорошего будет им от
императора и от римского войска. Выступив возможно скорее из Брундузия, он
захватил
город по имени Канузий, который расположен в центре Апулии и отстоит от
Брундузия
на пять дней пути к западу по направлению к Риму. На расстоянии двадцати пяти
стадий
от этого Канузия отстоят Канны, где, говорят, в давние времена Ганнибал
начальник
ливийцев, нанес римлянам жестокое поражение.
Тут некий Туллиан, сын Венанция, родом римлянин имевший большую силу среди
бруттиев и луканцев, явившись к Иоанну, обвинял войско императора за совершенные
им.
прежде несправедливости против италийцев; он утверждал что если в будущем они
будут
относиться к населению с известным доброжелательством, то бруттии и луканцы
отдадут
себя в их руки и, вновь подчинившись императору, будут платить подати так же,
как они
это делали и раньше. Не по доброй воле, говорил он, перешли они на сторону
варваров, и
тем более ариан, но главным образом под влиянием, с одно. стороны, насилия
врагов, а с
другой - из-за обид от императорского войска. Когда Иоанн дал ему твердое
обещание,
что в дальнейшем италийцы увидят от них во всем только одно хорошее, Туллиан
стал его
спутником. Благодаря этому воины уже не проявляли никакого недоверия к
италийцам, и
большая часть местечек, лежащих по Ионийскому заливу, стала им дружественной и
подчинилась власти императора.
Когда об этом услыхал Тотила, то он, отобрав триста готов, послал их в Капую. Он
дал
приказ, чтобы они, как только увидят, что войско, шедшее с Иоанном, направилось
к
Риму, следовали за ним, не подавая никакого вида; все остальное будет уже его
заботой.
Вследствие этого Иоанн, испугавшись [263] как бы ему не попасть в какое-либо
окружение врагов, не пошел к Велизарию, а удалился к бруттиям и луканцам. В
числе
готов был некто Рецимунд, муж знатный и прославленный, которого Тотила поставил
во
главе войск, охранявших Бруттии; с ним были готы, несколько римских воинов и
мавританских перебежчиков для того, чтобы охранять пролив Сциллы и тамошний
берег,
так чтобы ни оттуда никто не мог переправиться в Сицилию, ни из Сицилии никто не
мог
беспрепятственно переправиться сюда. На это войско Иоанн па-пал между Рейдом и
Вибоном; нападение было неожиданным, раньше чем пришло какое-либо известие о его
движении; пораженные внезапностью появления, забыв о всякой храбрости, они
тотчас
же обратились в бегство. Они бежали на гору, которая высится здесь, трудно
доступную и
обрывистую. Иоанн преследовал их и, нагнав неприятелей на склоне горы, когда они
еще
не укрепились в трудно проходимых местах, вступил с ними в бой. Римляне бывшие с
готами, и маврусии отчаянно защищались, но Иоанн почти всех их перебил, а
Рецимунд и
остальные готы сдались ему добровольно. Добившись такого успеха, Иоанн оставался
там;
со своей стороны и Велизарий, все время поджидая Иоанна, держался спокойно. Он
упрекал его, что он не рискнул вступить в сражение с теми тремястами готами,
которые
были на охране Капуи, и не попытался проложить себе дороги, хотя имел при себе
отборный по доблести отряд варваров. Но Иоанн, потеряв надежду на возможность
пройти, удалился в Апулию и спокойно стал лагерем в местечке, называемом
Перварием.
19. Боясь за осажденных, как бы вследствие недостатка продовольствия они не
совершили
чего-либо такого, чего уже нельзя будет поправить, Велизарий все время думал,
каким бы
образом ему доставить продовольствие в Рим. Так как у него совершенно не было
сил,
которые в боевом отношении он мог бы считать равносильными врагам, он не мог
решиться на открытое сражение с ними; поэтому он придумал следующее: соединив
между собой и крепко связав два легких и очень [264] широких судна, он воздвиг
на них
деревянную башню, гораздо более высокую, чем те, которые были выстроены
неприятелями на мосту. Ему удалось раньше точно вымерять их, подослав туда
некоторых
из своих спутников, которые, по его указанию, конечно; переводили к варварам под
видом
перебежчиков. Затем он собрал на Тибре двести барж, укрепив их деревянными
стенами и
сделав в них отверстия вроде бойниц, чтобы копнам можно было через них поражать
неприятелей, Погрузив на эти баржи хлеб и другое продовольствие, он посадил на
них
самых воинственных и смелых воинов. Остальное войско он поместил в укрепленных
местах с той и с другой стороны устья Тибра; он велел ему оставаться там, и если
какиелибо
отряды врагов пойдут на Порт, всеми силами отражать их. Велев Исааку
принять
начальство над Портом, он передал ему город, свою жену и все, что там было. При
этом
он ему приказал ни в коем случае не уходить оттуда, даже если бы oii услыхал,
что
Велнзарнй убит врагами, по неизменно сторожить это место для того, чтобы, если с
ним
произойдет что-либо неблагоприятное, он имел бы место куда бежать и где
спастись.
Ведь другого укрепления в этой местности в них не было, но все и повсюду было
враждебно им, Сам Велизарий, взойдя на одну из этих барж, стал во главе этого
похода is
велел тащить те суда, на которых он выстроил башню. Над башней oii поместил
маленькую лодочку, наполнив ее смолой, серой, резиновым соком и всем другим, что
дает
наиболее быструю н сильную пишу огню. По другому берегу реки, который ведет из
Порта в Рим правой стороной, шел дта поддержки отряд пехоты. Кроме того, послав
накануне к Бессу, он велел ему с наступлением дня, выйдя с большим войском из
города,
держать в тревоге лагерь врагов. Не раз уже Белизарий посылал ему и раньше такие
приказы. Но Бесс ни раньше, ни в этом сражении не пожелал выполнить данное
приказание. У него одного осталось еше немного хлеба, так как из всего тою
хлеба,
который раньше еще прислали в Рим начальники Сицилии с тем, чтобы его хватило
для
[265] всего войска и всего народа, Бесс народу дал очень мало, а большую часть
его под
благовидным предлогом сохранения для войска oн спрятал; его-то он и продавал
сенаторам за большие деньги и поэтому меньше всего хотел, чтобы была снята
осада.
Велизарий и римский флот плыли с великим трудом, так как им препятствовало
противное течение. Готы нигде не выходили против них, но спокойно оставались в
своих
укрепленных лагерях. Когда римляне были уже близко от моста и встретились с
отрядом
врагов, которые с того и другого берега были поставлены для охраны железной
цепи,
которую незадолго перед этим Тотила тут протянул, с одного берега Тибра до
другого,
чтобы врагам была отрезана всякая возможность легко подойти к мосту. Римляне
одних
перестреляли, других обратили в бегство, и, сняв цепь, быстро двинулись к мосту.
Когда
они со всей поспешностью подошли к нему, началось настоящее дело, и варвары
защищались с башен очень смело и упорно. С другой стороны, из их укрепленных
лагерей
вышли варвары и бегом бросились к мосту. Тогда Велизарий приказал подвинуть
суда, па
которых у него была выстроена башня, возможно ближе к одной из неприятельских
башен, находившейся у самой дороги, ведшей в Порт, и возвышавшейся над водой,
поджечь челнок и бросить его сверху на неприятельскую башню. Римляне так и
сделали.
Упав на башню, челнок тотчас зажег ее и с ней сгорели и все готы, которых там
было
приблизительно двести человек. С ними сгорел и их начальник Осдас, самый храбрый
и
воинственный из готов. Ободрившиеся римляне, поражая все сильнее и сильнее
шедших
из лагерей на помощь варваров, стали их уже гнать. Варвары, пораженные всем
случившимся, повернули тыл и устремились в бегство, кто как мог. Римляне уже
стояли у
самого моста и собирались его тотчас разрушить, двигаться дальше и доставить в
Рим
хлеб, так как никто им уже не противостоял. Но так как судьбе не было угодно,
чтобы это
так [266] совершилось, то по воле какого-то злого демона произошел вот какой
несчастный случай, (Буквально: "каверза", "штука".) который погубил все дело.
Когда дела в войске находились в том положении, как я описал, некая молва об
удаче
римлян дошла до Порта, сообщая, что Велизарий победил, что цепь снята, причем
погибли бывшие тут варвары и все прочее, как мной рассказано выше. Услыхав все
это,
Исаак никак не мог остаться спокойным, но ему страшно захотелось принять участие
в
этой славе. И презрев приказы Велизария, он со всей поспешностью двинулся на ту
сторону реки. (Некоторые рукописи прибавляют: "там, где находится Остия"). Из
тех
воинов, которых там оставил Велизарий, он взял с собой сто всадников и с ними
двинулся
на укрепленный лагерь, которым командовал Родерих, человек опытный в военном
деле.
Напав неожиданно на находящихся там варваров, он разбил их и некоторых из них, в
тем
числе и Родериха, выехавшего против него сделал небоеспособными. Готы, тотчас же
бросив лагерь, удалились, подозревая, что отряд врагов под начальством Иоанна
идет
следом зa ним, обманывая врагов, чтобы иметь возможность захватить их, как это
потом и
оказалось. Бывшие с Исааком, войдя и неприятельский лагерь, стали грабить
серебро,
которое там было, и остальные богатства. Внезапно вернувшиеся готы многих из
своих
противников убили, немногих оставшихся целыми вместе с Исааком взяли живыми.
Всадники, прискакавшие к Велизарию, сообщают ему, что Исаак находится во власти
врагов. Пораженный тем, что он услыхал, и не расспросив, каким образом Исаак
взят в
плен, но полагая, что Порт и жена погибли, что все их дело погибло, зная, что
нет другого
укрепления, куда бы могли спастись те, которые бежали, он потерял всякую
возможность
соображать, чего раньше с ним никогда не бывало. Поэтому он со всей
стремительностью
повел войска назад, чтобы напасть на врагов, находящихся еще, как он думал, в
беспорядке, и чтобы всякими способами сохранить себе это место. Так, ничего не
сделав,
[267] римское войско и удалилось оттуда. Прибыв в Порт, Велизарии узнал о
безумном
поступке Исаака и понял, что нечего ему было так сильно беспокоиться. Тяжко
страдая от
такого противодействия судьбы, он сильно захворал. Его охватила горячка и долгое
время
сильно мучила его, так что жизнь его была в опасности. Два дня спустя Родериху
суждено
было умереть от полученной раны; Тотила, крайне огорченный этим несчастьем,
велел
казнить Исаака.
20. Бесс, продавая хлеб все дороже и дороже, богател; эти цены диктовала ему
нужда
голодающих. И весь, погрузившись в эти заботы о продаже, он больше не обращал
внимания ни на охрану стен, ни на другие меры предосторожности; солдатам, при
желании, можно было бездельничать, лишь очень немногие несли сторожевую службу
по
стенам и при этом крайне небрежно. Те, кому приходилось стоять на карауле, имели
полную возможность спать, так как над ними не было начальника, который обращал
бы
на это внимание. Не было людей, которые, обходя кругом все укрепления, как это
обыкновенно делается, считали бы нужным наблюдать, что делают сторожа. Кроме
того,
никто из горожан не мог вместе с ними нести сторожевую службу: их вообще
осталось
здесь мало, как я сказал раньше (гл. 17 § 23 сл.), да и оставшиеся очень
страдали от
голода.
И вот четверо исавров, несшие караул у Азинарийских ворот, выбрав тот момент
ночи,
когда бывшие с ними предались сну, а на них была возложена обязанность сторожить
эту
часть стены, спустили сверху стены веревку, которая доходила до земли, и,
держась за нее
обеими руками, оказались на той стороне укреплений и, прибыв к Тотиле,
предложили
ему принять в город его и войско готов: они утверждали, что могут это сделать
без
всякого труда. Тотила обещал оказать им великие милости, если они сдержат свои
слова,
и сделать их владельцами огромных богатств; вместе с ними он послал двоих, чтобы
они
осмотрели то место, о котором эти люди говорили, что оно даст готам легкий
доступ в
город. Когда [268] они подошли к стене, то, схватившись за веревки, поднялись на
укрепления, причем никто их не окликнул, никто даже не заметил, что они делают.
Когда
все это так и произошло, исавры стали показывать варварам, что при их желании
войти в
город им ничего не помешает, а если они хотят вернуться назад, то им
предоставляется
для этого полная возможность, так как никто не стоит у них на пути; велев все
это
передать Тотиле, они отпустили их. Когда Тотила все это услыхал, он обрадовался
этому
известию, но даже и в этом случае, питая некоторое недоверие к исаврам, он не
счел
возможным полагаться па них. Несколько дней спустя эти люди опять пришли к нему,
предлагая приступить к делу. Он с ними послал двух других с тем, чтобы и они все
точно
высмотрели и донесли ему. Вернувшись к нему, и эти сообщили ему то же, что и
первые.
В это время большой отряд римских воинов, посланных для разведки, недалеко от
города
встретил по дороге десятерых готов. Они взяли их в плен и тотчас же привели к
Бессу. Он
стал допрашивать варваров, что замышляет Тотила? Готы сказали, что он надеется,
что
какие-то исавры сдадут ему город и что слух об этом распространился среди многих
варваров. Услыхав такое заявление, Бесс и Конон сочли все это пустяком и не
придали
ему никакого значения. Наконец, исавры в третий раз явились к Тотиле, побуждая
его
приступить к делу. Он послал с ними еще раз других лиц и кого-то из близких
родственников, которые вернувшись и доложив ему все, побудили его приступить к
делу.
Как только наступила ночь, вооружив тихо все войско, Тотила повел его к
Азинарийским
воротам. Он велел четырем готам, наиболее выдающимся по храбрости и силе, вместе
с
исаврами подняться по веревкам на верх стены в тот момент ночи, когда на долю
этих
исавров выпало нести караул на этой части стены, так как остальные в свою
очередь
отправились спать. Когда готы оказались внутри укреплений, они спустились к
Азинарийским воротам, не встречая никакого противодействия, и топорами разрубили
деревянный запор, [269] который обыкновенно вкладывался в углубления в стене с
той и
другой стороны и этим запирал ворота, а также и все железные запоры, вкладывая
куда
ключи, сторожа всегда могут запирать ворота и по желанию отпирать. Раскрыв таким
образом ворота, как и желали, они без всякого труда впустили в город Тотилу и
все войско
готов (17 декабря 546 г.). Тотила, отведя войско в одно место, не позволил ему
расходиться в разные стороны; он все еще боялся, нет ли какой-нибудь засады со
стороны
врагов. Когда в городе поднялись смятение и шум, большинство римских солдат, кто
как
мог, бежало через другие ворота вместе со своими начальниками, немногие из них с
остальными римлянами бежали в храмы. Из патрициев Деций и Василий с некоторыми
другими (у них были еще кони) смогли бежать с Бессом. {704} Максим же, Олибрий,
Орест бежали в храм апостола Петра. Из простого народа во всем городе осталось
около
пятисот человек, которые с трудом скрылись по храмам. Из остальных же одни уже
раньше ушли из города и разошлись по другим странам, другие, как мною сказано
раньше,
погибли от голода (гл. 17, § 9). Хотя Тотиле ночью многие сообщали, что Бесс и
все
неприятели бежали, но он, говоря, что они сообщают ему приятные вещи, все же не
позволял преследовать их: "Что, - говорил он, - может для человека быть
приятнее, как
не то, когда враги бегут?"
Когда наступил день и уже нельзя было подозревать какую-либо засаду, Тотила
отправился в храм апостола Петра с тем, чтобы там помолиться, готы же избивали
тех,
кто попадался им навстречу. Было убито таким образом двадцать шесть солдат и
шестьдесят человек из народа. Когда Тотила прибыл в храм, перед ним предстал
Пелагий,
держа в руках священное для христиан евангелие и всячески умоляя его, сказал:
"Пощади
своих людей, о владыка!" Тотила же с насмешкой и высокомерием ответил ему: "Что
же,
Пелагий, ты теперь пришел, чтобы умолять меня?" "Да, - сказал Пелагий, - когда
бог
повелел, чтобы я был твоим рабом. Но хотя бы рабов своих, владыка, пощади в
дальнейшем". Тотила выполнил [270] его просьбу и запретил в дальнейшем готам
убивать
кого бы то ни было из римлян. Из ценностей он велел самое дорогое отобрать для
себя,
все же остальное позволил грабить, как они хотят. Много богатства нашел он в
домах
патрициев, но особенно много в логове Бесса; этот проклятый демон бессовестно
собрал
для Тотилы груды золота за хлеб, эту цену голода. Таким образом пришлось
остальным
римлянам и римским сенаторам, а наряду с ними также и Рустициане, бывшей жене
покойного Боэция и дочери Симмаха, которая всегда раздавала свои богатства
нуждающимся, жить одетыми в рубище рабов или крестьян и вымаливать у врагов
хлеба
или чего другого, что нужно для человека. Ходя из дома в дом и стучась в двери,
они
просили подаяния, не считая это для себя позором. Готы настойчиво требовали
казни
Рустицианы, обвиняя ее в том, что подкупив деньгами начальников римскою войска,
она
разрушала статуи Теодориха, мстя этим за убийство отца своего Симмаха и своего
мужа
Боэция. Но Тотила не позволил причинить ей зла; как ее, так и остальных он
охранял от
оскорблений, хотя готы очень хотели сделать их своими наложницами. Поэтому ни
одной
из них не пришлось испытать физического насилия, ни мужней жене, ни девушке. ни
вдове; за это Тотила получил великую славу выдержанности.
21. На следующий день, созвав всех готов на собрание, Тотила сказал следующее:
"Я
пригласил вас сюда, мои сотоварищи по оружию, не для того, чтобы произнести
перед
вами речь с какими-либо новыми увещеваниями и советами, неизвестными вам, но
чтобы
сказать вам то, что я лично не раз говорил вам, что вы охотно выслушивали и что
принесло нам великие блага. Не отнеситесь же поэтому к настоящему моему
увещеванию,
как к ничего не стоящему. Не может получиться пресыщения от слов, ведущих к
благополучию, если даже кому покажется, что он тяготится многословием: ведь не
стоит
отказываться от блага, проистекающего из них. Я утверждаю, что еще недавно,
когда у нас
было двести тысяч собранных вместе воинственных бойцов, когда были у нас
огромные
богатства [271], было такое изобилие оружия и коней, какого только можно было
пожелать, было большое количество разумнейших старейшин (а это для воюющих
является вещью крайне полезной), имея все это, мы были побеждены семью тысячами
греков, потеряли власть и все остальное позорнейшим образом. Теперь же нам,
доведенным до ничтожного числа, голым и жалким и неопытным во всем, удалось
победить врагов, которых было больше двадцати тысяч. Говоря кратко, вот все, что
было.
А причину всего что случилось, я вам, хоть вы это и сами знаете, сейчас укажу:
дело в
том, что прежде готы, меньше всех других людей обращавшие внимание па
справедливость, и по отношению друг к другу и по отношению к своим подданным,
римлянам, совершали много безбожного: вполне естественно, что бог, разгневанный
этим, вместе с нашими врагами пошел на них войною. И поэтому-то мы, и числом, и
доблестью, и всем остальным военным снаряжением намного превосходившие своих
противников, все же были побеждены некоей таинственной и менее всего постижимой
силой. Итак, сохранить добытые блага зависит от вас самих, если, конечно, вы
сохраните
свою справедливость. Если же вы этому измените и станете другими, то и со
стороны
бога тотчас все станет вам враждебным. Ведь на войне он помогает не какому-либо
определенному роду людей, не природным качествам того или другого племени, но
тем,
кто больше других чтит слово справедливости. Для него нет никакого труда
полученные
вами блага перенести на других. Для человека в мыслях должно быть только одно:
"да не
совершит он неправды"; для бога же все является возможным и совершимым. Поэтому
утверждаю, что вам следует всячески придерживаться справедливости и по отношению
друг к другу и по отношению к своим подданным. А это значит то же, что сказать -
сохранить навсегда счастливую жизнь".
Вот что сказал Тотила готам. Затем, созвав римских сенаторов, он упрекал их и
наговорил
им много обидных слов за то, что они, несмотря на то, что действительно видели
много
[272] хорошего от Теодориха и Аталариха, всегда привлекались ими к исполнению
всех
важнейших должностей к участию в государственном управлении; награждались
великими богатствами, все же враждебно относились по своему неразумию к своим
благодетелям, готам, на собственное несчастие решились на отпадение, чего они
никогда
не должны были делать, и призвали греков на свою родину, внезапно став своими же
собственными предателями. Он стал их спрашивать, какое зло они когда-либо
испытали
от готов? Затем он заставлял их сказать, что хорошего видели они от императора
Юстиниана ? Он сам перечислял по порядку все: право занимать почти все высшие
должности он у них отнял, так называемым логофетам дал над ними право телесного
наказания, требуя у них отчетов за все то управление, которое им было поручено
при
готах; наконец, всеми правдами и неправдами их заставляли платить грекам
государственные налоги во время войны, ничуть не меньшие, чем во время мира. В
своей
речи он упомянул еще о многом другом, в чем свойственно раздраженному владыке
упрекать своих порабощенных слуг. Наконец, показав им Геродиана и продавших ему
город исавров, он сказал:
"Вы, выросшие и воспитавшиеся вместе с готами, до этого дня не хотели нам дать
даже
самого пустого места, эти же впустили нас в самый Рим и Сполецию. Поэтому вы
будете
на положении рабов, эти же, будучи друзьями готов, естественно, став им
близкими,
будут в дальнейшем нести те должности. которые вы несли прежде". Слушая это,
патриции хранили молчание. Только Пелагий не переставал умолять Тотилу за людей,
павших с высоты и находящихся в бедствиях, пока он. обещав оказать им
милосердие, не
отпустил их.
Затем он послал Пелагия и одного из римских риторов но имени Феодора, послами к
императору Юстиниану, связав их самыми страшными клятвами, что они будут
действовать в его пользу и будут стараться возможно скорее вернуться в Италию.
Он
поручил им всеми силами добиваться мира у императора, чтобы он не был принужден,
уничтожив до основания [273] весь Рим и погубив всех сенаторов, перевести войну
в
Иллирию. Он написал и письмо императору Юстиниану. Ведь император уже слыхал о
том, что произошло в Италии. Когда пришли к нему послы от Тотилы, они сообщили
ему,
что поручил им Тотила, и вручили ему письмо. Оно гласило следующее: "Что
произошло
в городе Риме, так как я думаю ты все знаешь, я решил обойти молчанием. А чего
ради я
отправил к тебе этих послов, ты сейчас узнаешь. Мы просим тебя извлечь из этого
мира
для себя все самое лучшее и нам дать то же. Памятником и примером этого мы имеем
договор между Анастасием и Теодорихом, которые царствовали не так уж давно и все
время своего царствования наполнили миром и благополучием. Если бы ты пожелал
сделать то же самое, то, конечно, ты был бы для меня отцом и имел бы в нас на
все
остальное время союзников, против кого бы ни пожелал". Когда император Юстиниан
ознакомился с доставленными ему письмами и выслушал все речи послов, он тотчас
же
отослал их назад, ответив им только одно, а равно написав и Тотиле, что
полномочным
предводителем в этой войне является Велизарий, поэтому он имеет право обо всем
этом
договариваться с Тотилой, как он найдет нужным.
22. В по время как эти послы отправляются в Византию и потом назад в Италию, вот
что
произошло в области луканов. Собрав местных крестьян, Туллиан сторожил дорогу в
эту
страну, где она сужалась, с тем чтобы враги не могли войти в Луканскую область и
причинить ей разорение. Вместе с ним сторожили триста антов, которых еще раньше
оставил тут Иоанн по просьбе Туллиана; эти варвары лучше всех других умели
сражаться в
гористых и трудных местах. Когда об этом узнал Тотила, он решил, что посылать
готов на
это дело бесполезно, но собрав толпу крестьян и прислав к ним нескольких готов,
он
велел им всеми силами попытаться взять теснины. Когда они столкнулись друг с
другом,
между ними произошел сильный бой; анты благодаря своей доблести, так как к тому
же
им благоприятствовала гористая местность, вместе [274] с крестьянами Туллиана
обратили врагов в бегство, произведя большое избиение. Узнав об этом, Тотила
решил
разрушить Рим до основания и, оставив тут большую часть войска, с остальной идти
против Иоанна и луканцев. Во многих местах он разрушил стены укреплений, так что
эти
разрушения составляли почти третью часть. Он собирался сжечь самые красивые и
самые
знаменитые здания и сделать Рим пастбищем для овец. Но узнав об этом, Велизарий
отправил к нему послов с письмами. Явившись к Тотиле, они сказали ради чего
пришли к
нему, и вручили ему письмо. Содержание его было таково:
"Насколько создавать новые украшения города есть дело и особенность людей
разумных и
понимающих общественную жизнь, настолько уничтожать существующее свойственно
людям глупым и не стыдящимся на позднейшее время оставить эти приметные знаки
своей дикой природы. Из всех городов, которые находятся под солнцем, Рим по
единогласному признанию всех является самым большим и самым замечательным. Он
создался не доблестными силами одного человека и не мощь короткого времени
довела
его до такой величины к красоты: целый ряд царей и императоров, целые большие
союзы
и совместный труд выдающихся людей, долгий ряд лет и наличие неисчислимых
богатств,
все, что есть только замечательного на земле, - все это собрали они сюда и
особенно
людей опытных в искусстве и строительстве. Таким образом, создавая мало-помалу
этот
чудесный город, который ты видишь, они оставили потомкам памятники доблести всех
поколений. Так что всякое насилие, совершенное против них, будет считаться
великим
преступлением против людей всех веков, и правильно; это ведь лишит прежние
поколения памяти об их доблести, а тех, кто будет после них, радости созерцания
этих
творений. При таком положении дел твердо знай следующее. Неизбежно должно
произойти одно из двух: или ты будешь побежден императором в этой войне, или,
если
это случится, ты одолеешь. Так вот, если ты победишь, то, разрушив Рим, ты
уничтожишь,
любезнейший, не чье-либо чужое [275], а свое собственное достояние; сохранив
его, ты
обогатишься богатством, естественно, из всех самым прекраснейшим. Если же тебе
суждена более тяжкая судьба, то, сохранив невредимым Рим, ты сохранишь себе со
стороны победителя великую признательность; если же ты его погубишь, не будет
уже
смысла говорить о милосердии. Прибавь, что от этого дела тебе не будет никакой
пользы.
А затем среди всех людей сохранится за тобой слава, достойная твоего дела: она
готова
произнести свое решение над тобой и в ту и в другую сторону. Каковы бывают дела
правителей, такое по необходимости им присваивается и имя". Вот что написал
Велизарий. Тотила не раз прочитал это письмо и с вниманием изучил все его
наставление. Он понял его справедливость и уже больше ничего не делал во вред
Риму.
Сообщив Велизарию свое решение, он тотчас отпустил послов. Оставив большую часть
войска недалеко от Рима, он поместил его в лагерь, стадиях в ста двадцати к
западу, в
местечке Алгедоне, и велел ему спокойно там оставаться; это он сделал для того,
чтобы
не дать возможности Велизарию и его войскам двинуться куда-либо из Порта. Сам же
он
с остальным войском двинулся против Иоанна и луканцев. Из римлян он держал при
себе
сенаторов, всех же остальных с женами и детьми он отослал в кампанские
местности, в
Риме же он не оставил ни одного человека, сделав его совершенно безлюдным.
Узнав, что Тотила идет на него, Иоанн не счел возможным оставаться в Апулии, он
быстро двинулся к Дриунту (Гидрунту). Из патрициев те, которые были отправлены в
Кампанию, послав в Луканию некоторых доверенных людей, согласно желанию Тотилы,
велели своим крестьянам не принимать участия в том, что там делается, и
возделывать
поля, как они привыкли. Они объявили, что за это им будут все блага от хозяев
(Другое
чтение (у Диндорфа): "что они снова станут их хозяевами".). Тогда они ушли из
римского войска и спокойно сидели на своих полях. Туллиан бежал, а триста антов
решили удалиться к Иоанну. Таким образом, все места по [276] Ионийскому заливу,
кроме Дриунта (Гидрунта), опять оказались во власти готов и Тотилы. Варвары
осмелели
и разбившись на маленькие отряды кругом обходили все эти места. Узнав об этом,
Иоанн
послал на них многих из своих воинов. Напав неожиданно на врагов, они многих из
них
убили. Испугавшись этого, Тотила собрал всех бывших с ним вместе и оставался
спокойным, став лагерем у горы Гарганы, находящейся посредине Апулии, в бывшем
укрепленном лагере Ганнибала, вождя ливийцев.
23. В это время один из тех, кто вместе с Кононом бежали из Рима, когда город
был взят,
по имени Мартиниан, родом из Византии, придя к Велизарию, просил у него
разрешения
отправиться тайно под видом перебежчика, к врагам, обещая, что он сделает много
хорошего для римлян. Когда Велизарий дал ему на это согласие, он ушел к готам.
Увидав
его, Тотила очень обрадовался. Он и слыхал, и сам часто видел, что молодой
человек
отличается удивительным искусством в единоборстве. В числе пленных была его жена
и
двое детей. Жену и одного ребенка Тотила тотчас отдал ему, второго же оставил в
качестве заложника и вместе с несколькими другими отправил его в Сполеций. Когда
Геродиан сдался и готы взяли Сполеций, все укрепления города они снесли до
самого
основания; здание для травли зверей, которое обычно называют амфитеатром,
находящееся перед городом, тщательно заложив все входы, они заняли гарнизоном из
готов и римских перебежчиков с тем, чтобы они охраняли здешние места. Придя в
Сполеций и привлекши на свою сторону человек пятнадцать воинов, Мартиниан стал
убеждать их совершить какой-нибудь славный подвиг против варваров и таким
образом
вернуться в римский лагерь. Послав нескольких своих доверенных лиц также и к
начальнику гарнизона в Перузии, он велел ему возможно скорее послать свое войско
к
Сполецию, открыв ему весь свой замысел. Начальником в Перузии был в это время
гунн
Одолган, так как Киприан, как мною рассказано выше (гл. 12, 20), одним из своих
телохранителей был предательски [277] убит. Он сейчас же двинулся войском к
Сполецию. Когда Мартиниан заметил, что это войско находится близко, то вместе с
пятнадцатью воинами [столько их он смог привлечь на свою сторону] он внезапно
убивает начальника гарнизона и, раскрыв ворота, принимает всех римлян в
укрепленное
место. Они избивают большинство врагов, а некоторых; взятых живыми, отводят к
Велизарию.
Немного времени спустя у Велизария явилась мысль отправиться в Рим и самому
посмотреть, до какого разрушения он дошел. Отобрав тысячу воинов, он пошел туда.
Тогда какой-то римлянин, бросившись бегом к врагам, которые стояли лагерем в
Алгедоне, объявил им, что явилось войско Велизария. Варвары устроили засаду
недалеко
от Рима и. когда увидали близко от себя Велизария и его воинов, выскочили из
засады и
набросились на них. Произошел упорный бой, но со своей обычной доблестью римляне
обратили в бегство неприятеля я, убив очень многих, тотчас ушли в Порт. Вот что
там
происходило тогда.
В Калабрии есть приморский город, по имени Тарент, отстоящий от Дриунта
(Гидрунта)
приблизительно на два дня пути по дороге, которая ведет и Фуриям и к Регию. По
приглашению тарентинцев туда прибыл Иоанн с небольшим отрядом, оставив остальных
в
Дриунте (Гидрунте) в качестве сторожевого отряда. Увидя, что город очень велик,
но
совершенно не укреплен, он решил, что охранять его весь он никоим образом не
может.
Но он заметил, что в северной части города вокруг очень узкого места с двух
сторон море
образует залив, который для тарентинцев является гаванью, и что перешеек,
занимающий
середину между заливами, в ширину имеет не меньше двадцати стадий. Тогда Иоанн
придумал следующее, Отрезав от остального города часть, образующую этот
перешеек, он
укрепил его стеной, идущей от одного берега моря до другого, и перед укреплением
вырыл глубокий ров. Сюда он собрал не только одних тарентинцев, но и всех тех,
которые
жили в этой местности, и оставил им, таким [278] образом, значительный гарнизон.
Благодаря этому все калабрийцы, оказавшись в безопасности, решились отделиться
от
готов. Вот как шли дела здесь. Тотила, взяв в области луканов очень сильное
укрепление,
находящееся недалеко от границ Калабрии, которое римляне называют Ахеронтидою, и
поста вив там гарнизон не менее чем из четырехсот человек, сам с другим войском
двинулся на Равенну, оставив несколько небольших отрядов варваров в местностях
Кампании, на которых было возложено поручение сторожить римлян, бывших там из
числа римских сенаторов.
24. Тут у Велизария явился смелый план, акт прозорливой мудрости, который
сначала
показался безумным для тех, которые в первый раз услыхали о нем и увидали
приготовления к его осуществлению; в результате это оказалось делом высокой
доблести
и имело чрезвычайно важное значение. Оставив несколько немногочисленных отрядов
воинов для охраны Порта, сам он с остальным войском двинулся в Рим, всеми силами
стремясь опять завладеть им, Так как он в короткое время не был в состоянии
вновь
выстроить то, что из укреплений разрушил Тотила, то он сделал следующее. Камни,
которые были поблизости, он свез вместе и навалил одни на другие в беспорядке,
без
всякой внутренней связи; ведь у него не бьшо под рукой ни извести, ни чего-либо
подобного; но для того, чтобы придать всему этому вид крепкого сооружения, он с
внешней стороны набил большое количество кольев. Там оставались еще и глубокие
рвы
вокруг всех стен, которые он вырыл раньше, как это мною было рассказано в
предшествующих книгах. После того как все войско с большим рвением проработало
над
этим в продолжение двадцати пяти дней, оно таким образом заделало все места в
стенах,
которые были разрушены. Из римлян, которые жили по окружным местам, многие
собрались сюда, как руководимые желанием жить в Риме, так и потому, что, страдая
до
сих нор от недостатка в продовольствии, они нашли там большие запасы, которые
[279]
сумел сделать Велизарий, доставив в город по реке очень много судов, наполненных
всем
необходимым.
Когда Тотила услыхал об этом, то тотчас же поднявшись всем войском, он пошел на
Велизария и на Рим. Велизарий к этому времени еще не сумел приделать ворот к
укреплениям; их все уничтожил Тотила, и Велизарий в виду недостатка в мастерах
не
успел их сделать. Когда войско варваров подошло близко, то они провели ночь,
став
лагерем на берегу реки Тибр, а на следующий день, с восходом солнца, охваченные
воодушевлением, с большим шумом двинулись к стене. Выбрав самых храбрых и
воинственных, Велизарий поставил их у ворот, а остальным велел отражать
наступление
врагов сверху, со стен. Таким образом, произошел упорный бой. Вначале варвары
надеялись, что возьмут город при первом же натиске, одним, можно сказать,
криком;
когда же все оказалось наоборот и римляне защищались мужественно, то охваченные
гневом, готы стали напирать на неприятелей: самый гнев толкал их на смелые
действия,
превышавшие их силы. Римляне, вопреки всякому ожиданию, твердо выдерживали их
нападение, так как самая опасность естественно внушала им решимость. В конце
концов
произошло огромное избиение варваров, поражаемых сверху; и та и другая сторона
были
охвачены утомлением от продолжительной и тяжкой битвы, которая, начавшись рано
утром, закончилась только к ночи. После этого варвары, уйдя в свой лагерь,
провели там
ночь, залечивая полученные раны, из римлян же одни несли караул на укреплениях,
другие же, наиболее выдающиеся но своей храбрости, посменно сторожили ворота,
положив перед собой много триболов (капканов), чтобы враги не могли напасть на
них
неожиданно. Эти триболы были следующего вида - Соединив края четырех
остроконечных кольев, по возможности одинаковой длины, их со всех сторон делают
в
виде прямоугольного треугольника и разбрасывают повсюду по земле. Таким образом,
три кола очень крепко лежат на земле, а один, поднимаясь кверху, является всегда
помехой и для людей [280] и для коней. Если кто-либо покатит такой трибол, то
кол,
торчащий кверху, ложится на землю, а другой, вместо него поднявшись кверху,
мешает
двигаться. Такого-то вида эти триболы. Так каждая сторона проводила ночь после
битвы.
На следующий день Тотила вновь со всем войском решил сделать нападение на стены
Рима, римляне же защищались так же, как было указано раньше. Оказавшись
победителями в этом столкновении, они осмелились выйти против врагов за стены.
Варвары стали уступать; некоторые из римлян в пылу преследования оказались
далеко от
стен. Варвары собирались окружить их, чтобы не дать им возможности вернуться в
город.
Но Велизарий - он уже заметил, что делается, - послав большой отряд из числа
окружавших его, смог спасти этих людей. Так отбитые и на этот раз от стен Рима,
варвары
удалились, потеряв многих храбрейших убитыми, а многих уведя к себе в лагерь
ранеными. Там они оставались несколько дней спокойно, залечивая свои раны,
приводя в
порядок оружие (у них уже много было попорчено) и заготовляя другое. Через много
дней
они опять двинулись, собираясь штурмовать стены, Римляне вышли им навстречу и
вступили в рукопашный бой. Знаменосец Тотилы, получив смертельную рану, упал с
коня
и уронил знамя. Те римляне, которые сражались в первых рядах, бросились, чтобы
унести
знамя и труп знаменосца. Но наиболее храбрые из варваров успели схватить знамя
и,
отрубив у убитого левую руку, унесли с собой - Дело в том, что убитый носил на
этой
руке очень ценный золотой браслет, варвары совсем не хотели, чтобы их враги
хвалились
им; конечно, для варваров было бы позором такое дело. Таким образом, войско
варваров
беспорядочно стало отступать, римляне же сняли доспехи с тела знаменосца и,
преследуя
усиленно врагов, многих убили, сами же возвратились в город, не понеся ни
малейшего
урона.
Наиболее влиятельные из готов, придя к Тотиле, поносили его и резко упрекали его
за
непредусмотрительность и за то, что взяв Рим, он не разрушил его до основания
так,
чтобы [281] врагам нельзя было уже никогда его захватить. Они обвиняли его в
том, что
он не удержал Рим в своей власти, и сделанное ими с большим трудом и потерей
времени
погублено им ни за что. Ведь людям уже так свойственно свои суждения ставить в
зависимость от результатов поступков и дел, и мысли свои пускать но течению
счастья, с
изменением его делая внезапные перемены и в своих оценках. Поэтому-то готы, пока
счастье покровительствовало предприятиям Тотилы, благоговели перед ним как перед
богом, называя его непобедимым и неодолимым, когда он приказывал частично
разрушать стены взятых городов; когда же его постигла неудача, как сейчас
сказано, они
не считали недостойным для себя поносить его, забыв то, что недавно еще говорили
о
нем, и без всякого колебания говоря противоположное. Но при всех подобных
обстоятельствах невозможно, чтобы всегда были в них виновны люди, так как в силу
своей природы им свойственно ошибаться и грешить. Сняв осаду, Тотила и варвары
отправились к городу Тибуру, разрушив почти все мосты на Тибре, чтобы римляне не
могли легко на них нападать. Один только мост, называвшийся Мульвийским, они
никак
не могли разрушить, так как oн был очень близко от города. Они решили из всех
сил
стараться восстановить укрепление Тибура, так как прежде они его разрушили.
Сложив
сюда все свои богатства, они держались спокойно. Теперь Велизарий с гораздо
большей
безопасностью мог приделать со всех сторон ворота к укреплению Рима и, сделав на
них
железные запоры, вновь послал от них ключи императору. Между тем кончилась зима,
а с
ней кончился и двенадцатый год войны (546-547), которую описал Прокопий.
25. Намного раньше Тотила послал войско против Перузии, с тем чтобы готы, став
лагерем вокруг укреплений города, бдительно и со всей тщательностью осаждали
находящихся там римлян. Так как стало заметно, что у осажденных уже не хватает
продовольствия, то отправленные туда люди стали просить Тотилу явиться к ним со
всем
войском, думая что
чившись понимать, что в жизни ничего не остается неизменным. Если же некая
счастливая судьба позволила вам на поле брани обрести эту силу, то для вас будет
полезнее с почтением относиться к ней, чем отзываться с неуважением и резкостью,
чтобы, лишившись ее милостей, вам не пришлось переучиваться и в другой раз более
почтительно к ней относиться Разве не кажется несовместимым с каким бы то ни
было
благоразумием, получив не так давно много великих благодеяний, а сейчас,
потерпев
столь незначительную неудачу, стать рабами своего нетерпения и сомнения. Ведь
это не
что иное, как отрицать и не признавать себя за людей. Ведь никогда не терпеть
неудач
свойственно одному только богу. Поэтому я полагаю, что вам следует, откинув
такие
мысли, со всем рвением идти против врагов в Перузии. Если вы сможете их
захватить,
вновь вернется к вам счастье в ваших предприятиях. Ведь то, что уже произошло,
сама
вечность не может сделать чтобы оно не было сделанным; но если для потерпевших
неудачу вновь появляется возможность счастливого выполнения дела, то
сглаживается
память о понесенных несчастьях. Завоевание же Перузии для вас не представит
никаких
трудностей. Киприан, который был начальником находящихся там римлян, волей
судьбы
и благодаря вашей предусмотрительности устранен, и уже не существует; вся их
толпа,
безначальная и нуждающаяся в самом необходимом, менее всего может проявить
доблесть. И с тыла нам никто не может причинить вреда: ведь из-за этого я решил
уничтожить все мосты, чтобы нам не потерпеть поражения от неожиданного
нападения.
Велизарий и Иоанн относятся друг к другу с подозрением и недоброжелательством,
что
можно видеть из всего, что произошло. Их мысли, друг другу враждебные, уличаются
их
же собственными действиями. Ведь до этого времени они не могли объединить свои
силы. У каждого висит на шее и поднимает его на дыбы друг против друга взаимное,
недоверие. Раз оно закралось в их души, то необходимо будут жить там и зависть и
вражда. А раз между ними установились такие отношения, то [285] им невозможно
чтолибо
сделать, что по ходу дел они сделать должны бы". Сказав это, Тотила повел
войско к
Перузии. Прибыв туда, они стали лагерем около самых укреплений, окружили их и
приступили к осаде.
26. В то время, когда происходили эти события, у Иоанна, безрезультатно
осаждавшего
крепость Ахеронтиду, явилась дерзкая мысль, которая принесла спасение римскому
сенату, а ему принесла великую, сверхъестественную славу. Услыхав, что Тотила и
войско
готов ушло осаждать стены Рима, он, отобрав цвет конницы, самых прославленных
храбростью всадников, никому не сказав ни слова, двинулся в Кампанию, не
останавливаясь ни днем, ни ночью. Здесь Тотила уходя, оставил римских сенаторов.
У
Иоанна была цель - внезапным нападением похитить и спасти из рук врагов членов
римского сената, так как тамошние города были все без укреплений. В это же время
случилось, что Тотила, боясь, как это и произошло на самом деле, как бы кто-либо
из
неприятелей, сделав нападение, не захватил пленников, отправил в Кампанию конное
войско. Когда они дошли до города Минтурны, им показалось лучшим остаться там и
спокойно дать отдохнуть и выправиться коням (во время этого пути им пришлось
встретиться с большими трудностями и утомлением), нескольких же человек послать
в
Капую, чтобы осмотреть места, находящиеся вокруг нее. Да и расстояние, думали
они,
между ними не больше трехсот стадий. Они послали для этой разведки четыреста
человек, у которых лошади были еще крепкими, и сами они не были очень утомлены.
Случайно произошло, что в тот же день, в одно и то же время в Капую вошли и
войско,
бывшее с Иоанном, и эти четыреста всадников варваров, хотя ни те, ни другие
раньше не
слыхали друг о друге. Внезапно завязалась ожесточенная битва: они сразу вступили
в
рукопашный бой. Победа осталась за римлянами, и они тотчас же убили большинство
неприятелей. Немногие из варваров смогли бежать и примчались во весь опор в
Минтурну. Увидя их покрытыми кровью (у некоторых в теле еще торчали стрелы и
[286]
копья, а иные не могли сказать ни слова, ни рассказать о постигшей их неудаче,
но были
лишь охвачены стремлением бежать и всем своим видом обличали страх), остальные
всадники готов, тотчас вскочив на своих коней, бежали вместе с ними. Прибыв к
Тотиле,
они объявили, что врагов пришло несметное число; ясно, что этим сообщением они
стремились прикрыть стыд своего бегства. Были тут и римские солдаты, не меньше
семидесяти, из числа тех, которые прежде перешли на сторону готов; они уже
раньше
были в Кампании и теперь решили примкнуть к Иоанну. Сенаторов Иоанн нашел здесь
мало, но жен их почти всех. По взятии Рима большинство мужчин бежало вместе с
солдатами и прибыло в Порт, а всех женщин взяли в плен. Однако Клементин,
патриций,
бежал в какой-то из находящихся там храмов, ни в коем случае нe желая следовать
за
римским войском, так как сдав Тотиле и готам укрепление, которое находились
рядом с
Неаполем. естественно боялся гнева императора; Орест же, римский консул,
находясь
близко от этих мест, вследствие недостатка коней против своей воли остался
здесь. Таким
образом, pимских сенаторов вместе с присоединившимися семьюдесятью воинами Иоанн
тотчас отправил в Сицилию.
Услыхав об этом, Тотила был в большой печали и реишил отомстить Иоанну за это
дело.
Он двинул против него большую часть войска, оставив лишь часть под Перузией ради
несения сторожевой службы. Иоанн с бывшими при нем войсками в числе тысячи
человек
стоял лагерем в Лукании; послав предварительно вперед разведчиков, которые,
исследуя
все пути, сторожили, как бы не явилось против них неприятельское войско с
враждебными целями. Имея это в виду. уверенный, что войско Иоанна не может
сидеть в
лагере, не имея своих разведчиков, Тотила, оставив в стороне обычные дороги,
двинулся
на них через высокие и обрывистые горы. которых там много; этого никто не мог бы
даже
предположить, так как эти горы считаются неприступными. Поставленные здесь на
страже воины, посланные Иоанном, заметив, [287] что войско неприятелей находится
около этих мест, ничего не разузнав об этом как следует, но, как всегда бывает,
испугавшись, бросились в римский лагерь. Случилось, что варваров захватила тут
ночь.
Тотила, охваченный сильным гневом, а не руководясь предусмотрительным планом,
пожал здесь плоды своего неразумия. Он имел с собой войско, в десять раз
превосходившее численностью врагов. Ясно, что для войска более сильного выгоднее
сражаться открыто днем. Поэтому он должен был бы идти против врагов на рассвете,
чтобы в темноте они не могли скрыться, чего он должен был больше всего
остерегаться:
ведь он мог, как на охоте, обложив облавой всех врагов, тотчас же взять их
живыми. Но
он, уступая порыву своего гнева, в непроглядную ночь двинулся на врага. Никто из
войска
Иоанна и не думал о сильном сопротивлении, так как многие еще спали, но тем не
менее
готы не могли захватить многих; большинство из римлян, вскочив, так как было еще
темно, смогло скрыться. Оказавшись за лагерем, они бегом бросились на горы,
которых
много было поблизости. В их числе был сам Иоанн и Аруф, предводитель эрулов. Из
римлян погибло приблизительно сто человек. С Иоанном был некто, по имени
Гилакий,
родом армянин, начальник небольшого отряда армян. Этот Гилакий не говорил погречески,
не знал никакого другого языка - ни латинского. ни готского - а умел
говорить только по-армянски. Несколько готов, встретившись с ним, стали
спрашивать,
кто он такой? Они не хотели убивать каждого попадающегося им на пути, боясь, как
бы в
такой ночной схватке, что и естественно, им не пришлось бы губить друг друга. Он
ничего
другого им ответить не мог, кроме того, что он военачальник Гилакий. Он смог
запомнить название высокой должности, которую он получил от императора,
вследствие
частого ее повторения. Поняв из этого, что он является врагом, варвары взяли его
в плен
живым, но немного позднее убили его (По-гречески буквально стоит: "вывели в
расход".). Иоанн же и Аруф [288] со всем своим войском бежали без оглядки и,
таким
образом достигли Дриунта (Гидрунта). Готы, разграбив римский лагерь, удалились.
27. Таково было положение дел в Италии. Император Юстиниан решил послать другое
войско против готоь и Тотилы, побуждаемый к этому письмами Велизария: в них
Велизарий постоянно настаивал на этом, указывая на необходимость сделать это.
Прежде
всего он послал Пакурия, сына Перания, к Сергия, племянника Соломона {705} , с
небольшим отрядом. Прибыв в Италию, они сейчас же соединились с другим войском.
Затем он посылает Вера с тремястами эрулов и Варазу, родом армянина, с
восемьюстами
армянами; затем он велел идти в Италию Валериану, начальнику войск в Армении,
сняв
его оттуда с бывшими при нем копьеносцами и щитоносцами, численностью более
тысячи человек. Вер первым пристал к Дриунту (Гидрунту) и, оставив там корабли,
не
захотел оставаться там, где был лагерь Иоанна, но с теми всадниками, которые
были у
него, двинулся вперед. Это был человек легкомысленный, постоянно страдающий
запоями, и поэтому проявлявший всегда в пьяном виде необдуманную храбрость. Он
подошел со своими войсками близко к Брундузию и, став лагерем, остановился там
Узнав
об этом Тотила сказал: "что-нибудь одно из двух: или Вер располагает большими
силами,
или охвачен большим безумием. Двинемся же сейчас возможно скорее на него, чтобы
или
испытать и разузнать его силы, или дать ему почувствовать результат его
безумия", С
этими словами Тотила, взяв большое войско, двинулся против него Эрулы, увидя
приближавшихся уже. неприятелей, бежали, в находящийся поблизости лес. Враги,
окружив их, убили из них более двухсот человек: они собирались захватать и
самого Вера
и оставшихся римских воинов, скрывавшихся в зарослях акакта. но по воле какой-то
судьбы им, сверх ожидания, удалось спастись. Дело в том, что неожиданно к этому
берегу
пристали корабли, на которых плыл Вараза со своими армянам;. Когда это увидал
Тотила,
то предполагая, что прибыло [289] войско врагов большее, чем оно было на самом
деле,
снялся с места и тотчас же удалился отсюда; уцелевшие же войска Вера радостно
бегом
бросились к кораблям. Вараза. решил не плыть уже дальше, но пристал с ними у
Таректа,
куда немного позже прибыл и Иоанн, сын Виталиана, со всем своим войском. Так
устроились здесь все.
Велизарию император написал, что он посылает ему большое войско, с которым ему
нужно соединиться в Калабрии и вместе идти на врагов. И Валериан, уже подойдя
очень
близко к берегам Ионийского залива, полагал, то данный момент является
неблагоприятным для переправы. Так как время было около зимнего солнцеповорота..
то
заготовить продовольствие для воинов и корм для лошадей он не считал возможным.
Послав Иоанну триста человек из тех, кто шел с ним, он определенно обещал, что
перезимовав тут, он с наступлением весны явится и сам Что касается Велизария;
то,
получив письма императора, он отобрал себе девятьсот человек, славящихся
храбростью,
семьсот всадников к двести пехотинцев, всех остальных оставил охранять эту
область,
поставив над ними начальником Конона: сам же тотчас отплыл в Сицилию. Оттуда он
вышел в открытое море, намереваясь пристать к Тарентинской гавани, имея слева
местечко, так называемое Сцилей: это название ему дано потому, что как говорят
поэты,
тут родился Сцилла; но это название дано не потому, что тут обитало
звероподобное
женское существо, но потому, что в этом проливе и прежде к в мое время водилось
много
"скилаков" (дельфинов), которых и теперь еще называют "морскими собаками".
Название предметов вначале всегда дается по сходству, молва же, перенося нх
другим
людям, создает вследствие неведения истинного смысла другие, нс-правильные
представления. И в дальнейшем время становится могучим творцом таких сказаний, а
свидетелями тех событий, которые никогда не происходили, берет себе поэтов, в
силу,
конечно, права свободною творчества в их искусстве. Так издревле местные жители
называли один из мысов острова [290] Керкиры, который обращен к востоку, "КиносКефале"
("собачья голова"), а другие на этом основании пожелали создать легенду,
в
которой были люди с собачьими головами. Еще и у писидов иные называют некоторые
племена "ликокранитами" ("волчьими головами") не потому, чтобы они имели волчьи
головы, но потому, что гора, находящаяся v них, называется "Ликокрана" ("Голова
волка"). Но пусть все это каждый представляет себе, как ему хочется, пусть
соответственно с этим он и рассказывает. Я возвращаюсь к тому, от чего я отошел
в этом
экскурсе.
28. Велизарий всячески спешил идти прямо в Тарент. Морской берег в этих местах
имеет
вид серпа луны; там, гае берег уходит вглубь, море глубоко вдается в материк,
как в какойлибо
большой залив. Все расстояние по этому берегу равняется тысяче стадий. С
той и с
другой стороны, у того места, где воды моря вливаются в этот залив, лежат два
города:
один, обращенный к западу - Кретон, другой - к востоку Тарент. По середине
береговой
линии лежит город Фурия. Так как бушевал ужасный ураган и сильные порывы ветра
вызывали большое волнение, которое никак не давало кораблям плыть дальше, то
Велизарий пристал к кротонской гавани. Так как он не нашел там ни укреплений, ни
мест, откуда бы он мог достать воинам продовольствие, то сам он с женой и
пехотинцами
остался тут, чтобы иметь возможность отсюда послать за войском Иоанна и привести
все
в порядок; всадникам же он велел идти вперед и стать лагерем у входов в эту
область,
поставив над ними начальниками иберийца Фазу и своего телохранителя - копьеносца
Барбатиона. Он думал, что им будет легче всего в этом случае достать
продовольствие
себе и своим коням, а в узком проходе естественно они будут в состоянии отразить
неприятелей. Луканские горы тянутся до пределов Бруттиев и, сходясь друг с
другом в
узком месте, образуют два очень узких прохода, из которых одни называется на
латинском языке "Камнем крови", а второй местные жители решили назвать Лабулой.
Там у берега есть [291] Русциана, гавань Фуриев. Немного выше к северу, стадиях
приблизительно в шестидесяти, древние римляне воздвигли очень сильное
укрепление.
Захватив его много раньше, Иоанн поставил в нем значительный гарнизон.
Воины Велизария, идя туда, встретились с войском врагов, которых послал Тотила с
тем,
чтобы они попытались взять укрепление. Вступив с ними тотчас в рукопашный бой,
они,
благодаря своей доблести, без всякого труда обратили их в бегство, хотя по
численности
уступали противнику, и убили из них более двухсот. Остальные бежали и, прибыв к
Тотиле, передали ему все, что случилось. Римляне же, оставшись там, стали
лагерем; но
так как они были без своего главного начальника и к тому же одержали победу, то
они не
принимали никаких мер предосторожности. Отдыхая ночью, они не собирались вместе
и
не стерегли узкие проходы, сидя около теснин; проявляя небрежность, они
предавались
сну, рассеявшись возможно дальше друг от друга; днем же, разыскивая
продовольствие,
они расходились в разные стороны, не послав никого вперед на разведку и не
позаботившись ни о чем другом ради своей безопасности. Когда Тотила узнал обо
всем
этом, то выбрав из всего войска около трех тысяч всадников, двинулся на
неприятелей.
Внезапно напав на них, не выстроенных в боевой порядок, а просто блуждающих
всюду,
как сказано выше, он поразил их ужасом и привел всех в беспорядок. Тут Фазис, он
находился в своей палатке поблизости, бросившись навстречу неприятелям, проявил
подвиги, достойные своей доблести, и помог некоторым из своих бежать, сам же со
всеми, которые его окружали, погиб. Это причинило римлянам великую печаль, так
как
на них, как на людей исключительной доблести, все возлагали большие надежды. Те,
которые сумели бежать, спаслись кто как мог. Барбацион, копьеносец Велизария, с
двумя
другими, поспешно убегая, явился в Кротон и сообщил о случившемся несчастии,
сказав,
что он думает, что варвары немедленно явятся сюда. Услыхав об этом, Велизарий
был в
большой печали. Он решил сесть [292] на корабли: пользуясь благоприятным ветром,
он
со всем своим войском в тог же день пристал к Мессане в Сицилии, которая от
Кротона
отстоит на семьсот стадий и лежит как раз напротив Региума.
29. Приблизительно в это время войско славян, перейдя реку Петр, произвело
ужасающее,
опустошение всей Иллирии; вплоть до Эпидамна, убивая и обращая в рабство всех
попадавшихся навстречу, не разбирая пола и возраста и грабя ценности. Даже
многие
укрепления, бывшие тут и в прежнее гремя казавшиеся сильными, так как их никто
не
защищал, слвянам удалось взять; они разбрелись по всем окрестным местам,
свободно
производя опустошения. Начальники Иллирии с пятнадцатитысячным войском следовали
за ними, но подойти к неприятелям близко они нигде не решались. Тогда к Византии
и в
других местах происходили частые и очень сильные к необычные землетрясения в
зимнюю пору, преимущественно ночью. Живущие в этих местах были в великом страхе,
предполагая, что они будут засыпаны, однако им нс пришлось испытать ничего
дурного. В
то же время и река Нил, поднявшись свыше, восемнадцати локтей, наводнила и
оросила
весь Египет. Когда в верхней Фиваиде вода стала спадать и уходить в свои берега
в
установленное время, ока позволила живущим там сеять и заниматься другими
сельскохозяйственными работали, как обычно, В нижних же частях страны вода как
покрыла поверхность земли, так и не уходила, причиняя крайние бедствия, и
держалась
все время посева, чего прежде не случалось никогда. Немного времени спустя
местами
вода, вошедшая было в свое русло, вновь разлилась Поэтому погнили все семена,
которые
за это время были посеяны. Люди в виду необычности такого несчастья были в
большом
затруднении, а из животных многие вследствие недостатка корма погибли.
Тогда же было поймано и то морское чудовище, - кит - которое византийцы называли
Порфирием. Это чудовище больше пятидесяти лет мучило Византию и прилегающие к
[293] ней местности; правда, оно делало это с большими иной раз перерывами. Это
чудовище потопило много судов, моряков со многих кораблей своим стремительным
нападением оно заставляло теряться и разгоняло их очень далеко. Император
Юстиниан
очень хотел поймать это чудовище, но никак не мог сделать это. Как удалось
изловить его
теперь, сейчас расскажу. Случилось, что море было совершенно гладкое и спокойное
и у
устья Эвксинского Понта плавала очень большая стая дельфинов. Внезапно увидя
чудовище, они рассыпались кто куда мог; большинство кинулось к устью реки
Сагарис.
Поймав некоторых из них, чудовище тотчас же их проглотило. Но затем под влиянием
то
ли голода, то ли жажды борьбы оно продолжало их преследовать, пока незаметно не
подплыло близко к берегу. Напав здесь на глубокий ил, сно стало биться и
всячески
двигаться, чтобы возможно скорее уплыть отсюда, но никак не могло сдвинуться с
отмели, и еще сильнее засасывалось илом и грязью. Когда слух об этом прошел по
всем
окрестностям, все бегом бросились сюда, поражая его непрерывно всякого рода
топорами, не только его убили, но и вытащили крепкими веревками на берег.
Положив
его на телеги, они нашли, что длиной оно приблизительно локтей тридцать, шириной
десять. Разрезав и разделив его на части, некоторые сейчас же съели свою долю,
другие
же решили доставшуюся им часть засолить. Когда византийцы приняли в соображение
бывшие землетрясения и то, что случилось на Ниле, и узнали о поимке морского
чудовища, тотчас стали предсказывать, что произойдет нечто, именно то, чего
каждому
хотелось. Не находя выхода из настоящих трудностей, люди любят говорить о
чудесах,
относящихся к будущему, и а тягостях текущих бедствий находить указания без
всякого
основания на будущее. Я предоставляю заниматься этими гаданиями и толкованиями
чудес другим, а сам я только вот что знаю: задержка воды в Ниле на этой земле
была в
данный момент причиной больших несчастий, и с гибелью морского чудища получилось
освобождение от многих бедствий. Иные [294] говорят, что то чудище, которое было
поймано, не то, о котором я упоминал, но другое. Я же возвращаюсь к тому, or
чего я
сделал отступление в своем рассказе.
Совершив все то, что мною было указано выше, и узнав, что римляне, стоящие
гарнизоном
в Русциане, начинают чувствовать недостаток в съестных припасах, Тотила думал,
что он
сможет взять их очень скоро, если они не будут в состоянии откуда бы ни было
ввозить
себе продовольствие; он стал лагерем от них возможно ближе и держался здесь,
упорно
ведя осаду. Так пришла к концу зима и с ней кончился тринадцатый год (547-548)
войны,
которую описал Прокопий.
30. Император Юстиниан послал в Сицилию на кораблях не менее двух тысяч пехоты и
велел Валериану без всякого промедления идти к Велизарию. Отплыв, он пристал к
Дриунту (Гидрунту), где нашел и Велизария с женой. К этому времени Антонина,
жена
Велизария, отправилась в Византию, чтобы просить императрицу дать для этой войны
больше сил и снабжения. Но императрица Феодора, захворав, скончалась 28 июня,
процарствовав двадцать один год и три месяца. {706} В это время римляне,
осажденные в
крепости Русцианы, страдавшие от недостатка питания, вступили в переговоры с
врагами
и согласились сдать им укрепление приблизительно в середине лета, если за это
время
никто не придет к ним на помощь, с тем чтобы лично воспользоваться
безопасностью. В
гарнизоне было много знатных италийцев, в том числе Деоферон, брат Туллиана, из
Римского войска триста иллирийских всадников, которых Иоанну удалось здесь
поместить, поставив начальниками над ними Халазара - копьеносца, родом
массагета,
исключительно хорошо знающего военное дело, и фракийца Гудилу; были здесь и сто
человек пехоты, посланных Велизарием для охраны этого гарнизона. В то же время
те
солдаты, которые Велизарием были оставлены в Риме для охраны, убили своего
начальника Конона, возведя на него обвинение в торговле хлебом и другими
продуктами в
ущерб войску. Затем они отправили к императору послами [295] некоторых
священников,
твердо заявив, что если император не простит им этой вины и к определенному
сроку не
заплатит по ведомостям денег, которые им задолжало казначейство, то они без
всякого
промедления перейдут на сторону Тотилы и готов. Император исполнил их просьбу.
Между тем Велизарий вызвал к себе в Дриунт (Гидрунт) Иоанна и вместе с
Валерианом и
другими предводителями собрал большой флот и тотчас же с поспешностью поплыл к
Русциане, стараясь всячески помочь осажденным. Когда с высоты осажденные в
крепости
увидали этот флот, у них вновь воскресли надежды, и они решили не сдаваться
неприятелям, хотя уже подходил назначенный ими день. Но во время этого похода
поднялась ужасная буря, и, кроме того, весь этот берег не имел никаких гаваней;
поэтому
все корабли были разбросаны далеко друг от друга, так что им пришлось здесь
бесполезно
потратить много времени. Собравшись в гавани Кротона, они вновь отплывают к
Русциане. Когда варвары увидали флот, они вскочили на коней и вытянулись вдоль
всего
берега, имея намерение помешать неприятелям организовать высадку. Тотила
поставил их
в большом числе на берегу против корабельных носов, причем одни из них были
вооружены копьями, другие стояли с натянутыми луками. Увидя это, римляне
испугались
и никак не решались подойти близко к берегу, но, поставив недалеко корабли на
якорь,
они ничего не предпринимали; потом, отказавшись от высадки, они повернули назад
и,
отплыв в открытое море, вновь пристали к кротонской гавани. На общем совете им
показалось наилучшим, чтобы Велизарий отправился в Рим и там все устроил
возможно
лучше и ввез туда продовольствие, а Иоанн и Валериан, высадив людей с кораблей и
посадив их на коней, отправились сухим путем в Пиценскую область с тем, чтобы
внести
замешательство в ряды тех врагов, которые осаждали там городки. Они надеялись,
что
таким образом они заставят Тотилу снять осаду и двинуться против них. Иоанн так
и
сделал со своей тысячей всадников. Валериан же, испугавшись опасности [296],
переплыл
на кораблях по Ионийскому заливу и поплыл прямо в Анхону. Он думал, что таким
путем
он с полной безопасностью прибудет в Пиценскую область и соединится с Иоанном.
Но
Тотила не захотел даже при этих условиях снять осаду, он остался и сам продолжал
ее, а
из всего войска выбрал две тысячи всадников и послал их в Пиценскую область, для
того,
чтобы они соединились с бывшими там варварами и отражали Иоанна и Валериана.
Осажденные в русцианской крепости ввиду полного отсутствия продовольствия и не
имея
никакой надежды на помощь со стороны римлян, отправили к Тотиле послами
копьеносца Гудилу и италийца Деоферонта, прося сохранить им жизнь и простить
содеянное. Тотила заявил им, что он не накажет никого, кроме Халазара,
нарушившего
прежний договор, на всех же других он не распространит этого обвинения. На этих
условиях он принял сдачу крепости. Халазару же он отрубил обе руки и его половые
органы, а затем казнил его. Из воинов тем, которые пожелали остаться, он
разрешил
сохранить свое имущество с тем, чтобы и в будущем они несли военную службу на
одинаковых и равных правах с готами; так он обыкновенно поступал и с другими
пленными, взятыми им в других укреплениях. Тем же, хоторые совершенно не хотели
оставаться, он разрешил удалиться куда они хотят, но с пустыми руками, не желая,
чтобы
кто-либо из них служил у него против своей воли. И вот восемьдесят человек из
римского
войска, оставив все свое достояние, ушли в Кротон, другие же, сохранив свое
имущество,
остались у Тотилы. Имущество у всех италийцев он отобрал, но оставил им жизнь.
Тем
временем жена Велизария, Антонина, прибыв в Византию после смерти императрицы,
просила императора, чтобы он отозвал сюда ее мужа. Она очень легко добилась
этого. К
этому побуждала императора Юстиниана и война с персами, тяжелым гнетом лежавшая
на нем.
31. В это время некоторыми лицами замышлялся заговор на императора Юстиниана.
Как
они дошли до такого замысла [297] и как он у них провалился, так что они не
могли
выполнить своего намерения, я сейчас расскажу. Когда Артабан низложил тирана
Гоптариса, как я об этом уже рассказал в предыдущих книгах (IV [II], 28, § 29),
у него
вспыхнула необычайная страсть к племяннице императора, Прейекте, которая была
уже
помолвлена с ним; он во что бы то ни стало хотел взять ее себе в жены. Этого
очень
желала и она сама, руководимая в этом не любовью к этому человеку, а в
благодарность за
то, что он отомстил за убийство ее мужа Ареобинда, спас, похитив ее, когда она
была
пленницей и вот-вот должна была против воли разделить ложе с тираном Гонтарисом.
Так как оба они пришли к такому решению, то Артабан послал к императору
Прейекту, а
сам, хотя был назначен начальником всей Ливии, надоедал императору просьбами,
придумывая всякие неосновательные мотивы, чтобы быть вызванным а Византию. К
этому побуждала его надежда на брак, рисовались ему и многие другие блага,
проистекающие отсюда, между прочим возможность в дальнейшем быть в близком кругу
императрицы. Люди, добившиеся нежданно-негаданно благополучия, не могут на этом
успокоиться и, стремясь все дальше в своих надеждах заходят так далеко, что в
конце
концов лишаются не по заслугам полученного ими благополучия. Однако император
исполнил его просьбу. Он вызвал Лртабана в Византию, назначив другого правителем
Ливии, как мной это и рассказано (IV [II], 28, § 45). Когда Артабан появился в
Византии,
то народ, восхищенный его подвигами, всячески высказывал ему свое расположение.
Он
был высок ростом и красив, по характеру приветливый и немногословный. Император
оказал ему исключительные почести. Он назначил его начальником войск, стоящих в
Византии, и командиром федератов (союзных отрядов), и в знак почета записал его
в
число консулов. Но женить его на Прейекте он никак не мог, так как у Артабана
раньше
была жена, единоплеменная с ним и бывшая за ним замужем еще с детских лет. Давно
уже
он отверг ее на основании одной из тех причин, которые выставляются обычно
[298],
когда жена становится чужой мужу. Пока положение Артабана было не блестящим, она
сидела дома, ничего не предпринимая, но молча перенося свое положение. Когда же
Артабан прославился своими подвигами и был возвеличен судьбой, женщина не могла
уже переносить своего униженного положения и отправилась в Византию. Она явилась
молящей к императрице и просила вновь вернуть ей мужа. Привыкшая протягивать
руку
помощи женщинам, находящимся в несчастном положении, императрица решила, что
Артабан должен обязательно жить с ней, против всякого его желания, а на Прейекте
женился Иоанн, сын Помпея и внук Гипания. Такого несчастья Артабан не мог
спокойно
перенести, он рассвирепел и стал говорить, что уже приходится жалеть о своих
подвигах,
если ему, оказавшему столько услуг римлянам, не позволяют жениться с обоюдного
согласия на той, которая была уже ему просватана, а заставляют жить с той,
которая для
него является самой неприятной из всех; а ведь это обычно особенно мучит душу
человека. Поэтому вполне естественно, что тотчас же после смерти императрицы он
вновь с большим удовольствием отослал от себя свою жену. Был у императора
племянник
Герман; у него был брат Боранд. Этот Боранд недавно умер, оставив большую часть
состояния брату и его детям. Так как у него была жена и единственная дочь,
император
приказал девушке столько получить из его состояния, сколько велит закон. Этим
император хотел защитить интересы девушки, но это больше всего уязвило Германа.
32. Таковы были отношения у императора с Артабаном и Германом. Был в Византии
некто, именем Арсак, родом армянин, потомок Арсакидов, близкий по родству с
Артабаном. Незадолго до этого он был уличен в том, что замышлял предательство и
государственный переворот, т.е. был уличен в измене, так как в интересах
персидского
царя Хозрова хотел у римлян произвести восстание. Император не причинил ему
ничего
плохого; он только велел его слегка высечь и провезти по всему городу на
верблюде, но не
изувечил его тела, не отнял [299] у него богатств и даже не наказал изгнанием.
Но
обиженный даже таким наказанием, Арсак стал строить козни против Юстиниана и
политического строя. Когда он увидал, что с ним считает себя обиженным и
Артабан, он
стал его еще сильнее подстрекать, как своего родственника, и, опутывая этого
человека
хитрыми словами, делал его все более и более враждебным императору; он, не
переставая,
говорил ему это и днем и ночью и упрекал в несвоевременной храбрости и
благородстве.
Он постоянно повторял ему, что при чужих тяжелых обстоятельствах, не касавшихся
лично его, он выказал себя решительным, что он был тем самым, кто низложил
тирана, и
без возражений взялся убить своею собственной рукой Гонтираса, бывшего его
другом и
сотрапезником. А теперь он присмирел и так робко сидит здесь, в то время как его
родина
замучена непрерывными наборами и военными постоями, истощена чрезвычайными
поборами, отец его казнен под предлогом невыполнения договоров и соглашения, вся
его
родня порабощена и рассеяна по всей Римской империи. И при таких-то
обстоятельствах
Артабан довольствуется тем, что он -начальник римских войск и носит пустой титул
римского консула: "И ты, - сказал он, - будучи мне родственником, ни в чем не
сочувствуешь мне, претерпевшему ужасное унижение; я же, дорогой мой, очень
сожалею
о твоей судьбе с этими двумя женами, из которых одной ты не по заслугам лишен, а
с
другой по принуждению должен жить. Поэтому никто, конечно, у кого есть хоть
капля
разума, не должен отказываться от участия в убийстве Юстиниана под предлогом
трусости или какого-либо страха: ведь он постоянно без всякой охраны сидит до
поздней
ночи, толкуя с допотопными старцами из духовенства, переворачивая со всем
рвением
книги христианского учения. А кроме того, - продолжал он, - никто из
родственников
Юстиниана не пойдет против тебя. Самый могущественный из них - Герман, как я
думаю, очень охотно примет участие в этом деле вместе с тобою, а равно и его
дети; они
еще юноши, и телом и душою готовы напасть на него [300] и пылают против него
гневом.
Я питаю надежду, что они и сами схватятся за это дело. Они чувствуют себя
обиженными
им настолько, как никто из нас, ни из других армян". Такими словами Арсак
околдовывал
Артабана. Когда он увидал, что Артабан сдается, он повел дело против другою
персаармянина,
по имени Ханаранга. Этот Ханаранг был юноша красивый с виду, но
легкомысленный, с чисто детским умом.
Когда таким образом Арсак сделал его и Артабана участниками своих планов и
получил
их согласие, он оставил их, говоря, что он хочет сделать в этом деле Германа и
его
сыновей своими единомышленниками. Старшим из сыновей Германа был Юстин, юноша
с первым пушком бороды, очень энергичный и быстрый на всякое дело; незадолго
перед
тем он получил консульское кресло. Придя к нему, Арсак стал говорить, что хочет
по
секрету побеседовать с ним, встретившись в каком-нибудь храме. Когда они оба
оказались
в храме, Арсак прежде всего потребовал от Юстина, чтобы тот клятвенно ему обещал
никому, кроме отца, не открывать тех речей, которые оп услышит. Когда тот дал
требуемую клятву, он стал упрекать юношу что он, будучи ближайшим родственником
императора, спокойно смотрит, как главные должности по управлению государством
не
по заслугам и не по положению занимают люди низкого звания из рыночной толпы, а
он.
будучи таким, что ему следовало бы вершить делами, не обращает внимания на то,
что
всего этого лишен не только он сам, но и его отец, человек высочайшего
достоинства и
при этом брат Юстиниана, и что они являются лишь частными людьми. Ведь вышло же,
что и состояние его дяди не перешло к нему; насколько это зависело от воли
Боранда, он
был назначен наследником этого богатства, а затем неправильно был его лишен
императором. И естественно, что ими еще больше будут пренебрегать, когда из
Италии
вернется Велизарий. Говорят, что он уже находится посредине Иллирии. Такими
словами
Арсак побуждал юношу к заговору на жизнь императора, открыв ему, что у него было
уже
договорено относительно [301] этого дела с Артабаном и Ханарангом. Услыхав это,
Юстин пришел в страшное замешательство, голова у него пошла, кругом, и он заявил
Арсаку, что ни он, ни отец его Герман этого делать никак не могут.
Арсак сообщил о своей неудаче Артабану, а Юстин передал весь свои разговор
своему
отцу. Поделившись в свою очередь этими сведениями с Марцеллом, начальником
дворцовой стражи, он спрашивал у него по этому делу совета, будет ли полезно,
если они
донесут об этом императору? Этот Марцелл был человеком суровым по характеру,
крайне
молчаливым; он ничего не делал из-за денег, не любил ни смешных слов, ни смешных
представлений; не чувствовал расположения к распущенному времяпрепровождению;
вел
он всегда жизнь суровую и чуждую удовольствий; до мелочности был предан
справедливости и страстно любил правду. Он не позволил тогда говорить с
императором.
"Неудобно, - сказал он, - чтобы ты был доносчиком. Если бы ты пожелал о чем-либо
тайно беседовать с императором, то сторонники Артабана сейчас же будут думать,
что ты
сделал донос об этом деле, а если Арсак сумеет бежать и скрыться, то обвинение
останется недоказанным. Я лично, не проверив дела совершенно точно. не привык ни
сам
верить ему, ни докладывать с нем императору. Поэтому я хочу об этом деле или
услыхать
своими собственными ушами, или чтобы кто-либо из моих близких по уговору с вами
совершенно ясно слышал от кого-либо, кто будет говорить об этих делах". Услыхав
это,
Герман, велел своему сыну Юстину сделать так, чтобы поручение Марцелла было
выполнено. Но с Арсаком по этому делу Юстин говорить никак не мог, так как он
наотрез, как сказано, ему отказал. Тогда он спросил Ханаранга, приходил ли
недавно к
нему Арсак с известным предложением, будто бы, по согласованию с Артабаном?
"Лично
я, - сказал он, - никогда не решился бы доверить какую-нибудь тайну подобному
человеку. Но если бы ты сам захотел поговорить со мной по этому делу, то,
посоветовавшись вместе, может быть, мы могли бы сделать [302] какое-либо
прекрасное
дело". Посоветовавшись об этом с Артабаном, Ханаранг все рассказал Юстину, что
раньше ему сказал Арсак.
Когда Юстин обещал, что и сам он это выполнит и постарается привлечь отца к
согласию
с ним, то Герман решил пригласить Ханаранга на беседу к себе; они и установили
определенный день для разговора. Дав знать об этом Марцеллу. Герман просил
прислать
к ним кого-либо из его близких, что бы он своими ушами слышал речи Ханаранга. Он
прислал Леонтия, зятя Афанасия, человека, ставящего выше всего правдивость и
известного как человек, исключительно справедливый. Введя его к себе в дом,
Герман
поместил его к комнате, где висела плотная шелковая занавеска, являвшаяо,
занавесом
того ложа, за которым они всегда ели. За этим за навесом он спрятал Леонтия, а
сам с
сыном Юстином оста вался по другую сторону занавески. И тут, когда Ханараш
пришел,
Леонтии совершенно ясно слыхал все его речи, о чем они договорились между собой,
-
он, Артабан и Арсак. В этих разговорах им было заявлено следующее: если они
убьют
императора, когда Велизарий будет не на пути в Византию, то ничего у них не
выйдет из
намеченного плана. Так как им хотелось бы провозгласить императором Германа, то
Велизарий, конечно, соберет большое войско во Фракии, и, если он двинется на них
таким образом, они ни в коем случае не будут в состоянии отразить его. Итак, в
страхе
перед прибытием Велизария они откладывают это дело. Но как только Велизарий
прибудет в Византию и будет у императора во дворце. тогда поздним вечером они
явятся
туда, захватив кинжалы, и убьют Марцелла и Велизария вместе с императором. Таким
образом, им будет безопаснее тогда устроить все то, что они хотят. Узнав обо
всем этом
от Леонтия, Марцелл даже и тогда решил не докладывать императору; он еще долго
медлил, чтобы поспешностью опрометчиво не упустить на рук Артабана. Герман же
сообщил об этом деле Бузе и Константиану, боясь, [303] как это и случилось,
чтобы от
этого промедления не возникло какого-либо подозрения.
Спустя много дней, когда было дано знать, что Велизарий уже близко, Марцелл
доложил
императору все это дело. Император велел тотчас же арестовать и заключить в
тюрьму
Артабана и его соучастников и приказал некоторым из начальников произвести
допрос
под пыткой. Когда стал ясен весь этот заговор и уже был точно записан в
протоколах,
император назначил заседание полного сената во дворце, где обыкновенно бывают
разбирательства по спорным пунктам. Сенаторы, прочтя все, что удалось выяснить
следственной комиссии, тем не менее хотели привлечь к ответу Германа и его сына
Юстина, пока наконец Герман, представив в качестве свидетелей Марцелла и
Леонтия, не
смыл с себя этого подозрения. Они, а вместе с ним и Буза с Константианом под
клятвой
подтвердили, что ничего Герман не скрыл от них но этому делу, но передал им все
так,
как я только что рассказал. Тотчас все сенаторы освободили от обвинения его и
его сына,
как не совершивших никакого преступления против государственного строя. Когда
все
явились во внутренние покои императора, то сам император был очень разгневан; он
негодовал и особенно был раздражен против Германа, ставя ему в вину задержку
осведомления. Какие-то двое начальников, подслуживаясь к нему, подтвердили его
мысли
и вместе с ним делали вид негодующих. Этим они еще больше усилили гнев
императора,
стараясь на чужих несчастьях заслужить у него себе милость. Все остальные
молчали,
подавленные страхом и своим непротивлением предоставляя свободу проявлению его
воли. Один только Марцелл своей прямой и открытой речью мог спасти этого
человека.
Беря вину на себя, он настойчиво заявлял, что Герман давно и усиленно предлагал
сообщить императору об этом факте, но он, Марцелл, очень тщательно разбирался во
всех
мелочах и поэтому так медлил с сообщением. Этим он утешил гнев императора. За
это
Марцелл получил великую славу среди всего народа, так как он в минуту, [304]
самую
трудную для Германа, проявил всю свою душевную доблесть. Император Юстиниан
отрешил Артабана от занимаемой им должности, не сделав ему, помимо этого, ничего
дурного, а равно и всем остальным, если не считать того, что всех их держал под
арестом,
но без бесчестия, во дворце, а не в обычной тюрьме.
33. За это время войны варвары стали владыками всего запада. Для римлян эта
война с
готами, хотя вначале они одержали ряд блестящих побед, как я об этом уже сказал
раньше, принесла, тот результат, что они не только без всякой пользы для себя
погубили
много и людей и истратили денег, но сверх того потеряли всю Италию и должны были
видеть, как Иллирия и Фракия подвергаются грабежу и уничтожению без всякого
сожаления со стороны варваров, поскольку они были соседями этих стран. Произошло
это
следующим образом. В начале этой войны все те части Галлии, которые были им
подвластны, готы отдали германцам, полагая, что у них не будет сил одновременно
бороться на два фронта - и с римлянами и с германцами. Обо всем этом я уже
рассказывал в предыдущих книгах. (V [I], гл. 13, § 24, 28). Этому факту римляне
не только
не могли помешать, но император Юстиниан сам подтвердил, закрепив его в их
пользу
для того, чтобы не встретить со стороны этих воинственных варваров какого-либо
враждебного противодействия, в случае если и они будут вовлечены в эту войну.
Ведь
франки не считали свое обладание Галлией надежным, если к этому делу не приложит
своей печати самодержавный император. С этого времени короли франков получили в
свои руки Массилию, бывшую фокейскую колонию, и все приморские местности и
владели морем в этих местах. Они стали председателями на конных состязаниях в
Арелате, они стали чеканить золотую монету {707} из металлов, бывших в Галлии,
выбивая на этом статере образ не римского самодержца, как это было в обычае, но
собственно свое, франкских королей, изображение. Правда, серебряную монету уже
давно
стал чеканить персидский царь, как он хотел [305], но на золотых статорах
ставить свой
образ не считал себя вправе ни он, ни какой-либо другой из всех варварских
государей,
хотя бы при этом он был владельцем большого количества золота, так как такую
монету
они не могли ввести в обращение, с ведущими с ними торговые дела, хотя бы
торговцами
были даже сами варвары. Таково было положение у франков.
Когда дела готов и Тотилы оказались лучше, чем у римлян, то франки без всякого
труда
присвоили себе большую часть Венетской области, так. как ни римляне не могли им
сопротивляться, ни готы не были в состоянии вести войну против них обоих. С
своей
стороны и гепиды захватили и держали в своей власти город Сирмий к большую часть
Дакии, после того как император Юстиниан отнял эти места у готов. Они обратили в
рабство живших там римлян и, идя все дальше и дальше, грабили и совершали
насилия
над римской империей. Поэтому-то император перестал давать, жалованье, которое
они
издавна привыкли получать от римлян. Что касается лангобардов, то император
Юстиниан одарил их городом Норикой, крепостями в Паннонии и многими другими
местностями, сверх того, дал им огромные суммы денег. Поэтому лангобарды
переселились из наследственных владений и осели на этом берегу Истра, недалеко
от
гепидов. Они в свою очередь грабили Далмацию и Иллирию вплоть до пределов
Эпидамна и обратили в рабство жителей. Когда же некоторые из их пленных сумели
бежать и вернуться на родину, то варвары, проходя по всей Римской империи как
союзники римлян; если опознавали здесь кого-нибудь из бежавших, захватывали их
как
своих личных беглых рабов и, оторвав от родителей, уводили к себе домой, так как
никто
им в этом не препятствовал. Затем с соизволения императора другие места Дакии,
около
города Сингидона, заняли эрулы - они и ныне живут там; и они также делали набеги
на
Иллирию к местности, прилегающие к Фракии, и на широкое пространство опустошали
их. Некоторое из них стали римскими солдатами и были зачислены [306] в войска
под
именем "федератов" (союзников). И всякий раз, когда отправляются послы эрулов в
Византию, они без большого труда получают от императора жалованье для тех людей,
которые грабят римских подданных и затем спокойно удаляются.
34. Так поделили между собой варвары Римскую империю. Позднее гепиды и
лангобарды,
как живущие по соседству друг с другом, воспылали друг к другу жестокой враждой.
Желая всеми силами души войны друг с другом, они страстно хотели вступить с
врагами в
открытый бой и уже назначили определенный срок для столкновения. Но лангобарды,
полагая, что в войне один на один они не будут равносильны гепидам (они были по
численности слабее своих противников). решили привлечь к союзу с собой римлян.
Отправив к императору Юстиниану послов, они просили его прислать к ним войско.
Когда об этом узнали гепиды, (В некоторых рукописях читаем: "гепиды же, будучи
союзниками римлян, решили, что им надо просить римлян или вместе с ними поднять
оружие для этой войны и требовать, чтобы они совместно с ними вели эту войну,
или не
мешали ни тем. ни другим и не оказывать помощи ни одному из этих племен".) то и
они в
свою очередь с той же просьбой отправляют послов в Византию. Во главе гепидов в
это
время стоял Торизин, а во главе лангобардов Авдуин. Император решил выслушать
речи и
тех и других, но не вместе, а допустив каждого из них к себе отдельно. Первыми
из них
предстали перед императором лангобарды и сказали следующее: "Нам, государь,
приходится поражаться наглости гепидов, которые столько раз и столь ужасно
нарушали
права вашей империи, теперь явились сюда к вам с тем. чтобы нанести вам
величайшее
оскорбление. Они единственные, которые в сношениях со своими соседями позволяют
себе крайне оскорбительное отношение; считая их крайне глупыми, так что их можно
всегда обманывать, они, думая воспользоваться добротой и легковерием ими же
обиженных, приходят к ним. Мы просим вас посмотреть только на то, [307] каково
отношение гепидов к дружбе. Этим путем вы можете совершенно точно вывести
заключение, которое послужит на пользу Римской империи, если вообще люди могут с
полным вероятием предугадывать будущее, основываясь на примерах прошлого. Если
бы
случилось, что племя гепидов проявило свою наглую неблагодарность только в
сношении
с кем-либо другим, то нам потребовалось бы и много слов, и много времени, и
посторонние свидетельства, если бы мы захотели уличить образ действия и характер
этих
людей. Но теперь пример того, как они поступают, вы можете найти тут же, испытав
на
себе. Смотрите: когда готы в прежнее время держали в своей власти Дакию, которая
им
платила подати, то все гепиды, как и искони, жили на том берегу Истра и
настолько
трепетали перед силою готов, что никогда не решались даже пытаться когда-либо
перейти через реку. Тогда они считали себя союзниками и крепкими друзьями римлян
и
под предлогом этой дружбы каждый год получали большие дары от бывших раньше
императоров и не в меньшей степени и от тебя. Я охотно спросил бы этих лиц, что
хорошего сделали они римлянам за все это? Ведь они не могли бы сказать на это ни
слова.
До тех пор пока они не могли наносить вам обиды, не по какому-либо сознательному
решению, но принужденные к этому в силу своего безвыходного положения, они
оставались спокойными. Вы уже не считали для себя нужным предъявлять претензии
на
земли по ту сторону Истра, а явиться на эту сторону Истра им мешал страх к
готам. Кто
же назовет сознательным добрым отношением просто невозможность для них насилия.
Разве можно назвать твердой дружбой ту, нарушить которую не представляется
возможным? Не так это, государь, совсем не так! Природный характер человека
выясняется только при наличии для него возможности свободно действовать, а эта
свобода выявляет его характер тем, что позволяет ему действовать, как он найдет
нужным.
Смотри же: как только гепиды увидали, что готы изгнаны из всей Дакии, а вы очень
заняты другими войнами, эти преступные люди тотчас [308] же решились повсюду
перейти в ваши земли. Кто мог бы словами выразить недопустимость такого
поступка!
Разве этим они не выразили своего презрения к Римской империи? Разве не нарушили
святости установления клятв я союзных договоров? Разве не проявили наглого
поведения
против тех, против кого они менее всего могли его проявлять? Разве они не
проявили
насилия над вашей империей, именем рабов которой они так хвалились, в то время
когда
у вас была свобода действий, чтобы двинуться против них? Гепиды, государь,
владеют
Сирмием и обращают в рабство римлян и хвалятся, что овладели всей Дакией. Какую
же
войну они выиграли когда-либо за вас, или вместе с вами, или против вас самих?
Или за
какое состязание они присвоили себе эту страну в качестве награды? И при этом
они
действовали так не раз, будучи вами оплачиваемыми, вашими наемниками; и, как
говорят,
не знаю с какого времени получая с вас деньги. Но никогда еще не было поступка
более
позорного, чем вот это посольство. Когда они увидали, что мы горим желанием
вступить
с ними в войну, они дерзнули явиться з Византию и предстать перед лицом
императора,
столько paз оскорбляемого ими. Может быть, в безграничности своего бесстыдства
они
будут приглашать вас к союзу против нас, с такой серьезностью и заботливостъю
относящихся к вам Лаже если они явились сюда, чтобы вернуть то, во владение тем
они
вступили, не имея на это никакого права, то римляне должны считать, что именно
лангобарды являются главными виновниками полученной вами от этого пользы:
принужденные страхом к нам гепиды хоть и так поздно надевают на себя против воли
личину доброго расположения к вам. Обычно бывает, что тот, кто получил услугу,
будет
чувствовать расположение к тому, кто создал для его врага такую необходимость
быть
уступчивым. Если же они и теперь не хотят отказаться от того, чем незаконно
владеют, то
что же может быть выше подобного злонравия? Вот что да будет сказано с
варварской
простотой нами, не умеющими говорить длинных речей и вовсе не соответствующих
важности [309] данных обстоятельств. Ты же, государь, рассмотри то, что
недостаточно,
чем это нужно было бы, нами сказано, и сделай то, что будет полезно и для римлян
и для
твоих лангобардов, приняв сверх всего остального в соображение еще и то, что по
всей
справедливости римляне будут стоять в одних рядах с нами, исповедующими с самого
начала одну с ними религию, и уже тем самым пойдут против тех, которые являются
арианами".
Так сказали лангобарды. На другой день допущенные к императору в свою очередь
послы
гепидов сказали следующее:
"Справедливо, государь, тех, которые приходят к своим соседям с просьбой о
союзе,
прежде всего спросить, справедливо ли то, о чем они собираются просить и полезно
ли
для обоих будущих союзников и так выступать со своими речами по вопросу, ради
которого они присланы послами. Что лангобарды несправедливо поступают с нами,
ясно
уже из того, что мы прилагаем старания прекратить наши распри третейским судом;
а для
тех, которые будто бы стремятся действовать насильственно, предлагать судебное
разбирательство совсем не подходит. Зачем разводить длинные речи перед теми. кто
и так
знает, о том, что гепиды численностью населения и доблестъю намного превосходят
лангобардов? А чтобы идти на борьбу в союзе с более слабыми и тем ввергнуть себя
в
неизбежную беду, хотя можно было бы, став в один ряд с более сильными, без
всякой
опасности добиться победы, этого, мы думаем, не захотят себе люди даже и мало
разумные. Так что и в дальнейшем, если вы пойдете на кого-либо войною, гепиды
будут
вместе с вами, во-первых, обязанные вам благодарностью за содеянное, а вовторых,
избытком своих сил доставляя вам, что и естественно, возможность одолеть врагов.
К
тому же вам следует обратить внимание еще вот па что. Лангобарды только что
стали
друзьями римлян, гепидам же с незапамятных времен пришлось быть вашими
союзниками и знакомцами. А дружбу, закрепленную долгим временем, не так-то легко
разорвать. Так что вы приобретете союзников не только могущественных, но и
постоянных. Таковы те законные [310] основания, которые должны привести вас к
союзу
с нами. Посмотрите же теперь, каковы лангобарды по своему характеру: они ни в
коем
случае не желают разрешить наши споры судебным разбирательством, хотя мы много
раз
приглашали их к этому, но они одержимы бессмысленной дерзостью. Теперь же, когда
война, можно сказать, у них на носу, они пятятся назад перед нею в сознании
собственной
своей слабости и обращаются к вам, требуя чтобы римляне приняли их сторону в
этой
борьбе. Конечно, эти воры выставляют, что основанием для вас к этой войне с нами
является Сирмий и другие места Дакии. Но ведь в твоей империи остается еще
столько
городов и столько стран, что надо искать людей, которым бы ты мог дать некоторую
их
часть для поселения. Ведь в самом деле, и франков, и эрулов, и этих самых
лангобардов
ты одарил столькими городами и странами, государь, сколько и не сочтешь. Поэтому
и
мы в твердой уверенности на твою дружбу все делали, что ты хотел. Желающий
развязаться с частью своего имущества считает, что гораздо выше того, кто
добивается его
милостей, стоит тот, кто предупредил его и сам по собственному выбору взял себе
подарок, если это, конечно, было сделано без обиды для владельца и если такая
решимость, по-видимому, руководилась сознанием и смелостью очень близкой дружбы,
как это имело место у гепидов по отношению к римлянам. Подумайте же об этом: вот
почему мы больше всего просим вас в союзе с нами идти войной всеми нашими силами
на
лангобардов; если же вы на это не согласны, то не вмешивайтесь ни с той, ни с
другой
стороны. Если вы так решите, то поступите справедливо и очень полезно для
Римской
империи".
Так сказали послы гепидов. После многих совещаний император Юстиниан решил
отослать их с пустыми руками, заключив военный союз с лангобардами и обменявшись
клятвами, он послал им больше десяти тысяч всадников под начальством
Константиана,
Бузы и Аратия. Вместе с ними соединился и Иоанн, племянник Виталиана, причем от
императора [311] ему был дан приказ, как только произойдет сражение с гепидами,
прямо
оттуда спешно со своим войском идти в Италию. Ведь он и сам прибыл из Италии. В
качестве союзников за ними следовало тысяча пятьсот эрулов, над которыми среди
прочих начальников был Филемут. Все же остальные эрулы в числе трех тысяч стали
на
сторону гепидов, так как недавно они отпали от римлян по причине, которая мною
рассказана раньше (VI [II], гл.15, конец).
Часть римлян, шедшая на помощь лангобардам, неожиданно наткнулась на отряд
эрулов,
бывших под начальством Аорда, брата их вождя. Произошел горячий бой:
победителями
остались римляне, которые убили Аорда и многих из эрулов. Узнав, что римское
войско
очень близко, гепиды прекратили свои распри с лангобардами, и против воли римлян
эти
варвары заключили между собой мир. Когда римское войско узнало об этом, оно
оказалось в большом затруднении, Оно не могло уже идти дальше, но и повернуть
назад
предводители не считали возможным, боясь, как бы гепиды и эрулы не сделали
набега на
Иллирию и не разграбили страну. Оставшись там, они донесли императору о
сложившихся обстоятельствах. Так шли дела там. Я же возвращаюсь к тому месту
моего
рассказа, откуда я сделал это отступление.
35. Велизарий возвращался теперь в Византию без всякой славы; за пять лет он
нигде не
стоял твердой ногой на земле Италии и нигде не прошел по ней сухим путем, но все
это
время скрывался в бегстве, постоянно переплывая от одного приморского укрепления
к
другому вдоль берега. И поэтому враги могли более безбоязненно поработить Рим и,
можно сказать, все другие города. Тогда он покинул и город Перузию, который был
первым из городов Этрурии; он подвергался жестокой осаде, и когда Велизарий был
еще в
пути, он был взят силой. Вернувшись в Византию Велизарий остальное время жизни
проводил тут, пользуясь большим богатством, почитаемый за прежние свои успехи.
Прежде чем он отправился в Ливию, божество предсказало ему эти успехи совершеннo
[312] ясным знамением. Это знамение было следующего рода, В предместье Византии
у
Велизария было имение, которое называлось Пантейхион: лежит оно на
противоположном материке. Незадолго перед тем как Велизарий собирался вести
римское, войско против Гелимера и Ливии, его виноградники принесли невероятный
урожай, Его слуги наполнили вином, которое получается из этого винограда,
огромное
количество бочек и поставили их в винный погреб, низ бочек закопав в землю, а
верх
аккуратно заделав глиной. Месяцев восемь спустя в некоторых бочкам вино
забродило,
сорвано ту гляну, которой каждая из этих бочок была запечатана, и в таком
количестве
вытекло и разлилось по земле, что образовало в этом подвале огромное озеро.
Когда это
увидали слуги, они пришли в изумление; они наполнили этим вином много амфор и,
вновь заделав глиной эти бочки, хранили о случившемся молчание. Но когда они
увидали
что это явление повторяется часто, в одно и то же время, они рассказали хозяину;
он же,
собран многих из близких себе сведущих людей, показал им что тут делалось; они:
признав это за знамение, предсказывали, что все это указывает на большое счастье
для
этого дома,
На этом окончилась карьера Велизария. Римский архиерей Вигилий с теми
италийцами,
которые до тех пор были в Византии очень многочисленными и очень знатными, не
перс
ставал настойчиво умолять императора, чтобы он приложил все силы овладеть
Италией.
Больше всех настаивал на этом Цетег, {708} патриций, много раньше получивший
консульское кресло; из-за этого он сам недавно прибыл в Византию. Сказав, что он
сам
подумает об Италии, император большую часть времени проводил, занимаясь
христианскими догматами, стараясь примирить встречающиеся там противоречия и
весь
отдавшись этим вопросам. Вот что делалось в Византии. В это время случилось, что
один
лангобард бежал к гепидам по следующей причине. Когда королем лангобардов был
Вацес, был у него племянник, по имени Ризнульф, который в случае смерти Вацеса
по
закону должен был занять престол. Желая, [313] чтобы власть перепала к его сыну,
Вацес,
возведя на Ризнульфа ложное обвинение, присудил его к изгнанию. Поднявшись из
наследственных владений, он с немногими спутниками тотчас же ушел в изгнание в
область варнов, оставив здесь двух сыновей. Вацес подкупил деньгам варнов, чтобы
они
убили Ризнульфа. Из сыновей Ризнульфа один умер от болезни, другой же, по имени
Ильдигес, бежал к славянам. Немного времени спустя сам Вацес умер, и королевская
власть у лангобардов перешла к Вальдару, сыну Вацеса. Так как он был совсем
мальчик,
то ему был назначен опекун Аудуин, он распоряжался королезством. Обладая, кроме
того,
и сам большим могуществом, он вскоре стал королем, так как этот мальчик погиб от
болезни. Когда же между гепидами и лангобардами, как я уже рассказывал, началась
война, то Ильдигес с теми из лангобардов, которые последовали за ним, приведя с
собой
большой отряд славян, тотчас же прибыл на помощь к гепидам, и гепиды надеялись,
что
они вернут ему королевский трон. Вследствие заключенного в данный момент мира
между гепидами и лангобардами, Аудин тотчас же стал просить гепидов, как ставших
друзьями, выдать ему Ильдигеса. Но гепиды решили ни в коем случае не выдавать
этою
человека; поэтому они предложили ему уйти отсюда и спасаться куда он хочет. Ни
минуты не колеблясь ок со своими спутниками и несколькими добровольцами из
гепидов
вновь ушел к славянам. Поднявшись оттуда, он отправился к Тотиле и готам, имея
при
себе войско не меньше чем в шесть тысяч; прибыв с Венетскую область, он
встретился с
несколькими отрядами римлян, которыми командовал Лазарь, вступил с ними в бой,
обратил их в бегство и многих убил. Но он не соединился с готами, а перейдя реку
Истр,
удалился в область славян.
В то время как это происходило з тех местах, о которых я рассказывал, один из
копьеносцев, телохранителей Велизария, по имени Индульф, родом варвар, храбрый и
энергичный, который случайно был им оставлен в Италии, без всякого основания
перешел
на сторону Тотилы и готов. Тотчас же [314] Тотила послал его с большим войском и
с
кораблями к побережью Далмации. Прибыв к местечку, называемому Муикуро. которое
очень близко по берегу расположено от Салон, он сначала вошел в сношения со
здешним
населением, выдавая себя за римлянина и близкого Велизарию человека, а затем
сам,
обнажив меч и приказав сделать то же своим спутникам, внезапно перебил всех
жителей.
Разграбив все ценности, он ушел отсюда и внезапно напал на другое укрепленное
место
по побережью, которое римляне называют Лавреатой. Высадившись здесь, он
уничтожил
всех попавшихся ему навстречу. Когда об этом узнал Клавдиан, который был
начальником
Салон, он послал против него войско, посадив его на так называемые дромоны
(быстроходные суда). Прибыв в Лавреату, римляне вступили С ними в сражение, но
понесли в битве решительное поражение и бежали, кто куда мог, покинув в гавани
свои
дромоны. Там находилось много и других судов, груженых хлебом и продовольствием.
Все это захватили Индульф и готы, перебили всех попавшихся им навстречу и,
разграбив
ценности, вернулись к Тотиле. Кончилась зима, а с ней окончился и четырнадцатый
год
(548-549) войны, которую описал Прокопий.
36. После этого Тотила повел все свое войско против Рима и, подвергнув его
осаде, стал
там лагерем. Велизарий оставил там три тысячи воинов, отборных по доблести; их
он
оставил в качестве гарнизона для Рима и дал им в начальники Диогена, одного из
своих
телохранителей, человека исключительно умного и опытного в военных делах.
Поэтому
он продержался в этой осаде долгое время. Осажденные, благодаря выдающейся
доблести,
оказались равносильными при сражениях всему войску врагов; Диоген очень
внимательно
следил за стражей, чтобы никто не мог подойти к стенам с враждебными целями, и
посеяв везде внутри укреплений хлеб, боролся этим способом с недостатком
продовольствия. Много раз варвары пытались брать стены приступом, но при их
попытках
взойти на них римляне благодаря своей доблести их отражали. [315] Однако,
овладев
Портом, варвары со всеми силами стали осаждать Рим. Таково было положение дел
здесь.
Когда император Юстиниан увидал, что Велизарий вернулся в Византию, он решил
послать другого главнокомандующего с войском против готов и Тотилы. Если бы он
выполнил это намерение, то, я думаю, что пока Рим был еще в его руках и воины,
находившиеся там, были целы и могли соединиться с пришедшими на помощь из
Византии, он мог бы победить своих врагов в этой войне. Теперь же, приказав
готовиться
к отправлению в Либерию одному из римских патрициев, он потом, конечно, в виду
занятости другими делами отложил свое намерение.
Осада Рима продолжалась уже долгое время, и вот некоторые из исавров, которые
сторожили ворота, называемые воротами Павла, тайно вошли в переговоры с Тотилой
и
договорились продать ему город. Они жаловались, что в течение многих лет им
ничего не
было, дано императором, а одновременно они видели, что исавры, которые в первый
раз
предали готам Рим, живут роскошно и тонут в избытке богатств. Был назначен день
для
выполнения этого плана. Когда наступил назначенный срок, Тотила прибег к
следующей
хитрости. В первую ночную стражу он спустил на реку Тибр два больших судна
(Другое
чтение: "маленьких"), посадив на них людей, умеющих играть на трубах. Он
приказал им
переплыть на веслах на противоположный берег Тибра и изо всех сил затрубить в
трубы,
когда они будут очень близко от укреплений. Сам он незаметно от врагов держал
наготове
войско готов около вышеупомянутых ворот, называвшихся воротами апостола Павла.
Сообразив, что если бы некоторые из римского войска, стараясь скрыться, как это
бывает
в темноте, захотели бежать из города, то они направились бы в Центумцеллы, так
как
другого укрепления у них в этих краях не было, он решил занять ведущую туда
дорогу и
посадил в засаду отряд храбрых воинов с приказанием убивать всех бегущих. Те,
которые
были на судах, когда оказались [316] около города, затрубили как - им было
приказано в
трубы. Пораженные большим страхом и в крайнем волнении римляне, внезапно покинув
без всякого основания свои сторожевые посты, бросились туда бегом на помощь,
полагая,
что на это место укреплении сделано нападение. Одни только исавры. собиравшиеся
совершить предательство, остались на месте своей стражи и, получив полную
возможность, открыли ворота и приняли врагов в город. Тут произошло ужасное
избиение
всех попадавшихся им навстречу: многие, стараясь бежать, устремились к другим
воротам; но все, кто шли к Центумцеллам, попали в руки находящихся в засаде и
погибли,
Лишь очень немногие из них с трудом могли, убежать; среди них, говорят, спасся и
раненый Диоген,
Был в римском войске некто, по имени Павел, по происхождению киликиец; он прежде
стоял во главе дома Велизария. а затем, командуя конным отрядом, отправился в
Италию
и вместе с Диогеном был поставлен во главе гарнизона в Риме. По взятии города
этот
Павел с четырьмястами всадников бежал в гробницу Адриана и занял мост; который
вел в
храм апостола Петра. На рассвете войско готов вступило с этим отрядом в бой; но
они
очень упорно сопротивлялись неприятелям и одержали победу, убив многих варваров,
так
как в этом им помогало и большое число столпившихся здесь неприятелей и узость
прохода. Как только это заметил Тотила, он тотчас же прекратил битву и велел
готам
занять позиции против засевших в гробнице Адриана и оставаться спокойными,
полагая,
что он возьмет этих людей голодом. Этот день Павел и бывшие с ним четыреста
человек
провели без пищи, так. провели они и ночь. Па другой день они задумали убить
себе в
пищу нескольких лошадей, нс до глубокого вечера они колебались приступить к
такой
еде, удерживаемые необычайностью для себя такой пищи, хотя голод их очень сильно
мучил. Тогда, посоветовавшись между собой и призвав друг друга к благородной
смелости, они пришли к выводу, что лучше для них уже сейчас окончить жизнь
славной
смертью. [317]
Они решили внезапно броситься на неприятелей, убить из них кто сколько сможет, и
в
этом смелом подвиге, найти свою кончину. Немедленно обнявшись друг с другом и
поцеловавшись, они радостно стали готовиться к смертному пути, намереваясь
погибнуть
все до одного. Но об этом подумал и Тотила; он испугался, как бы люди, обрекшие
себя
смерти и не имеющие уже в дальнейшем никакой надежды на спасение, не причинили
готам непоправимого ущерба. Поэтому, послав к ним двоих, он предложил им выбор:
хотят ли они, оставив тут коней и сложив оружие, дав клятву, что никогда нe
пойдут
войной на готов, возвратиться в Византию, и за это получить обещание полной
личной
неприкосновенности, или, сохранив при себе все свое достояние, служить в
дальнейшем у
него на одинаковых и равных правах с готами. Римляне с удовольствием услыхали
это
предложение. И в первый момент все выбрали возвращение в Византию, но потом,
подумав, что стыдно им возвращаться назад пешими и невооруженными, боясь
погибнуть,
попав в какую-нибудь засаду при возвращении; а вместе с тем и сердясь, что
римская
казна за столь долгое время задолжала им жалованье, все добровольно захотели
остаться
вместе с войском варваров, кроме Павла и некоего исавра Минды; они явились к
Тотиле и
просили отправить их в Византию. Они говорили, что у них на родине остались жены
и
дети, без которых они не могут жить. Так как они, по мнению Тотилы, говорили
правду,
то он принял их просьбу и, одарив деньгами на дорогу, отпустил их, дав им
конвой, И все
другие из римского войска, которые в бегстве скрылись по храмам города, числом
до
трехсот, получив от Тотилы обещание безопасности, перешли на его сторону. В
дальнейшем Тотила не пожелал ни разрушать, ни покидать Рима, но решил поселить
здесь готов и римлян, принадлежащих к сенатскому званию, равно и всех других по
следующей причине.
37. Незадолго перед тем, послав к королю франков, Тотила просил дать ему в жены
свою
дочь. Но франк отказал ему в его просьбе, говоря, что он не является, да и не
будет
никогда [318] владыкою Италии, так как взяв Рим, он не смог ею удержать в своей
власти,
но разрушив часть его, он вновь уступил его врагам. Поэтому Тотила стал спешно
свозить
в него в данный момент продовольствие и велел возможно скорее ремонтировать то,
что
он сам раньше разрушил или сжег. Он послал за римлянами, за римскими сенаторами
и за
всеми другими, которых он держал в Кампании. Затем, после того как он
присутствовал
на конном состязании, он стал готовить все войско, как бы собираясь идти походом
на
Сицилию. Вместе с тем он снарядил четыреста военных судов, как бы приготовляясь
к
морской битве. Кроме того, у него был целый флот, очень многочисленный, из тех
больших судов, которые были посланы с востока сюда императором и со всем
экипажем и
грузом попали в его руки. Одного римлянина. Стефана, он отправил послом к
императору, прося его прекратить эту войну, заключить с готами клятвенный
договор, с
тем чтобы они были в будущем его союзниками, если он пойдет на других врагов. Но
император Юстиниан не разрешил его послу явиться к нему, а на его предложения
вообще
не обратил никакого внимания. Когда об этом услыхал Тотила. он тотчас же опять
стал
готовиться к войне. Ему показалось более соответствующим обстоятельством сначала
попытаться взять Центумцеллы, а уже потом идти в Сицилию. Начальствовал тогда
над
гарнизоном в этой крепости Диоген, телохранитель Велизария, имея при себе
значительную силу. Когда войско готов пришло к Центумцеллам, оно стало лагерем
под
самыми стенами и приступило к осаде. Отправив послов к Диогену, Тотила предлагал
ему
и воинам, что если они хотят решить исход их спора битвой, то пусть приступят к
этому
делу немедленно. Он убеждал их, чтобы они не тешили себя никакими надеждами,
будто
от императора придет к ним на выручку какое-либо другое сильное войско, что
император Юстиниан уже не в силах в дальнейшем вести войну с готами; достаточным
для этого доказательством служит все то, что за это время случилось в Риме. Он
предложил им на выбор, чего [319] они желают: или соединиться с войсками готов
на
равных и одинаковых правах, или быть доставленными в Византию, выйдя отсюда с
полной личной неприкосновенностью. Диоген и римляне заявили, что они вовсе не
желают ни решать этого дела одной битвой, ни объединяться с войском готов, так
как они
не могли бы жить без своих детей и жен. Но и сдать в данный момент без всякого
приличного основания ту крепость, охранять которую им поручено, им никак
невозможно, так как в этом у них пока не будет никакого оправдания, а ведь они
хотят
быть отправленными к императору. Они просили отложить этот вопрос на некоторое
время, чтобы за этот срок они могли известить императора, в каком они находятся
положении, если же за это время от императора не придет никакой помощи, они
сдадут
город готам и сами уйдут, но тогда их удаление не будет необоснованным. Когда
Тотила
выразил на это согласие, то был установлен день, и с каждой стороны в
подтверждение
договора в качестве заложников было дано по тридцать человек. Готы, сняв осаду,
направились против Сицилии. Когда они прибыли в Регий, то, прежде чем перейти
находящийся здесь пролив, они попытались взять силой крепость, находящуюся в
Регии.
Начальниками находящегося здесь гарнизона были Торимут и Гимерий, которых
поставил
во главе воинов в бытность свою здесь Велизарий. Так как они имели с собой много
отборных воинов, то они отразили пытавшихся штурмовать стены неприятелей и,
сделав
вылазку из крепости, одержали победу. Но потом, намного уступая по численности
неприятелям, они заперлись в стенах и тихо сидели. Тотила оставил часть войска
готов
для того, чтобы их сторожить, ожидая, что этих римлян он может спустя некоторое
время
захватить вследствие недостатка у них продовольствия, а остальное войско он
послал на
тарентинцев, и крепость, бывшую в этом городе, взял без всякого труда. Те же
готы,
которых он оставил в Пиценской области. взяли благодаря измене находящийся там
город
Аримин. [320]
Услыхав об этом, император Юстиниан решил назначить своего племянника Германа
полномочным военачальником против готов и Тотилы и приказал ему приступить к
приготовлениям. Когда слух об этом дошел до Италии, он очень обеспокоил готов. У
них
Герман пользовался славой счастливого полководца. Все римляне тотчас же
исполнились
счастливых надежд, и воины императорского войска с еще большим воодушевлением
выносили все опасности и невзгоды. Но император, не знаю почему, передумал, и
вместо
Германа назначил на это дело римлянина Либерия, о котором я упоминал раньше. Он
быстро все организовал и готовился немедленно отплыть с войском; за это он также
заслужил добрую славу и возбудил лучшие надежды. Но когда император опять
раздумал,
то и он остался ожидать в бездействии. В то же время и Вер, собрав вокруг себя
очень
воинственных и храбрых солдат, вступил в открытый бой с готами, бывшими в
Пиценской
области недалеко от города Равенны; но в этом сражении он потерял многих из
следовавшего за ним войска и погиб сам, проявив себя в эту трудную минуту как
храбрый
воин.
38. Около этого же времени войско славян, собравшись не больше чем в три тысячи
человек, перешло через реку Истр, не встретив ни с чьей стороны противодействия,
и
затем без большого труда, перейдя реку Гевр, {709} разделилось на две части. В
одной
части было тысяча восемьсот человек, вторая включала всех остальных. Начальник
римского войска в Иллирии и Фракии вступили с этими войсками в открытое
сражение,
но хотя эти части и были разъединены, однако римляне были разбиты благодаря их
внезапному нападению, одни из них были убиты, другие в беспорядке бежали. После
того
как начальники римлян были таким образом разбиты обоими отрядами варваров, хотя
варвары по численности были намного слабее римлян, один из неприятельских
отрядов
вступил в сражение с Асбадом. Это был воин из отряда телохранителей императора
Юстиниана, зачисленный в состав так называемых кандидатов; он командовал
регулярной
конницей, которая [321] издавна пребывала во фракийской крепости Тзуруле, и
состояла
из многочисленных отличных всадников. И их без большого труда славяне обратили в
бегство и во время этого позорного бегства очень многих убили, Асбада же взяли
живым в
плен, а потом убили, бросив в горящий костер, предварительно вырезав из кожи на
спине
этого человека ремни. После этого они стали безбоязненно грабить и все эти
местности и
во Фракии и в Иллирии, и много крепостей и тот и другой отряд славян взял
осадой;
прежде же славяне никогда не дерзали подходить к стенам или спускаться на
равнину
(для открытого боя), так как эти варвары никогда прежде даже не пробовали
проходить по
земле римлян. Даже через реку Истр, по-видимому, за все время они перешли только
один
раз, как я выше об этом рассказывал.
Эти славяне, победители Асбада, опустошив подряд нею страну вплоть до моря,
взяли
также приступом и приморский город, по имени Топер, хотя в нем стоял военный
гарнизон. Город этот был первым на фракийском побережье и от Византии отстоял на
двенадцать дней пути. Взяли же они его следующим образом. Большая часть врагов
спряталась перед укреплением в труднопроходимых местах, а немногие, появившись
около ворот, которые обращены на восток, беспокоили римлян, бывших на стене.
Римские
воины, находившиеся в гарнизоне, вообразив, что врагов не больше, чем те,
которых они
видят, взявшись за оружие, тотчас же вышли против них все. Варвары стали
отступать,
делая вид, что испуганные их нападением, они обратились в бегство; римляне же,
увлеченные преследованием; оказались далеко впереди укреплений. Тогда поднялись
находившиеся в засаде и, оказавшись ,в тылу у преследующих, отрезали им
возможность
возвратиться назад в город. Да и те, которые делали вид, что отступают,
повернувшись
лицом к римлянам, поставили six между двух огней. Варвары всех их уничтожили и
тогда
бросились к стенам. Городские жители, лишенные поддержки воинов, были в полной
беспомощности, но все же стали отражать, насколько [322] они могли в данный
момент,
нападающих. Прежде всею они лили на штурмующих кипящее масло и смолу и всем
народом кидали в них камни; но они, правда, не очень долго отражали Грозящую им
опасность. Варвары, пустив в них тучу стрел, принудили их покинуть стены и,
приставив
к укреплениям лестницы, силой взяли город. До пятнадцати тысяч мужчин они тотчас
же
убили и ценности разграбили, детей же и женщин обратили в рабство. Вначале они
не
щадили ни возраста, ни пола, оба эти отряда с того самого момента, как ворвались
в
область римлян, убивали всех, не разбирая лет, так что вся земля Иллирии и
Фракии была
покрыта непогребенными телами. Они убивали попадавшихся им навстречу не мечами и
не копьями или какими-нибудь обычными способами, но, вбив крепко в землю колья и
сделав их возможно острыми, они с великой силой насаживали на них этих
несчастных,
делая так, что острие этого кола входило между ягодицами, а затем под давлением
тела
проникало во внутренности человека. Вот как они считали нужным обращаться с
ними.
Иногда эти варвары, вбив глубоко в землю четыре толстых кола, привязывали к ним
руки
и ноги пленных и затем непрерывно били их палками по голове, убивая их таким
образом,
как собак или как змей или других каких-либо диких животных. Остальных же вместе
с
быками или мелким скотом, который они не могли гнать в отеческие пределы, они
запирали в помещениях и сжигали без всякого сожаления. Так сначала славяне
уничтожали всех встречающихся им жителей. Теперь же они и варвары из другого
отряда,
как бы упившись морем крови, стали некоторых из попадавшихся им брать в плен, и
поэтому все уходили домой, уводя с собой бесчисленные десятки тысяч пленных.
39. Позднее готы напали на укрепление в Регии, осажденные же, очень решительно
защищаясь, отразили их наступление, причем Торимут всегда проявлял против них
подвиги, достойные его доблести. Зная, что у осажденных не хватает
продовольствия,
Тотила часть войска оставил здесь для того, [323] чтобы сторожить их, чтобы
неприятели
ничего не могли в дальнейшем получать из продовольствия и чтобы вследствие
недостатка в предметах первой необходимости они сдались бы сами и сдали
крепость.
Сам же с остальным войском переправившись в Сицилию напал на стены Мессены.
Командовал находящимися здесь римлянами Домнециол, племянник Бузы. Он встретил
варваров под укреплениями стен, вступил с ними в бой и оказался не хуже их. Но
вновь
войдя в город, он заботясь об его охране, сидел там и не предпринимал ничего.
Так как
готам никто не препятствовал, они опустошили почти всю Сицилию. Осажденные же в
Регии римляне, которыми командовали Торимут и Гимерий, как я говорил выше, так
как у
них совершенно не осталось продовольствия, договорившись с врагами, сдались сами
и
сдали крепость.
Когда об этом услыхал император, он собрал многочисленный флот, и посадив на
него
большое количество пехоты из регулярного войска, поставил над ним начальником
Либерия и велел ему возможно быстрее плыть в Сицилию и всеми силами стараться
спасти для римлян остров. Но когда он назначил Либерия начальником этого флота,
он
тотчас опять стал раздумывать. Либерии был человеком уже в очень преклонных
годах и
совершено неопытным в военном деле. Отпустив Артабану все его вины и все
обвинения
против пего и назначив его начальником всех фракийских войск, он тотчас же
послал его
в Сицилию, дав небольшое войско и поручив принять от Либерия отправленный вместе
с
ним флот, а Либерия отозвал в Византию. Своего племянника Германа он назначил
полномочным вождем для того, чтобы вести войну против Тотилы и готов. Войско ему
он
дал небольшое, но денег дал значительную сумму и поручил ему собрать возможно
более
крупные силы во Фракии и Иллирии и со всей поспешностью двигаться в Италию. Он
приказал вместе с ним двинуться в Италию и эрулу Филемуту со своими отрядами, и
Иоанну, бывшему зятем Германа и племянником Виталиана [324] (назначенный
начальником иллирийских войск, он имел там свое пребывание).
Тогда Германа охватило великое честолюбие, он захотел увенчать себя победой над
готами, чтобы за ним б будущем осталась слава, что для Римской империи он
сохранил
Ливию и Италию. Когда в прежнее время Стоза стал узурпатором власти в Ливии и
очень
сильно упрочил за собой власть над нею, то Герман, посланный императором,
победив
сверх ожидания в открытом бою восставших, прекратил этот незаконный захват
власти и
вновь возвратил Ливию под владычество римлян, как мной рассказано в прежних
книгах
(IV [II], гл. 16). И теперь, когда дела в Италии пришли в такое критическое
положение,
как я только что рассказал, он хотел приобрести себе и здесь великую славу за
то, что
покорив Италию, он вернул ее под власть императора. Прежде всего (так как у него
давно
уже умерла жена по имени Пассара) он взял себе е законные жены Матазунту, дочь
Амалазунты и внучку Теодориха, так как Витигис уже умер Он надеялся, что если
вместе
с ним при войске будет она в качестве его жены, то готы естественно постыдятся
поднять
оружие против нее в память владычества Теодориха и Аталариха. Затем, тратя
большие
деньги, полученные от императора и не щадя никаких личных средств, он неожиданно
для
всех собрал в самое короткое время большое войско из очень воинственных людей.
Дело в
том, что римляне, как люди опытные в военном деле, покинув без внимания многих
начальников, у которых они были их личными копьеносцами и щитоносцами,
последовали за Германом как из самой Византии, так и из Фракии и Иллирии.
Большую
энергию в этой вербовке проявляли сыновья Германа, Юстин и Юстиниан, которых,
уходя на войну, он взял с собой. С разрешения императора он набрал себе
некоторые
отряды и из регулярной конницы, находившейся во Фракии. Также многие из
варваров,
которые жили около реки Истра, привлеченные славой имени Германа, явились сюда
и,
получив крупные суммы денег, соединились с римским войском. Стекались [325] сюда
и
другие варвары, собираясь со всех концов земли. И король лангобардов, имея
готовыми
тысячу тяжело вооруженных воинов, обещал немедленно их прислать.
Когда слухи об этом, даже превосходя действительность, стали достигать Италии (а
в
человеческих делах всегда так бывает, что молва, чем дальше, тем больше растет),
готы
отчасти испугались, отчасти почувствовали себя в безвыходном положении, если им
придется воевать с потомками Теодориха. И римские воины, которые принуждены были
против воли быть в рядах готов, отправив к Герману посла велели ему дать знать,
что как
только они увидят, что он явился в Италию и что его войско стало там лагерем,
они без
промедления всеми средствами постараются соединиться с ними. Ободренные всем
этим,
воины императора в Равенне, а также и в других городах, которые еще удалось их
удержать в своей власти, воспрянули надеждами, почувствовали новую силу и решили
со
всей тщательностью охранять эти места для императора Также к те, которые раньше
с
Вером или с другими вождями, вступая с Брагами в открытый бой, были побеждены
при
столкновении с неприятелями и бежали и теперь поодиночке скитались, кто где мог,
когда они услыхали, что этим путем идет Герман, собрались все в Истрии и,
поджидая его
войска, не предпринимали ничего. В это время, так. как наступал срок,
условленный
между ним и Диогеном относительно Центумцелл, Тоткла послал к нему и велел
согласно
договору сдать город. Но Диоген ему ответил, что он уже не - уполномочен это
сделать,
так. как он слыхал, что полномочным военачальником в этой войне назначен Герман
и
что он ее своим войском находятся недалеко; что касается заложников, то он
желает
получить обратно своих, возвратив тех, которых он получил от готов Отпустив тех,
которые были ему присланы, он усиленно наблюдал за охраной города, с нетерпением
ожидая Германа с его войском. Вот в каком положении были здесь дела. Окончилась
зима, и с ней кончился и пятнадцатый год (549-550) войны, которую описал
Прокопий,
[326]
40. Пока Герман собирал свое войско в Сардике, городе Иллирии, и приводил его в
порядок, заготовляя усиленно все. что нужно было для войны, огромная толпа
славян,
какой никогда раньше не бывало, явилась на римскую территорию Перейдя реку Истр,
они подошли к городу Наису. Когда немногие из них, отделившись от войска стали
блуждать в одиночку по этим местам, некоторые из римлян захватили их и связав,
стали
допытываться, чего ради это войско перешло через Истр и что они собирались
сделать.
Славяне твердо заявили, что явились сюда, чтобы осадить и взять Фессалонику и
города
вокруг нее. Когда об этом услыхал император, он пришел в большое беспокойство и
тотчас приказал Герману отложить поход на Италию и защищать Фессалонику и другие
города и отразить, насколько он сможет, нашествие славян. Из-за этого Герман
задержался. Славяне же, узнав точно от пленных, что Герман находится в Сардине,
почувствовали страх. Среди этих варваров Герман пользовался большой известностью
по
следующей причине. Когда Юстиниан, дядя Германа, вступил на престол, анты,
ближайшие соседи славян. перейдя Истр, с большим войском вторглись в пределы
римлян, Незадолго перед тем император назначил Германа начальником войск всей
Фракии. Герман вступил в бой с войском неприятелей и нанеся им сильное
поражение,
почти всех их перебил. За это дело Герман получил великую славу среди всех, а
особенно
среди этих варваров. Боясь его, как я сказал. и полагая, что он ведет с собою
весьма
значительную силу, как посланный императором против Тотилы и готов, они тотчас
прервали свой поход на Фессалонику и не дерзали больше спускаться на равнину, но
повернув назад и пройдя по горам через всю Иллирию, оказались в Далмации.
Избавившись от этой заботы, Герман велел всему войску готовиться, чтобы через
два дня
начать поход на Италию. Но какая-то злая судьба поразив его внезапной болезнью,
заставила его окончить свой жизненный путь. Так внезапно умер Герман, человек
исключительной храбрости и энергии, во время войны прекрасный [327] и искусный
военачальник, все делавший самостоятельно, хороший организатор, во время мира и
при
счастливых обстоятельствах умевший очень твердо охранять законы и порядок
государственной жизни; он был самый справедливый судья, ссужавший всем
нуждающимся большие суммы и за них не бравший никогда никаких процентов, во
дворце
и при народе наиболее строгий и гордо державшийся, дома же радушный, приятный в
обращении, откровенный и приветливый. Насколько у него было сил, он не позволял,
чтобы во дворце происходили какие-либо правонарушения против установленных
порядков; он никогда не принимал участия в заговорах византийских партий и не
имел с
ними общения, хотя многие из власть имущих доходили до такой глупости. Но будет
об
этом.
Император был очень огорчен произошедшим несчастием Он приказал Иоанну,
племяннику Виталиана и зятю Германа, вместе с Юстинианом, вторым сыном Германа,
вести это войско в Италию. Они пошли по направлению к Далмации, чтобы
перезимовать
в Салоне, так как им показалось невозможным в такое время года пройти вокруг
залива и
явиться в Италию. Переправиться же морем, не имея кораблей, для них было
невозможно.
Что же касается Либерия, который еще не знал, что император передумал
относительно
командования флотом, то он пристал к Сиракузам, осажденным врагами. Прорвавшись
через ряды стоявших тут варваров, он вошел в гавань и со всем флотом оказался
внутри
укреплений. Немного позже прибыл к Кефалении Артабан и, когда он узнал, что флот
и
войско с Либерием уже отплыли отсюда и направились к Сицилии, тотчас поднял
паруса
и сам переплыл здесь так называемое Адриатическое море. Когда он был близ
Калабрии,
поднялся страшный ураган, ветер был очень силен и дул им в лицо; все корабли
были
раскиданы, так что можно было думать, что многие из них занесены в Калабрию и
оказались во власти врагов. Но оказалось не так: гонимые страшной силой ветра,
они
повернули назад в открытое море и, терпя сильные бедствия, вновь оказались в
Пелопонесе. Из других [328] - кому как посчастливилось: одни погибли, другие
спаслись. У одного корабля, на котором плыл сам Артабан, сломалась в открытом
море
при волнении мачта: корабль попал в опасное положение, но несясь по золе
сильного
ветра и следуя за течением, он пристал к острову Мелите. Так совершенно
неожиданно
удалось Артабану выйти невредимым из этого опасного положения.
У Либерия не было достаточно сил, чтобы сделать вылазку против осаждающих или
сразиться с ними в открытом бою. Да и продовольственных запасся у осажденных па
долгое время было недостаточно, так как осажденных было много. Поэтому он со
своим
флотом отплыл оттуда и пе замеченный врагами удалился в Панорм. Тотила же и готы
ограбили почти все местности Сицилии, увели огромное количество коней и других
животных и увезли с острова хлеб, все другие плоды и все ценности (а их было
много);
нагрузив все это на суда, внезапно покинули остров и вернулись в Италию. Сделали
они
это по следующему поводу. Был некий римлянин, по имени Спин, родом из Сполеция,
которого не так давно Тотила сделал своим квестором (казначеем). Он жил в городе
Катане. который был не укреплен. Как-то случилось, что он был взят в плен
врагами.
Стараясь спасти его, Тотила предлагал вместо нею римлянам одну из знатных
женщин,
бывшую у него в плену. Но римляне ни в коем случае не считали справедливым
сменять
человека, носящего звание квестора, на какую-то женщину. Тогда это. человек,
испугавшись, как бы враги его не убили, обещал римлянам, что он тотчас убедит
Тотилу
удалиться из Сицилии, и со всем войском готов переправиться в Италию. Римляне,
на
основании этого обещания связав его всякими клятвами, отдали готам, получив за
него
женщину, Явившись к Тотиле, он стал говорить ему, что готы, ограбив почти всю
Сицилию, вопреки своим интересам из-за каких-то маленьких крепостей все еще
теряют
здесь время. Он утверждал, что не так давно, когда он был у врагов, он слыхал,
что
Герман, племянник императора, окончил свои дни, что Иоанн, [329] его зять, и
Юстиниан, второй из его сыновей, со всем собранным Германом войском находятся
уже в
Далмации и, тотчас снарядившись, прямо отправятся оттуда в Лигурию с тем, чтобы
сделать набег, забрать в рабство жен и детей готов и награбить, все ценности:
"Лучше
было бы, - говорил он; - нам самим встречным ударом пойти против них и в
безопасности вместе с нашими близкими провести зиму. Если мы их убедим. то с
наступлением весны нам можно будет опять без рея кого страха двинуться против
Сицилии, не думая уже ни о каких врагах". Тотила был убежден этими доводами Он
оставил гарнизоны в четырех крепостях, а сам со всем остальным войском, забрав с
собою
всю добычу, переправился к Италию. Таковы-то были дела здесь,
Иоанн с императорским войском, прибыв в Делмацию, решил провести зиму в Салонах,
чтобы с окончанием зимы двинуться прямо в Равенну В это время славяне, которые
перед
тем оказались в пределах владений императора, как я только что рассказывал, и
другие,
немного позднее перешедшие через Истр и соединившиеся с прежними, получили
полную
возможность беспрепятственно вторгаться в пределы империи Многие подозревали,
что
Тотила, подкупив этих варваров крупными денежными суммами, направил их на римлян
с
тем, чтобы императору было невозможно хорошо организовать войну против готов,
будучи связанным борьбой с этими варварами,. Я не могу сказать, явились ли эти
славяне,
делая угодное Тотиле, или пришли сами, никем не призванные Разделившись па три
части, эти варвары причинили всей Европе неслыханные бедствия, грабя эти
местности
не просто случайными набегами, но зимуя здесь, как бы в собственной земле, не
боясь
неприятеля. Позднее, император послал против них отборное войско, во главе
которого
между прочим стояли Константиан, Аратий, Назерес, Юстин, другой сын Германа. и
Иоанн, по прозвищу "Фага" ("обжора-расточитель") Главным начальником над ними он
поставил Схоластика, одного из дворцовых евнухов. Это войско захватило часть
варваров
около [330] Адрианополя, города, который лежит посреди Фракии, на расстоянии
пяти
дней пути от Византии. Дальше уже варвары двинуться не могли; ведь они имели с
собой
бесчисленную добычу из людей, всякого скота и ценностей. Оставаясь там, они
решили
вступить с врагами в открытый бой, но собирались сделать это так, чтобы те даже
и не
предчувствовали, что они этого хотят. Славяне стояли лагерем на горе, которая
тут
возвышалась, римляне - на равнине, немного поодаль. Так как уже прошло много
времени, как они сидели так друг против друга, то римские воины стали выражать
нетерпение и позволять себе недопустимые поступки, упрекая вождей, что вот они,
как
начальники римского войска, имеют для себя продовольствие в изобилии, и не
обращают
внимания на солдат, мучимых недостатком в предметах первой необходимости, и не
хотят
вступить с врагами в бой. Под их давлением военачальники начали сражение.
Произошел
сильный бой, и римляне были разбиты наголову. Здесь погибло много прекрасных
воинов;
военачальники, которым грозила близкая опасность попасть в руки врагов с
остатками
армии, с трудом спаслись бегством, кто куда мог. Варвары захватили знамя
Константиана
и, не обращая внимания на римское войско, двинулись дальше. Они получили
возможность ограбить местность, так называемую Астику, с древнейших времен не
подвергавшуюся разграблению, и поэтому им удалось получить отсюда большую
добычу.
Таким образом, опустошив большую область, варвары подошли к "Длинным стенам",
которые отстоят от Византии немного больше одного дня пути. Немного позже
римское
войско, идя следом за этими варварами, захватило одну часть их и, неожиданно
напав на
них, обратило их в бегство. Из врагов они многих убили, спасли огромное
количество
римских пленников и, найдя в числе добычи знамя Константиана, вновь его вернули
себе.
Остальные варвары со всей другой добычей возвратились домой.
Книга четвёртая (8)
1. Все то, о чем я до сих пор рассказывал, я написал, насколько это было
возможно, с
таким расчетом, чтобы разделить содержание и распределить его по книгам в
соответствии со странами, где приходилось вести военные действия. Эти книги уже
вышли в свет и распространены повсеместно в Римской империи. Но отныне в своем
рассказе я не буду придерживаться этого порядка. К изданным мною произведениям,
уже
совершенно законченным, я не могу присоединить описание новейших событий, но обо
всем том, чему суждено было совершиться в течение этих войн, равно и о войне
против
мидийского племени, о войнах о которых я уже писал раньше в прежних книгах, я
напишу
и в этой книге обо всем, что случилось нового. Таким образом, рассказ мой о
событиях пo
необходимости будет "пестрой" всеобщей историей. В моих прежних книгах изложено
уже все то, что произошло до четвертого года того пятилетнего перемирия, которое
было
заключено между римлянами и персами. В следующем затем году большое полчище
персидского войска вторглось в землю Колхиды, Во главе их стоял некто, по имени
Хориан, родом перс, человек очень опытный во всех военных делах; за ним в
качестве
союзников следовало много варваров из племени аланов. Кода это войско прибыло о
область Лазики, которая называется Мохересис. оно остановилось, став лагерем на
удобном месте. Протекает там также река Гиппис, небольшая и несудоходная, но
доступная для перехода и для всадников и для пехотинцев. На правом берегy ее они
поставили укрепленный лагерь, но не у самого беpeгa, а довольно далеко в
стороне. Чтобы
читающие эти строки могли вполне ясно представить себе все места в области лазов
и то,
какие племена живут в этой стране, и чтобы читатели не были принуждены слушать
все
эти рассказы, как будто сражаясь с какими-то тенями, мне показалось [12] вполне
современным описать в этой части своей книги, как и какие люди живут по так
называемому Эвксинскому Понту. Я хорошо знаю, что и более древними писателями
все
это било описано, но я думаю, что все то, что ими сказано, не вполне
точно.(Ксенофонт,
Анабасис. IV, 8. 22. Арриан, Перипл, гл. XI.) Некоторые из них называли соседей
трапезунтцев или санами (Конъектура Наurу.) (мы их теперь называем тзанами), или
колхами, назвав лазами других, к которым еще и теперь применяется это имя. На
самом
деле не верно ни то, ни другое. Тзаны, находясь очень далеко от берега моря,
живут рядом
с армянами в середине материка. Между ними и морем вздымаются цепи высоких гор,
трудно проходимых и совершенно отвесных, большая область, искони бывшая
пустынной
и безлюдной, русла горных рек, из которых трудно выбраться, непроходимые
пропасти н
холмы, покрытые густыми лесами. Все это отделяет тзанов от берега, не давая им
права
считаться приморским народом. Что же касается лазов, то невозможно, чтобы они не
были колхами, так как они живут по берегу реки Фазиса: как это бывает и у многих
других племен, они только имя колхов переменили на имя лазов. Но помимо этого,
многие века, которые протекли со времени тех, кто раньше писал об этих вопросах,
внеся
новое в положение дел, могли изменить то, что было прежде, в силу ли переселения
племен, в силу ли следовавшей одна за другой перемены властей и названий;
поэтому я
счел крайне важным все это точно расследовать и изложить, а не те всем известные
мифические легенды или древние сказания, не заниматься расследованием, в каком
месте
Эвксинского Понта, по словам поэтов, был прикован Прометей; я ведь полагаю, что
между историей и мифологией большая разница. Но я хочу точно изложить и историю
названий и описать материальную культуру и отношения, какие доныне присущи
каждой
из этих местностей. [13]
2. Этот Понт начинается от Византии и Калхедона (Халкедона) и кончается в земле
колхов. Если плыть но нем, держась правого берега, то здесь по его берегам живут
вифинцы и соседние с ними гонориаты и пафлагоняне, у которых, кроме других
приморских местечек, есть города Гераклея и Амастрис. За этими племенами идет
Понтийская область до города Трапезунта и его границ. Затем идет ряд небольших
приморских городков, в том числе Синоп и Амис, а поблизосги от Амиса так
называемый
Темискур и река Термодонт, где, говорят, был военный лагерь амазонок. Об
амазонках я
буду писать немного ниже. Границы Трапезунта простираются до поселка Сусурмен и
до
местечка, носящего название Ризей, которое отстоит от Трапезунта на расстоянии
двух
дней пути вдоль берега но направлению к Лазике. Раз я упомянул о Трапезунте, то
не
следует пропустить возможности указать на то, что там встречается особенность,
совершенно противоречащая общераспространенным представлениям, а именно: мед во
всех этих местностях около Трапезунта бывает горьким, опровергая, таким образом.
только в этом месте общее мнение о сладости меда. Направо от этих мест сплошь
высятся
горы страны тзанов. по другую сторону которых живут армяне, подданные римлян. Из
этих гор тзанов вытекает река, называемая Боас, которая, протекая но густым и
обширным
зарослям и по холмистой (Другое чтение: "лесистой") местности, проходит очень
близко
от страны лазов и впадает в Эвксинский Понт, но уже не носит имени Боаса. Дело в
том,
что, когда on подходит к морю, он теряет свое имя, приобретая в этих местах
другое
название, которое он получает в силу следующих физических свойств. Местные
жители в
остальном его течении называют его "Акампсис" ("Несклоняющимся") по той причине,
что там, где он смешивает свои воды с водами моря, он не меняет своего течения:
со столь
огромной силой и быстротой он [14] впадает в море, вызывая сильное волнение и
бурное
течение; вливаясь очень далеко в море, он делает недоступным плавание к этих
местах.
Те. которые плавают в этих местах Понта, направляясь ли прямо в страну лазов,
или,
снявшись оттуда и направляясь в открытое море, не могут плыть ближайшим путем;
они
не в состоянии пересечь течения реки, но, свернув в этом месте очень далеко в
открытое
мире. они плывут почти посередине Понта и только таким образом могут избавиться
от
силы этого течения. Вот что я хотел сказать о реке Боас,
За Ризеем начинаются пределы независимых племен, которые живут между римлянами и
лазами. Тут расположен некий поселок, по названию Афины, не потому, чтобы здесь
осели выселившиеся афиняне, как некоторые думают, в качестве колонии, но потому,
что
в стародавние времена властительницей этой страны была некая женщина, по имени
Афинея, гробница которой существовала еще до моего времени, За Афинами лежит
Архабис и старинный город Апсарус, который отстоит от Ризея приблизительно на
три
дня пути. В древности он назывался Апсиртом (Arrian. Peripl. гл. 6.), получив
название,
одинаковое с именем человека, которого тут постигла кончина. Местные жители
рассказывают, что но злому умыслу Медеи и Ясона погиб здесь Апсирт и что
вследствие
этою данное место получило такие название. Он в этом месте скончался, оно же в
память
о нем стало так называться. Но слишком много времени протекло от этого события
ло
наших времен, бесчисленны были тут смены народов: время дало возможность явиться
новому названию, ему укрепиться и стереть память о тех событиях, из-за которых
получилось это имя, благодаря чему имя этого места могло начать звучать поновому.
И
могила этого Апсирта была в восточной части этого города. В древности этот город
был
многолюдным, его окружала могучая стена, украшен он был театром и [15]
ипподромом и
всем остальным, что обычно указывает на обширность и значение города. Теперь же
от
всего этого не остались ничего, если не считать фундаментов зданий.
Так что, конечно, можно было бы удивляться тем, которые говорят, что колхи -
соседи
жителей Трапезунта. Ведь ясно. что похитили имеете с Медеей золотое руно, Ясон
{710}
этой дорогой мог бы бежать не в Элладу и не в родные места, но назад к реке
Фазису и к
живущим в глубине страны варварам. Говорят, что во времена римского императора
Траяна здесь стояли лагерем римские легионы вплоть до страны лазов и сагин.
Живущие
ныне здесь люди не являются подданными ни римского императора, ни царя лазов:
только в силу того, что они являются христианами, епископы лазов назначают им
священников. Эти племена по доброй своей ноле являются в силу договора друзьями
и той
и другой стороны, причем они согласились все время безотказно служить
проводниками
тем, кого обе стороны взаимно посылали друг к другу. Повидимому, они так
поступали и
до моего времени. Тех, которых оба властителя посылают друг к другу в качестве
веcтников. они перевозят на своих легких судах. Но до сего времени они еще
никому не
платили дани. Направо от этих мест поднимаются очень отвесные горы н на огромное
пространство простирается пустынная страна. За ней живут так называемые персоармяне
и армяне, подданные римлян, занимающие пространство вплоть до самых пределов
Иберии.
Oт города Апсарунта до города Петры и границ лазов. где кончается Эвксинский
Понт,
пути один день. Упираясь в эти места. Понт образует береговую линию в виде
полумесяца. Длина пути при переезде по этому заливу - полумесяцу составляет
приблизительно пятьсот пятьдесят стадий, а все, что лежит за этой береговой
линией,
является уже страной лазов и носит название Лазики. За этими местами внутри
страны
лежат области Скимния и Суания. Живущие здесь племена являются подчиненными
лазам. Они управляются [16] начальниками из числа местных жителей: и когда для
того
или другого из начальников наступает роковой час его жизни - его смертный час,
то по
обычаю, раз навсегда установленному, царь лазов ставит над ними другого, взамен
умершею. В областях, граничащих с этой страной, главным образом вдоль самой
Иберии,
живут месхи, издревле являющиеся подданными иберов. Живут они в торах, но горы
месхов не кремнисты, не страдают от бесплодия; напротив, они изобилуют всякими
благами, а сверх того и сами месхи - искусные земледельцы и хорошие для этих
мест
виноградари. В этой стране поднимаются очень высокие горы, покрытые лесом и
труднодоступные. Они тянутся до самых Кавказских тор, позади же них по
направлению к
востоку лежит Иберия, простирающаяся до пределов персо-армян. Через эти горы,
уходящие высоко в небо, течет река Фазис, начинаясь с гор Кавказа и впадая в
середину
этого "полумесячного" залива Понта. Некоторые считают, что в этом месте река
Фазис
служит границей двух материков. Места, которые идут налево, если смотреть вниз
по
течению, являются Азией, а направо лежащие называются Европой. В той части,
которая
принадлежит Европе, находятся все населенные места лазов, на другой же стороне
лазы
не имеют ни городов, ни укреплений. ни заслуживающею какого-либо внимания
поселка,
если не считать, что раньше римляне выстроили здесь крепость Петру, По преданиям
местных жителей, в этой части Лазики находилось и то золотое руно, из-за
которого в
своих мифах поэты заставили эллинов строить Арго. Но это, по моему мнению,
совсем
неверно. Думаю, что Ясон с Медеей, захватив руно, не мог бы уйти отсюда тайно от
Эта,
если бы река Фазис не отделяла царский дворец и другие жилища колхов от того
места,
где считали, что находилось это руно, на что ведь действительно мимоходом
указывают и
поэты, писавшие на эти темы. Так вот река Фазис, протекая той дорогой, как я
описал
раньше, впадает в конечную часть Эвсинского Понта, на краях залива - полумесяца;
на
одной [17] его стороне, принадлежащей Азии, находился город Петра, а на
противоположной стороне берега, принадлежащего уже Европе, находится область
апсилиев: они подданные лазов и с давних уже времен христиане, как и все
остальные
племена. о которых я упоминал в этом рассказе.
3. Над этой страной лежит горный хребет Кавказа. (Ср. Иордан. Гетика. 52 cл.)
Эти
Кавказские горы вздымаются так высоко, что их вершин не касаются ни дожди, ни
снегопады: они выше всяких туч. Начиная от середины и до самой вершины они
сплошь
покрыты снегом; предгорья же их и у подошвы очень высоки, их пики ничуть не
ниже,
чем у других гор. Отроги Кавказских гор, обращенные к северо-западу, доходят до
Иллирии и Фракии, а обращенные к юго-востоку достигают до тех самых проходов,
которыми живущие там племена гуннов проходят в землю персов и римлян; один из
этих
проходов называется Тзур, а другой носит старинное название Каспийских ворот.
Всю эту
страну, которая простирается от пределов Кавказа до Каспийских ворот, занимают
аланы;
это -племя независимое, по большей части оно было союзным с персами и ходило
походом на римлян и на других врагов персов. Этим свой рассказ о Кавказском
хребте я
считаю оконченным.
Тут живут гунны, так называемые сабиры, и некоторые другие гуннские племена.
Говорят,
что отсюда же вышли амазонки и разбили свой лагерь около Темискура на реке
Термодонте, как я говорил немного выше, там, где теперь находится город Амис.
Теперь в
окрестностях Кавказского хребта нигде не осталось ни воспоминания, ни имени
амазонок, хотя и Страбон (Ср. Страбон. X, 5; ХII, 3, 21.) и другие писатели
много
рассказывают о них - Мне кажется наиболее верным относительно амазонок мнение
тех,
которые утверждали, что никогда не существовало такого "отдельного" племени
храбрых
женщин и [18] что законы человеческой природы не могли быть нарушены только в
области Кавказского хребта; они говорили, что oгромнoe войско варваров двинулось
из
этих мест на Азию со своими женами; став лагерем у реки Термодонта, варвары
мужчины, оставив здесь своих жен, стали бродить, грабя и опустошая большую часть
земель Азии. Когда против них поднялись жившие здесь народы, они были все
перебиты,
и никто из них, ни один человек, не вернулся в лагерь к своим женам. Эти женщины
и
дальнейшем под влиянием страха перед окружающими их жителями и вынужденные к
этому недостатком продовольствия приняли волей-неволей мужской облик, надев на
себя
оружие и воинские доспехи, оставленные мужчинами в лагере; вооружившись таким
образом, они доблестно совершили много славных подвигов, так как их толкала на
это
необходимость. Это продолжалось до тех нор. пока они все не погибли. Я и сам
думаю,
что это было так, что амазонки шли походом вместе со своими мужьями, основываясь
на
том, что происходило фактически и в мое время: обычаи, дошедшие до позднейших
потомков, являются сражением природных свойств и привычек предков. Так ведь
гунны
не раз делали набеги на Римскую империю и вступали в рукопашный бой с теми, кто
выходил против них: конечно, некоторым из них приходилось здесь пасть убитыми.
После
удаления варваров, подбирая и осматривая тела убитых, римляне находили среди них
н
тела женщин. (Ср, Плутарх и Помпей, гл. 15). Ведь другого женского войска нигде,
насколько известно, не было найдено ни в одном месте - ни в Азии, ни в Европе.
Да и
поскольку нам известно по слухам, и горы Кавказа никогда нe были лишены мужского
населения. Вот что хотел я рассказать относительно мужского населения. Вот что я
хотел
рассказать относительно амазонок.
За Апсилиями и за вторым краем этого "полумесячного" залива по бepегy живут
aбaсги и,
границы которых простираются [19] до гор Кавказского хребта. Эти абасги издревле
были
подданными лазов, начальниками же искони веков они имели двух из своих
соплеменников: из них один властвовал над западной частью их страны, другой
занимал
восточную. Эти варвары еще в мое время почитали рощи к деревья. По своей
варварской
простоте они полагали, что деревья являются богами. Со стороны своих властителей
из-за
их корыстолюбия эти племена испытывали неслыханные вещи. Дело в том. что оба эти
царя замеченных ими красивых и лицом и фигурой мальчиков без малейших угрызений
совести отнимали у родителей и, делая евнухами, продавали в римские земли тем,
кто
хотел купить их за большие деньги. Родителей же этих мальчиков тотчас же убивали
для
того, чтобы кто-нибудь из них не попытался в будущем отомстить царю за
несправедливость но отношению к их детям, и чтобы царь не имел в числе своих
подданных людей, для него подозрительных. Таким образом, красота их сыновей
осуждала их на гибель; эти несчастные погибали, имея несчастье родить детей,
обладавших роковой для них и смертоносной красотой. Поэтому-то большинство
евнухов
у римлян и главным образом и царском дворке были родом абасги. При ныне
царствуюшем императоре Юстиниане все отношения у абасгов облеклись в более
мягкие
формы. Они приняли христианскую веру, и император Юстиниан, послав к ним одного
из
императорских евнухов, родом абасга, Евфрата именем, решительно запретил их
царям на
будущее время лишать кого-нибудь из этого племени признаков мужского ноля,
железом
насилуя природу. С удовольствием абасги услыхали этот приказ императора. Получив
смелость в силу такого приказания им пера гора, они уже решительно
воспрочивились
таким действиям своих властителей. А до этого времени каждый из них боялся, как
бы
ему нe стать отцом красивого сына. Тогда же император Юстиниан воздвиг у абасгов
храм богородицы и, назначив к ним священников, добился того, чтобы они приняли
весь
христианский образ жизни. В скором [20] времени абасги, низложив своих царей,
решили
жить на свободе. Так шли дела здecь.
4. За пределами абасгов до Кавказского хребта живут брухи, находясь между
абасгов и
аланов. По берегу же Понта Эвксинского твердились зехи. В древности этим зехам
римский император назначил царя, теперь же эти варвары ни в чем уже не
повинуются
римлянам. За ними живут сагины; приморской же частью их страны издревле владели
римляне. Для их устрашения они выстроили два приморских укрепления. Севастополь
и
Питиунт, находящиеся друг от друга на расстоянии двух дней пути, и с самого
начала
держали здесь военный гарнизон. В прежнее время, как я сказал (гл. II, § 16),
легионы
римских войск занимали нее местечки по побережью от Трапезунта до страны
сагинов:
теперь же у них оставались только эти два укрепления, к которых еще в мое время
стояли
гарнизоны. Но когда персидский царь Хозров был призван лазами в Петру, он очень
хотел
послать сюда персидское войско, с тем, чтобы оно захватило эти укрепления и само
заняло их своим гарнизоном, Когда об этом заблаговременно узнали римские
солдаты, то,
предупреждая врагов, они сожгли дома и до самого основания разрушили стены и,
без
малейшего промедления сев на суда и переправившись на противолежащий материк,
ушли
в город Трапезунт. Правда, они причинили ущерб Римской империи разрушением этих
крепостей, но этим же они доставили ей и большую пользу, потому что враги не
смогли
завладеть этой страной; не достигнув никакого результата вследствие разрушения
крепостей, враги вернулись в Петру. Вот какие дела были здесь.
За сагинами осели многие племена гуннов. Простирающаяся отсюда страна называется
Эвлисия; прибрежную ее часть, как и внутреннюю, нанимают варвары вплоть до так
называемого "Меотийского Болота" и до реки Танаиса (Дона), который впадает в
"Болото". Само это "Болото" вливается в Эвксинский Понт. Народы, которые тут
живут, в
[21] древности назывались киммерийцами, теперь же зовутся утигурами. Дальше, на
север
от них, занимают земли бесчисленные племена антов. Рядом с теми местами, откуда
начинается устье "Болота", живут так называемые готы тетракситы; они
немногочисленны и тем не менее не хуже многих других с благоговением соблюдают
христианский закон. [Танаисом местные жители называют и то устье, которым
начинается от Меотийского Болота Танаис и, простираясь, как говорят, на двадцать
дней
пути, впадает в Понт Эвксинский, и даже тот ветер, который дует тут, они
называют
Танаитой] {711}. Принадлежали ли эти готы когда-нибудь к арианскому исповеданию,
как и все другие готские племена, или в вопросах исповедания веры они следовали
другому какому-нибудь учению, этого я сказать не могу, так как и сами они этого
не
знают, да и не задумывались над этим: но доныне с душевной простотой и великой
безропотностью чтут свою веру, Незадолго перед этим, а именно когда исполнился
двадцать один год единодержавного правления императора Юстиниана, они прислали к
Византию четырех послов, прося дать им кого-либо в епископы, потому что тот,
который
у них был священнослужителем, незадолго перед тем умер: они узнали, по их
словам, что
и абасгам император прислал священника. Император Юстиниан, очень охотно
исполнив
их просьбу, отпустил их. Эти послы вследствие страха перед гуннами-утигурами
открыто,
в присутствии многочисленных слушателей, говорили довольно туманно, из-за чего
они
пришли, и ничего другого не объявили императору, кроме просьбы о назначении
священнослужителя, но в беседе совершенно тайной, встретившись с глазу на глаз,
они
изложили все, насколько Римской империи будет полезно, если соседние с ними
варвары
будут находиться в вечных распрях друг с другом. Каким образом и поднявшись
откуда
осели здесь тетракситы, я сейчас расскажу.
5. В древности великое множество гуннов, которых тогда называли киммерийцами,
занимало те места, о которых я недавно упоминал, и один царь стоял во главе их
всех.
Как-то [22] над ними властвовал царь, у которого было двое сыновей, один по
имени
Утигур, другому было имя Кутригур. Кода их отец окончил дни своей жизни, оба они
поделили между собою власть и своих подданных каждый назвал споим именем. Так и
в
мое еще время они наименовались одни утигурами, другие кутригурами. Они исе жили
и
одном месте, имея одни и те же правы и образ жизни, не имея общения с людьми,
которые обитали но ту сторону "Болота" и его устья (Керченского пролива), так
как они
никогда не переправлялись через эти воды, да и нe подозревали, что через них
можно
переправиться; они имели такой страх перед этим столь легким делом, что даже
никогда
не пытались его выполнить, совершенно не пробуя даже совершить этот переезд. По
ту
сторону Меотийского Болота и его впадения в Эвксинский Понт, как раз на этом
берегу и
живут с древних времен так называемые готы-тетракситы, о которых я только что
упоминал: значительно в стороне от них осели готы-визиготы, вандалы и все
остальные
племена готов. В прежние времена они назывались также скифами, так как все те
племена, которые занимали эти местности, назывались общим именем скифов;
некоторые
из них назывались савроматами, меланхленами ("чернонакидочниками") или какимлибо
другим именем. По их рассказам, если только это предание правильно (Никифор
Kaликл.
XI: 48; Иордан. Гетика. 123), однажды несколько юношей киммерийцев, предаваясь
охоте
с охотничьими собаками, гнали лань: она. убегая от них, бросилась в эти воды.
Юноши
из-за честолюбия ли, или охваченные азартом, или их побудила к этому какая-либо
таинственная воля божества, последовали за этой ланью и не отставали от нее,
пока
вместе с ней они не достигли противоположного берега. Тут преследуемое ими
животное
(кто может скачать, что это было такое?) тотчас же исчезло (мне кажется, оно
явилось
только с той целью, чтобы причинить несчастье живущим там варварам); но юноши,
[23]
потерпев неудачу в охоте, нашли для себя неожиданную возможность для новых битв
и
добычи. Вернувшись возможно скорее в отеческие пределы, они тотчас же поставили
всех
киммерийцев в известность, что для них эти воды вполне проходимы, И вот,
взявшись
тотчас же всем народом за оружие, они перешли без замедления "Болото" и
оказались на
противоположном материке. В это время вандалы уже поднялись с этих мест и
утвердились в Ливии, а визиготы поселились в Испании {712}. И вот киммерийцы,
внезапно напав на живших на зтих равнинах готов, многих из них перебили,
остальных же
обратили в бегство. Те. которые могли бежать от них, снявшись с этих мест с
детьми и
женами, покинули отеческие пределы, перейдя через реку Истр, оказались в землях
римлян. Сначала они причинили много зла живущему здесь населению, но затем с
соизволения императора они поселились во Фракии. С одной стороны, они сражались
имеете с римлянами, являясь их союзниками и получая oт императора, как и другие
воины, ежегодное жалованье и нося звание "федератов": так называли их тогда
римляне
этим латинским словом, желая, думаю, тем показать, что готы не были ими
побеждены на
войне, но заключили с ними договор на основании известных условий. Условия,
касающиеся военных дел. по-латыни называются "федора" (foedera), как я это
указывал
раньше в прежних книгах (III, гл. II, § 4). С другой стороны, часть этих же
готов вела с
римлянами и войны без всякого основания со стороны римлян, до тех пор, пока не
ушла в
Италию иод начальством Теодориха. Такси ход событий в истории готов.
Перебив одних, заставив других, как я сказал выше, выселиться из страны, гунны
заняли
эти земли. Из них кутригуры, вызвав своих жен и детей, осели здесь и до моего
еще
времени жили на этих местах. И хотя они ежегодно получали от императора большие
дары, но тем не менее, переходя через реку Истр, они вечно делали набеги на
земли
императора, являясь то союзниками, то врагами римлян. Утигуры со [24] своим
вождем
решили вернуться домой, с тем чтобы в дальнейшем владеть этой страной одним.
Недалеко от Меотийского Болота они встретили так называемых готов-тетракситов. И
сначала готы, устроив преграду из своих щитов против наступавших на них готов,
решились отражать их нападение, полагаясь на свою силу и на крепость своих
позиций
(Перекопский перешеек); они ведь были самыми сильными из всех тамошних варваров.
Кроме того, начало устья Меотийского Болота, где в то время обосновались готытетракситы,
образует залив в виде полумесяца, окружая их почти со всех сторон и
поэтому
дает для наступающих против них один, и при этом не очень широкий, путь. Но
потом
(так как ни гунны не хотели тратить здесь на них время, ни готы никак не могли
надеяться с достаточным успехом сопротивляться такой массе врагов) они вступили
друг
с другом в переговоры, с тем, чтобы соединив свои силы вместе, совершить
переход; они
решили, что готы поселятся на противоположном материке у самого берега пролива,
там,
где они живут и теперь, и, став на дальнейшее время друзьями и союзниками
утигуров,
будут жить там все время, пользуясь с ними равными и одинаковыми правами. Вот
каким
образом основались здесь готы, так как кутригуры, как я уже сказал, остались в
землях по
ту сторону Болота на запад), то утигуры один завладели страной, не доставляя
римлянам
никаких затруднений, так как по месту жительства они совершенно не соприкасались
с
ними: между ними жило много племен, так что волей-неволей им не приходилось
проявлять против них никаких враждебных действий.
За Меотийским Болотом и рекой Танаисом большую часть лежащих тут полей, как мною
было сказано, заселили кутригуры-гунны. За ними всю страну занимают скифы и
тавры,
часть которой еще и ныне называется Таврикой; там, говорят, был храм Артемиды,
главной жрицей которого некогда была Ифигения, дочь Агамемнона. Говорят, однако,
что
и армяне в своей так называемой Келесенской области [25] имели такой храм, а
скифами
в то время назывались все тамошние народы; доказывают они это тем, о чем я в
ходе
своею исторического изложения рассказывал относительно Ореста и города Команы
(I,
гл. 17, § 13 сл.). Но пусть относительно этого каждый придерживается своего
собственного мнения; ведь многое, что случилось в другом месте, а иногда и вoвce
нигде
не случалось, люди любят присваивать себе, выдавая за исконные родные обычаи,
негодуя, если не все следуют их точке зрения. За этими племенами расположен
приморский город по имени Боспор, не так давно ставший подчиненным римлянам.
Если
идти из города Боспора в город Херсон, который лежит в приморской области и с
давних
пор тоже подчинен римлянам, то всю область между ними занимают варвары из
племени
гуннов. Два других небольших городка поблизости Херсона, называемые Кены и
Фанагурис, издревле были подчинены римлянам и такими были и в мое время. Но
недавно некоторые из варварских племен, живших в соседних областях, взяли и
разрушили их до основания. От города Херсона до устьев реки Истра, которую
называют
также Дунаем, пути дней десять; все эти места занимают варвары. Река Истр течет
с гор
страны кельтов и, обойдя северные пределы Италии, протекает по области даков,
иллирийцев, фракийцев и впадает в Эвксинский Понт. Все же места отсюда, вплоть
до
Византии, находятся под властью римского императора. Такова окружность Понта
Эвксинского от Калхедона (Халкедона) до Византии. Но какова величина этой
окружности в целом, этого я точно сказать не могу, так как там живет такое
количество,
как я сказал, варварских племен, общения с которыми у римлян, конечно нет
никакого,
если не считать отправления посольств. Да и те, которые раньше пытались
произвести
подобное измерение, ничего не могли сказать нам в точности. Одно только ясно,
что
правая сторона Понта Эвксинского, т.е. от Калхедона (Халкедона) до реки Фазиса,
имеет
в длину пятьдесят два дня пути для человека налегке. Делая вполнe [26] возможное
заключение, можно было бы сказать, что и другая, левая часть Понта немногим
меньше.
6. Так как в своем рассказе я дошел до этих мест, мне оказалось совершенно
уместным
рассказать о границах Азии и Европы, т.е. о том, о чем спорят друг с другом
люди,
занимающиеся этим вопросом. Некоторые из них говорят, что оба эти материка
разделяет
река Танаис; они при этом настойчиво утверждают, что нужно придерживаться
природных физических разделов, опираясь на то, что будто Средиземное море
продвигается с запада на восток, а река Танаис вытекает с ceвepa и, двигаясь к
югу,
протекает между двумя материками, Так в свою очередь египетский Нил, вытекая с
юга,
течет на север и служит границей между Азией и Ливией. Другие же, возражая им,
утверждают, что их положение не верно. Они говорят, будто эти материки искони
разделяет пролив в Гадейрах (Гибралтар) образуемый океаном, а равно и море,
которое,
вливаясь через него, продвигается вперед, и что места, находящиеся вправо от
пролива и
моря, называются Ливией и Азией, а налево все пространство получило имя Европы,
вплоть до крайних пределов так называемого Понта Эвксинскогo, В таком случае
река
Танаис берет свое начало в Европе (Иордан. Гетика. 32. 45.) и впадает в
Меотийское
Болото, а Болото изливается и Эвксинский Понт; при этом, конечно, это не конец
Понта и
конечно, не его середина, но море двигается и разливается дальше. Левая часть
этого моря
относится уже к Азии, Кроме этого, река Танаис вытекает из так называемых
Рипейских
гор, которые находятся на территории Европы, как утверждають и те, которые еще в
древности касались этих вопросов. Установлено, что от этих Рипейских гор океан
находится очень далеко. Поэтому все местности, находящиеся позади этих гор и
реки
Танаиса, необходимо должны быть и с той и с другой стороны причислены к
европейским. С какого же места в этом случае Танаис начинает разделять оба эти
материка, сказать нелегко. Бели же нужно сказать, [27] что какая-то река
отделяет оба эти
материка, то это может быть только река Фазис. Она течет как раз напротив
пролива в
Гадейрах и разделяет между собою оба эти материка, так как пролив, идущий из
океана,
образует это море и но обеим его сторонам располагает оба материка; скатываясь к
этому
морю, Фазис, впадает в Эвксинский Понт, в самую середину полукруглого залива и
таким
образом совершенно явно продолжает деление земли, произведенное морем. Выдвигая
такие положения, спорят между собою ученые и с той и с другой стороны. Что
касается
лично меня, то я докажу, что не только приведенное мною первым положение, но и
эта
последняя точка зрения, только что приведенная мною, может похвалиться и
давностью
своего происхождения и славою очень древних, выставивших ее, писателей. При этом
я
знаю, что по большей части все люди, проникшись каким-либо учением, восходящим к
древним временам, упорно придерживаются его, не желая уже работать над
дальнейшим
исследованием истины и переучиваться и этом вопросе, и принимать во внимание
новые
точки зрения: для них всегда все более древнее кажется правильным и
заслуживающим
уважения, а то, что является в их "ремя, они считают достойным презрения и
смехотворным. К тому же, вопрос сейчас идет не о каких-либо вещах отвлеченных и
умозрительных, исследовать которые иначе никак не возможно, но о самой реальной
реке
и стране, чего, конечно, время не могло ни изменить, ни скрыть. Исследование
этого
вопроса совершенно просто и не может представить затруднения ни для кою. кто
серьезно захочет найти истину, так как для доказательства вполне достаточно
зрения.
Таким образом, Геродот Галикарнасский в четвертой книге своих "Историй" говорит,
что
вся земля едина, но что установлено делить ее на три части и давать ей три
названия -
Ливии, Азии и Европы. Из них Ливию и Азию разделяет египетская река Нил,
протeкающая между ними, а Азию от Европы отделяет река Фазис в стране колхов. Он
знал, что некоторые думают это и относительно [28] реки Танаиса и в конце он об
этом
упоминает. Я считаю совершенно своевременным привести здесь подлинные слова
Геродота (IV, 45). Они таковы: "Я не могу понять, почему земле, раз она едина,
дано
тройное название, заимствовавшее свои имена от трех женщин, и почему их
границами
назначен египетский Нил и Фазис, река Колхиды, Другие же такой границей считают
реку Танаис, Меотийское Болото и Киммерийский пролив". С другой стороны, автор
трагедии Эсхил (Прокопий заимствует дальнейшую цитату из "Перипла" Арриана, гл.
19.) в самом начале своей трагедии "Прометей освобожденный" называет реку Фазис
гранью земель Азии и стран Европы.
Пользуясь данным случаем, я хочу указать еще вот на что. Из ученых, занимающихся
этими вопросами, одни считают, что Меотийское Болото образует Эвксинский Понт,
который и растекается частью налево, частью направо от этого Болота: потому-то
оно и
называется "матерью Понта". Утверждают они это, основываясь на том, что из так
называемого Гиерона (Местечко в Вифинии, на берегу Босфора, и храмом Зевса,
откуда
название: "Священное"). проток этого Понта идет как некая река до Византии, и
поэтому
думают, что именно здесь-то и есть конец Понта. Те же, которые опровергают эту
точку
зрения, указывают, что это море является единым с Средиземным, которое все
целиком
наполняется океаном, и. не прерываясь нигде, простирается до земли лазов, если,
говорят
они, кто-либо, исходя из различия названии, не будет настаивать на двоякости
этих
морей, потому что и в самом деле море отсюда называется уже Понтом. Если же
течение
идет от так называемою Гиерона до Византии, то тут нет ничего особенною. Это
происходит во всех проливах и не поддается никакому логическому пониманию; никто
никогда этого объяснить не мог. Так, сам Аристотель, из Стагиры, один из самых
ученых
людей, прибыв именно с этой целью в Эвбейскую Халкиду и наблюдая находящийся
здесь
пролив, который [29] называют Эврипом, хотел точно выяснить физические основания
этого явления, как и почему в этом проливе течение иногда бывает с запада, а
иногда с
востока и поэтому всем кораблям приходится плыть в эту сторону: когда возникает
течение с востока и корабли обычно начинают плыть отсюда вслед за бурным
течением,
то очень часто возникает здесь обратное течение, и оно поворачивает корабли,
заставляя
их направляться туда. откуда они только что отплыли, другие же корабли от этого
западного течения уносятся в другую сторону, хотя никакой ветер тут совершенно
не дул,
а было совершенно гладкое море. и глубокое безветрие. Когда стагиритский философ
стал
думать об этом и долгое время вращал свои мысли в разные стороны, он, смертельно
огорченный неудачей при объяснении этого явления, так и кончил дни своей жизни.
И не
только здесь, но особенно в проливе, который отделяет Италию от Сицилии,
происходит
много необычного. По-видимому, сюда направляется течение из так называемого
Адриатического моря; с другой стороны, туг образуется поступательное движение
морской воды из океана через Гайдеры (Гибралтар). Кроме того, внезапно
образовывающиеся водовороты без всякой видимой для нас причины поглощают
корабли.
Поэтому-то поэты и говорят. что корабли, попадающие в такой момент в этот
пролив,
поглощаются Харибдой. Те. мнение которых я излагаю, полагают, что все эти
явления,
столь необычайные, наблюдаемые во всех проливах, происходят в виду близости с
той и
другой стороны материка. Они говорят, что стремительное течение, стесненное
узким
пространством, должно проявляться в таких странных и необъяснимых явлениях. Так
что,
если течение идет от так называемого Гиерона к Византии, то, конечно, не следует
настаивать, что здесь кончается и море и Эвксинский Понт: ведь такое утверждение
не
имеет под собой твердого основания, но должно допустить, что и здесь главной
причиной
является узость прохода. На самом же деле подобное явление объясняется совсем
другой
причиной. [30] Рыбаки в здешних местах говорят, что нe весь поток доходит прямо
до
Византии, по его верхнее течение, которое видимо нашим глазам, обычно идет в
этом
направлении, а низовое, течение, где пучина (она так и называется -"Абисс"),
идет как
раз в противоположном направлении и всегда стремится против видимого нами
течения.
Это доказывается тем, что когда рыбаки выезжают на рыбную ловлю и закидывают
здесь
свои сети, то, подхваченные нижним течением, сети несутся к Гиерону. Но в Лазике
берег
по всей линии удерживает дальнейшее продвижение моря и заставляет море как бы
вздыбиться на натянутых возжах, впервые только здесь ставя ему преграду. явно,
что
творец мира здесь поставил ему пределы. Коснувшись берега в этих местах, море
уже не
двигается дальше н не поднимается больше вверх, хотя отовсюду в него вливается
бесчисленное количество очень больших рек, по уходит назад н вновь туда же
возвращается: сохраняя свою собственную, ему свойственную высоту, оно держится в
своих границах, как бы свято соблюдая какой-то закон, как будто связанное
точными его
предписаниями и как бы остерегаясь нарушить каким-либо образом эти предписания.
Все
остальные берега этою моря лежат не против него, но по окружности. Но обо всем
этом
пусть рассуждает каждый, как он хочет.
7. Из-за чего Хозров усиленно стремился подчинить себе Лазику, мною сказано
раньше
(II, гл. 28. § 16 сл.); что же особенно теперь побудило его и персон на это
завоевание, я
сейчас объясню, -гак как, дав описание всей этой страны, я сделал яснее свой
рассказ об
этом предприятии. Часто эти варвары под руководством Хозрова вторгались с
большими
силами во владения римлян, причиняли своим врагам неописуемые бедствия, как это
мною изложено в книгах, посвященных описанию войны с ними, сами же не извлекали
отсюда никакой выгоды; напротив, им приходилось терпеть ущерб деньгами и живой
человеческой силой. Дело в том, что из римских земель им приходилось уходить,
потеряв
[31] многих из своих воинов. Поэтому, вернувшись в родные пределы, они, правда
очень
скрытно, бранили Хозрова и называли ею губителем народа персидского. Н как-то
paз,
возвращаясь из страны лазов, где они испытали ужасные страдания, они собирались
открыто восстать против него и покончить с ним. предав его жестокой смерти. Они
это
исполнили бы, если бы он, предупрежденный об этом. не принял мер
предосторожности,
обойди самых влиятельных из них льстивыми речами. (См. "Тайная история", гл. 2.
§ 26)
до конца Желая тогда оправдаться в брошенном ему обвинении, он усиленно старался
принести персидской державе какую-нибудь великую пользу. И вот он тотчас делает
попытку овладеть Дарой, но, как у меня рассказано раньше (II, гл. 2S § 35 сл.),
был
отражен и навсегда отказался от мысли завоевать эту крепость. И в дальнейшем для
нею
было ясно, что он не захватит ее внезапным набегом, настолько внимательно
охранял ее
находящийся там гарнизон; тем более он не надеялся, что, осадив ее, сможет
захватить
какой-либо хитростью. Дело в том, что в городе Даре продовольствия всякого рода
было
предусмотрительно собрано в достаточном количестве на веки вечные, так чтобы в
этом
отношении ом мог выдержать осаду очень долгое время, а кроме тою, источник,
пробивающийся очень близко на кремнистом и крутом месте, образует там большую
реку,
которая течет рядом с городом, причем те, которые хотели бы в эту сторону
направить
свои враждебные замыслы, не могли бы никуда отвести ее в другое место или
помешать
ею воспользоваться вследствие неудобства местности. После же того, как эта река
войдет
во внутрь укреплений, протечет весь город и, наполнив все его бассейны, вновь
затем
выйдет из города, она очень близко от укреплений низвергается в расщелину земли
и
исчезает. И где она вновь появляется на поверхности земли, никому еще до этого
времени
не удалось узнать. Эта расщелина в земле образовалась не с давних времен, но
много
времени спустя после тою, как император [32]
Анастасий основал этот город; природа сама в этом месте по своему произволу
создала
эту трещину, и поэтому те, которые задумали бы осаждать город Дару, принуждены
были
бы страдать от полного недостатка воды.
Потерпев неудачу, как я сказал, в этой попытке, Хозров пришел к убеждению, что
если бы
даже ему удалось взять другой какой-либо город римлян, он все-таки не мог бы
утвердиться в середине римских земель, так как в тылу у него осталось бы много
неприятельских укреплений. Поэтому, разрушив до основания Антиохию, когда ему
удалось взять ее, он ушел из римских пределов. Теперь мыслями он уже вознесся до
небес,
и надежды заносили его очень далеко; он задумывал уже необычайные вещи. Услыхав,
как
варвары, жившие по левому берегу Понта Эвксинского и осевшие вокруг Меотийского
Болота, бесстрашно нападают на землю римлян, он говорил, что и персам, если они
завладеют Лазикой, возможно будет без большого труда, всякий раз как они этого
пожелают, идти прямо на Византию, нигде не переправляясь через море, как это
постоянно делают и другие варварские племена, которые живут там. Из-за этого
персы
стремились подчинить себе Лазику. Теперь я возвращаюсь к началу своего рассказа.
8. Так вот Хориан вместе с персидским войском стал лагерем около реки Гипписа.
Koгдa
об этом узнал царь колхов Губаз и начальник римского войска Дагисфей, то,
посоветовавшись, они совместно повели против врагов войско римлян и лазов.
Оказавшись на другом берегу реки и став там лагерем, они стали совещаться о
положении
в данный момент, выгоднее ли им оставаться здесь и ожидать наступления
неприятелей,
или же самим идти против врагов, чтобы этим показать свою храбрость и воочию
поставить перед врагами факт своего презрения к ним; тем, что они сами начали
наступление, можно было бы. по их мнению, заставить поколебаться самомнение
стоящих против них врагов. Когда одержало верх предложение тех, которые
предлагали
наступление [33], все тотчас двинулись против персов. И тут лазы не пожелали
стоять с
римлянами в одних рядах, выставляя на вид, что римляне вступают в сражение и
подвергаются такой опасности не во имя спасения своей родины или своих близких:
для
них же, лазов, этот бой - защита от опасности их детей, жен и отчих земель.
Поэтому им
было стыдно своих жен, если бы случилось им быть побежденными и этом сражении.
Они
считали, что со всей необходимостью сама собой явится доблесть и смелость у тех,
которые ее даже не имеют. Поэтому они все воспылали желанием идти первыми один
на
один против врагов, чтобы римляне в этом деле не внесли смущения в их ряды, не
будучи
охвачены одинаковым с ними рвением и жаждой подвергаться опасности.
Обрадованный таким воодушевлением лазов Губаз, созвав их недалеко от римлян,
обратился к ним с такой речью:
"Я не знаю, воины, нужно ли мне обращаться к вам с речами. возбуждающими
смелость.
Я думаю, что ни в каком поощрении не нуждаются те, которых, как это случилось с
нами
теперь, возбуждает и воспламеняет к проявлению храбрости тяжелое положение наших
дел. Мы подвергаемся опасности во имя наших жен и детей, во имя земли наших
отцов,
одним словом, во имя всего того, из-за чего подняли на нас оружие персы. Ведь ни
один
человек в мире добровольно не уступает тем. которые силою хотят отнять что-либо
из его
достояния, так как сама природа заставляет его бороться за свое. Вы хорошо
знаете, что
жадность персов не имеет пределов, если они будут в состоянии добиться власти;
если
они победят нас в этой войне, они не только будут властвовать над нами, но
наложат на
нас дани и в других отношениях будут поступать с нами как с подданными,
находящимися
под их игом; ведь мы не забыли, как недавно еще поступил с нами Хозров. Пусть же
не на
словах только будет ваша решимость напасть на персов и имя лазов не будет
равнозначно
с трусостью. Да и не трудно нам, воины, сражаться с этими мидянами, в которыми
мы не
раз сходились в [34] бою и побеждали их, Людям уже привычным нет ничего
трудного,
так как уже раньше трудность дела была уничтожена упражнением и привычкой.
Поэтому
вам нужно презирать врагов, так как они были не раз побеждены в битвах нами и
обнаруживают нe одинаковую с нами храбрость. А уже раз порабощенный дух обычно
менее всего способен найти себе путь к бодрости. Так вот, подумав обо всем этом,
исполненные добрых надежд, идите в рукопашный бой с врагами".
Сказав так, Губаз повел войско лазов и выстроил их следующим образом. Первыми
шли
всадники лазов, выстроенные фронтом, а позади, довольно далеко, за ними
следовала
римская конница; ею командовал Филегаг, родом гепид, человек очень энергичный, и
Иоанн, родом из Армении, исключительно хорошо знающий военное, дело, сын Фомы,
но
прозванию Гудзы, о котором я упоминал .раньше в предшествующих книгах (II, гл.
30, §4).
В авангарде шли Губаз, царь лазов, и римский полководец Дагисфей с пехотой того
и
другого народа с тем расчетом, что если случится всадникам бежать, то они очень
легко
могут спасти их. Таков был боевой строй римлян и лазов; а Хориан, выбрав из
своих
приближенных войск примерно тысячу человек, вооружив их панцирями и другим
оружием, как только мог лучше, послал их немного вперед в качестве сторожевого
отряда,
а сам со всем остальным войском шел сзади их, оставив к лагере небольшое
количество
воинов для охраны. Шедшая передовым отрядом конница лазов своими действиями
покрыла позором сделанные ею заявления и обманула своим поведением возлагавшиеся
на нее надежды. Наткнувшиеь внезапно на передовые отряды врагов, она не вынесла
даже
вида их и, повернув тотчас коней, без всякого порядка стала отступать и
стремительно,
гонимая врагами, смешалась с римлянами, не отказавшись укрыться под защиту тех,
с
которыми раньше не выражала желания даже стоять в одних рядах. Когда
неприятельские
войска оказались близко.друг от друга, то вначале [35] ни те, ни другие не
начинали
рукопашного боя и не сталкивались друг с другом. Если какой-либо отряд.
неприятелей с
той или другой стороны делал набег, они отступали, а когда враги отступали, они
их
преследовали. В таких нападениях и отступлениях, в таких быстрых чередованиях
они
потратили много времени.
В этом римском войске был некто Артабан, родом из персо-армян, который много
раньше
перебежал к армянам, подданным римлян, не просто, но убийством ста двадцати
воинственных и крепких персов дав римлянам ручательство в своей преданности. В
то
время Валериан был начальником римских войск и Армении. Придя к нему, Артабан
просил дать ему пятьдесят римлян. Получив просимое, он пошел на укрепление,
лежавшее
в пределах персо-армян. Это укрепление занималось ста двадцатью персами. Они
приняли его с его спутниками, так как еще не было ясно, что он, перейдя на
сторону
врагов, замыслил государственный переворот. Он же, убив этих сто двадцать персов
и
разграбив все тe богатства, которые были в этом укреплении (а их было очень
мною),
вернулся к Велизарию и к римскому войску. Этим он доказал римлянам свою верность
и в
дальнейшем входил в состав их войска. Во время этой битвы Артабан, взяв с собой
двух
римских воинов, вышел на середину между двух войск, куда явились и некоторые из
врагов. Устремившись на них, он тотчаc же поразил копьем одного из персов,
выдающегося и доблестью духа и силою тела, и, сбросив с коня, пoвepг его на
землю.
Один из варваров, стоявший рядом с павшим, нанес мечом Артабану рану, но не
смертельную, в голову, в области уха, но другой из спутников Артабана, родом
гот,
поразил этого самою человека, рука которого еще лежала на голове Артабана, в
левую
cторонy под ребра и отправил на тот свет. Тогда тысяча отборных персов,
испуганные их
гибелью, стали отступать и поджидать Хориана с другим войском персов и аланов и
в
скором времени соединились с ними. [36] Тем временем под начальством Губаза и
Дагисфея подошла к своим всадникам пехота, и с обеих сторон начался рукопашный
бой.
Тут Филегаг и Иоанн, полагая, что у них не хватит сил, чтобы выдержать
наступление
варварской конницы, особенно потеряв надежду на силы лазов, соскочили с коней и
заставили всех римлян и лазов сделать то же самое. Образовав возможно более
глубокую
фалангу, они, все пешие, единым фронтом стояли против врагов, выставив против
них
копья. Варвары, не зная, как им быть (они не могли ни делать отдельных налетов,
так как
их противники были пехотинцами, ни привести в беспорядок их фалангу). гак как их
кони, испуганные остриями копий и шумом щитов, поднимались на дыбы, обратились к
метанию стрел, подбодряя себя надеждой, что благодаря массе стрел они очень
легко
обратят врагов в бегство. То же самое стали делать и римляне вместе с лазами.
Так как с
обеих сторон пускалось очень много стрел, то и с той и с другой стороны пали
многие.
Персы и аланы пускали стрелы в гораздо меньшем числе, чем их противники. Но
большинство их попадало в щиты и отскакивало от них. В этом сражении суждено
было
погибнуть начальнику персов Хориану, Кем был поражен этот вождь, никому не было
известно. По воле некоей судьбы одна из стрел, выделившись из целой тучи,
вонзилась в
нижнюю часть шеи и тотчас же окончила дни его жизни. Благодаря смерти одною
этого
человека исход сражения был предрешен, и победа склонилась на сторону римлян.
Как
только Хориан упал с коня на землю лицом вниз, варвары быстро бежали в
укрепление, а
римляне вместе с лазами, идя следом за ними, убили многих, надеясь взять
неприятельский лагерь прямо с налета. Но тут один из aлaнов, выдающийся
смелостью
духа и силою тела и исключительно искусно умеющий посылать стрелы той и другой
рукой, стал в самом узком месте прохода в лагерь и оказался, сверх ожидания,
непреодолимой преградой для наступающих. Но Иоанн, сын Фомы, подойдя к нему
очень
близко, [37] внезапно поразил его копьем, и таким образом, римляне и лазы
овладели
лагерем. Из варваров очень многие были убиты гут же, остальные же удалились в
отечественные пределы, как кто мог уйти. Так закончилось вторжение персон в
пределы
Колхиды; другое же их войско, подкрепив гарнизон в Петре большим количеством
продовольствия и всеми остальными запасами, тоже удалилось.
9. Вот что произошло в это время. Лазы, прибывшие в Византию стали клеветать
перед
императором на Дагисфея, возводя на пего обвинение в предательсиве п в
сговоренности
с мидянами. Они утверждали, что по уговору с персами он не захотел напасть на
Петру,
когда рухнули ее укрепления, и дал время врагам исправить эти укрепления при
помощи
мешков, наполненных песком, кладя их вместо камней в той части укреплений,
которая
рассыпалась. Они говорили, что Дагисфей. побужденный к этому иди деньгами, или
небрежностью, отложил нападение на другое время и упустил столь благоприятный
момент в данное время, встретить который в дальнейшем он уже никогда не мог.
Поэтому
император велел заключить его в тюрьму и сторожить, а Бесса, который ненадолго
перед
тем вернулся из Италии, назначив начальником войск в Армении, послал в Лазику,
приказав ему стать во главе находящихся римских отрядов. Там уже находился
посланный
с войском Бенил, брат Будзы, Одонах и Баба из Фракии, и Улигаг, родом эрул.
Набед,
вторгнувшись в Лазику с войском, не сделал ничего достойного упоминания, но.
находясь
со своим войском в области абасгов, отпавших от римлян и лазов, взял себе от них
в
качестве заложников шестьдесят мальчиков из числа самых знатных. В числе того,
что
было сделано им мимоходом, надо отметить следующее: встретив в Апсилиях Феодору,
жену Опсита (который был дядей Губаза и царем лазов), он взял ее в плен и увел в
пределы персов. Эта женщина была родом римлянка, так как издавна цари лазов,
посылались в Византию и с согласия императора, вступая в родство с некоторыми из
[38]
сенаторов брали в их семьях себе законных жен. И Губаз во всяком случае был
родом от
такой римской женщины. Почему абасги решились на отпадение, я сейчас расскажу.
Когда они низложили своих царей, как я об этом недавно говорил (гл. 4. конец),
римские
воины, посылаемые императором и уже давно расселившиеся среди них во многих
пунктах, сочли возможным присоединить эту страну к владениям Римской империи:
вместе с тем они ввели у них некоторые новые порядки. Ввиду более
насильственного
проявления власти абасги, не вдуманвшись в этот факт, пришли в негодование.
Боясь, как
бы в дальнейшем им не стать рабами римлян, они снова выбрали себе царьков - по
имени Опситу для восточной стороны и Скепарну для западной. Впав в отчаяние, что
они
лишились прежних благ, они естественно восстановили то, что раньше им казалось
тяжким, так как то, что последовало затем, им показалось еще более плохим; боясь
силы
римлян, они в полной тайне перешли на сторону персов. Когда об этом услыхал
император Юстиниан, он велел Бессу послать против них значительное войско.
Отобрав
из римскою войска очень многих и поставив над ними начальниками Улигага и
Иоанна,
сына Фомы, Бесс тотчас отравил их на кораблях в область абасгов. Случилось, что
один из
царьков абасгов, по имени Скепарна. находился у персов. Недавно вызванный
Хозровом,
он отправился к нему. Другой же, узнав о походе римлян, собрал всех абасгов и со
всем
рвением стал готовиться к войне с ними.
За пределами апсилиев, при входе к пределы абасгов, есть место следующего рода:
высокая гора. начинающаяся от Кавказского хребта и все понижающаяся,
заканчиваясь
как бы лестницей, тянется вплоть до самого Эвксинского Понта. У подножия этой
горы
еще и древности абасги выстроили очень сильное укрепление, по величине наиболее
значительное. Здесь им всегда удавалось отражать нападение врагов, которые ни в
коем
случае не могут преодолеть неприступность этою места. Есть один только проход,
ведущий в это [39] укрепление и в остальную страну абасгов. по которому нельзя
идти
людям даже по двое к ряд. Так что нет ничего удивительного, что приходилось идти
туда
один за одним, друг за другом, пешими и то с трудом. Над этой узкой тропой
тянется
очень отвесная и грозная в своей суровости скала, идущая от лагеря до самою
моря. Это
место и носит название, достойное этого отвесного обрыва: люди, говорящие здесь
погречески,
называют его "Трахеей" - сурово-кремнистым. И вот римское войско
пристало
к берегу между пределами абасгов и апсилиев; высадив воинов на сушу, Иоанн и
Улигаг
двинулись пешим строем, а моряки на легких судах всем флотом следовали за
войском
вдоль берега. Когда же они подошли очень близко к Трахее и увидали над собой
вооруженных и в боевом порядке абасгов. стоявших над этой тропой, о которой я
только
что говорил, вдоль всего обрыва, они остановились в большом недоумении, не зная,
как
им выйти из настоящего положения. Наконец Иоанн, глубоко поразмыслив, нашел
средство выйти из этого бедственною положения следующим образом. Оставив тут
Улигага с половиною войска, он сам с остальными вновь сел на корабли, На веслах
они
обогнули место, где Трахея подходит к берегу, и тем самым оказались в тылу у
неприятелей. Подняв знамена, они пошли на врагов. Абасги, увидя врагов,
наседающих на
них с двух сторон, уже не стали смотреть на возможность защищаться и не
сохраняли
своею боевого строя, но в полном беспорядке обратились в бегство и стали
отступать с
этого места все дальше и дальше. Страх, а поэтому и растерянность так сковали
их, что
они не могли сообразить ни о выгоде для них их родных гористых местностей, ни
того,
что они легко могли здесь пройти. Преследуя их с двух сторон, римляне захватили
и
убили очень многих из них. Вместе с бегущими они бегом дошли до их укрепления и
нашли ворота еще открытыми. Сторожа не решались заложить ворота, принимая еще
своих, убегавших сюда. И вот, преследующие, смешавшись с бегущими, ворвались в
[40]
ворота, одни, гонимые жаждой спасения, другие - стремлением захватить
укрепление.
Найдя ворота еще открытыми. они все вместе устремились в них - Сторожа у ворот
не
могли ни отделить абасгов от неприятелей, ни закрыть ворога, так толпа давила на
них.
Таким образом, абасги, с радостью почувствовавшие себя внутри своих стен.
оказались
взятыми и плен вместе со своим укреплением. Но и римляне, полагавшие, что они
победили врагов, оказались здесь перед еще большей трудностью. Так как дома
абасгов
были многочисленны, отстояли друг от друга на близком расстоянии и, кроме того,
были
окружены со всех сторон своею рода стеною, то абасгн, войдя на них, защищались
изо
всех сил. поражая врагов в голову, охваченные, с одной стороны, опасением и
страхом
перед римлянами, а с другой - жалостью к своим женам и детям и чувством
безвыходности своего положения, пока римляне не додумались поджечь дома. И вот.
подложив огонь со всех сторон, они наконец одержали победу. Правитель абасгов
Опсит с
небольшим отрядом сумел бежать и удалился к жившим поблизости гуннам, в пределы
Кавказского хребта. Остальным досталось на долго или вместе с горевшими домами
обратиться в пепел, или попасть в руки неприятелей. Римляне взяли в плен жен
начальников со всем их потомством; стены укрепления они разрушили до основания и
нею страну опустошили жестоко. Так окончилась попытка абасгов отпасть. А у
апсилиев
произошло вот что.
10. Апсилии издревле были подданными лазов. В этой стране есть крепость в высшей
степени укрепленная; местные жители называют ее Тзибилой. Один из знатных людей
у
лазов, по имени Тердет, который носил у этого народа название так называемого
"магистра". {713} поссорившись с царем лазов Губазой и став его врагом, тайно
вошел в
соглашение с персами, что передаст им укрепление. Приведя с этой целью войско
персов,
он отправился в Апсилию для выполнения этого замысла. Когда они были близко от
крепости, Тердет с сопровождавшими его лазами, поехав вперед, оказался в
укреплении.
[41] так как те, которые сторожили эту крепость, не имели никакого основания не
доверять начальнику лазов и поэтому не проявили к нему никакой подозрительности.
Таким образом, подошедшее персидское войско Тердет принял в укреплении.
Вследствие
этого мидяне стали думать о захвате под свою власть не только Лазики, но и
Апсилии. Ни
римляне, ни лазы. занятые войной вокруг Петры и теснимые войском мидян, не могли
послать помощи апсилийцам. У начальника этой крепости была жена, родом из
Апсилии,
очень красивая лицом. В эту женщину внезапно безумно влюбился начальник
персидского войска. Сначала он старался соблазнить ее; когда же он увидал, что
не имеет
успеха, то без всякого колебания он применил насилие. Приведенный этим в
яростный
гнев, муж этой женщины ночью убил его самого и всех тех, которые вошли с ним в
это
укрепление, оказавшихся невинной жертвой страсти их начальника, и сам завладел
укреплением. Вследствие этою апсилии отпали от колхов, упрекая их в том. что они
не
захотели оказать им помощи, когда они подвергались насилию со стороны персов. Но
Губаз послал к ним тысячу римлян под начальством Иоанна, сына Фомы, о котором я
упоминал недавно; многими дружескими речами и обещаниями ему удалось привлечь их
на свою сторону без всякого сражения и вновь сделать подданными лазов. Вот чем
кончилось дело у апсилиев по поводу крепости Тзибилы.
Приблизительно в это же время случилось, что жестокость Хозрова не оставила
неприкосновенным лаже его потомство. Старший из его сыновей, по имени Анасозад
(поперсидски
это слово обозначает "Дарующий бессмертие"), поссорился с ним, так как
позволил себе совершить ряд нарушении в образе жизни, а главным образом потому,
что
без всякого колебания делил ложе с женами своего отца. Сначала Хозров наказал
этого
сына изгнанием. Есть в персидском государстве страна Вазаина. в высшей степени
цветущая, в которой находится город, называемый Белапатон, отстоящий от
Ктесифонта
на расстоянии семи дней пути. Там должен [42] был по воле отца жить этот
Анасозад. В
это время Хозрова поразила очень тяжелая болезнь, так что уже разнесся слух,
будто бы
он умер: Хозров по своей природе был болезненным. И действительно, он часто
собирал
около себя отовсюду врачей; в числе их был врач Трибун, родом из Палестины. Это
был
человек ученый, во врачебном искусстве не уступающий никому, человек скромный,
богобоязненный и в высшей степени порядочный. Как-то вылечив Хозрова, когда он
был
болен, он уехал из Персии, получив от Хозрова много ценных даров. Когда было
установлено перед этим перемирие, Хозров просил императора Юстиниана, чтобы он
разрешил этому врачу остаться при нем целый год. Когда просьба его была
удовлетворена,
как я говорил об этом раньше (II, гл. 28, § 10), Хозров велел Трибуну просить у
него, чего
он только хочет. Он попросил у Хозрова не какие-либо сокровища, а отпустить ради
него
некоторых римских пленников. Хозров отпустил не только тех пленников, за которых
он
просил, назвав их поименно, людей знатных и известных, но и еще три тысячи
других. За
этот поступок Трибун получил великую славу среди всех людей. Вот что произошло
тогда.
Когда Анасозад узнал, что Хозров сильно захворал, он, стремясь вступить на
престол,
решил произвести государственный переворот. Даже когда его отец поправился, он
тем не
менее, склонив город к отпадению и подняв оружие против отца, в юношеском задоре
пошел на него войной. Услыхав об этом, Хозров послал против него войско под
начальством Фабриза. Победив его в сражении, Фабриз, захватив в свои руки
Анасозада,
немного спустя отправил его к Хозрову. Отец изуродовал глаза своего сына; он не
отнял у
него зрения, но снизу и сверху ужасным образом вывернул ему веки. Закрыв глаза
сыну и
проведя по наружной стороне их раскаленной железной иглою он таким образом
изувечил всю красоту век. Хозров сделал это единственно с той целью, чтобы у
сына
пропала всякая надежда на царскую [43] власть: человеку, имеющему какое-либо
физическое уродство, закон персов не позволяет делаться царем, как я об этом
говорил в
прежних книгах (I, гл. 11, § 4).
11. Такова судьба всех попыток Анасозада. Так как оканчивался пятый год
перемирия, то
император Юстиниан послал к Хозрову патриция Петра, носившего звание магистра с
тем, чтобы они окончательно договорились и заключили соглашение относительно
Востока. Хозров отослал его назад, пообещав, что в скором времени вслед за ним
пошлет
человека, который все это устроит к обоюдной выгоде. Немного спустя он в свою
очередь
послал Исдигусну, страшно задиравшего нос и исполненного необычайного
хвастовства;
для всех римлян было прямо невыносимой его спесь. Он вез с собой жену, детей и
брата,
за ним следовало и большое количество слуг. Можно было подумать, что эти люди
идут в
бой. Вместе с ними были и двое из знатнейших персов, носивших на голове золотые
диадемы (повязки). Обижало византийцев и то обстоятельство, что император
Юстиниан
обращался с ним не как с простым послом, но удостаивал его гораздо большей
милости и
принимал с гораздо большей пышностью. Брадукий же не пришел вместе с ним в
Византию, так как, говорят, Хозров казнил его, обвинив его только в том, что он
был
приглашен за стол императора:
"Невероятно, - говорил он, - чтобы он, простой посредник, мог получить от
императора столь великую честь, если бы он не предал интересов персов".
Некоторые
говорят, что сам Исдигусна оклеветал его, будто он вел тайные переговоры с
римлянами.
И вот, когда этот посол впервые встретился с императором, он ни слова не сказал
о мире,
но жаловался, что римляне являются нарушителями перемирия, что во время этого
перемирия Арефа и сарацины, бывшие подданными римлян, наносили вред Аламундару;
он приводил и другие ничтожные обвинения, о которых казалось бы не следовало
совсем
упоминать. [44]
Вот что происходило в Византии. В это время Бесс со всем римским войском осаждал
Петру. Римляне вели подкоп под стены города, там, где и раньше Дагисфей, устроив
подкоп, разрушил стены. Почему они рыли в том же самом месте, я сейчас расскажу.
Те,
которые в древности построили этот город, по большей части фундамент стен
положили
на скале, в некоторых же местах они клали его на насыпи. Такой была часть
городской
стены, обращенной на восток, не очень широкая; и с той и с другой стороны этого
пространства фундамент стены был выстроен на скале, очень крепкой и не
поддающейся
железу. Эту часть стены на насыпи старался подрыть в прежние времена Дагисфей, а
теперь Бесс. Сама природа места не позволяла им идти дальше и естественно
определяла
и устанавливала ширину подкопа. Когда же после ухода Дагисфея персы решили вновь
строить развалившуюся часть укреплений, они эту стройку стали производить не по
прежнему образцу, а следующим образом. Заполнив пустое пространство гравием, они
положили на него толстые бревна, обстругав и сделав их все совершенно ровными;
они
связали их друг с другом так, чтобы зазоры были возможно шире; сделав их
основанием
вместо фундамента, они искусно над ними возвели всю стройку укреплений. Римляне
этого не знали и думали сделать подкоп под фундаментом. Вытащив из-под этих
бревен, о
которых я только что говорил, большое количество земли, они смогли раскачать на
большое пространство укрепление, и часть его внезапно опустилась, однако стена
не
наклонилась ни на ту, ни на другую сторону, и ряды положенных камней не пришли в
беспорядок, но полыми и невредимыми быстро опустились, как будто на какой
машине, в
пустое место, и стали, продолжая охранять старое свое место, только высота стены
укрепления стала меньше. Так произошло, что эти бревна, после того как из-под
них была
вынута земля, опустились здесь книзу со всей стройкой над ними. Даже в таком
виде эта
стена не давала римлянам возможности подняться на нее. [45]
Так как персов с Мермероем пришла сюда большая толпа, они сделали большую
надстройку к прежнему сооружению и вывели таким образом очень высокое
укрепление.
Когда римляне увидали, что покачнувшаяся стена вновь стоит, они пришли в полное
недоумение и не знали, что им делать. Вести дальше подкоп они уже не могли, так
как их
ров наткнулся на это препятствие, (По другому чтению: "засыпан землею".) а
тараном
они никак не могли пользоваться, так как им приходилось сражаться у стен на
крутом
склоне, а эту машину можно было подтащить к стенам по месту ровному и совершенно
гладкому.
Случайно в этом войске римлян было несколько варваров из племени сабиров;
находились они здесь по следующей причине. Сабиры являются гуннским племенем;
живут они около Кавказских гор. Племя это очень многочисленное, разделенное, как
полагается, на много самостоятельных колен. Их начальники издревле вели дружбу
одни с
римским императором, другие с персидским царем. Из этих властителей каждый
обычно
посылал своим союзникам известную сумму золота, но не каждый год, а по мере
надобности. Так вот и тогда император Юстиниан, призывая своих сторонников из
сабиров на войну и прося прислать союзные отряды, отправил к ним некоего
человека с
деньгами. В виду того, что враждебные им племена занимали все пространство между
ними и римлянами и идти в Кавказские горы особенно с деньгами представлялось
далеко
не безопасным, этот человек, прибыв к Бессу в римский лагерь, где они
находились,
осаждая Петру, послал к сабирам людей с извещением, чтобы они возможно скорее
прибыли к нему за получкой денег. Варвары, выбрав троих из своих начальников, с
небольшим отрядом отправили их в область лазов. Прибыв туда, они вместе с
римлянами
приняли участие в этом нападении на стены Петры. Кода они увидали, что римляне
при
сложившихся обстоятельствах не знают, что делать, и попали в безвыходное [46]
положение, они придумали такое приспособление (машину) какое ни римлянам, ни
персам, никому от сотворения мира не приходило в голову, хотя и в том и в другом
государстве было всегда, да и теперь есть, большое количество инженеров. Часто в
течение всего времени и те и другие пользовались таким сооружением для
разрушения
стен в местностях, неровных и трудно доступных, но никому из них не пришла такая
мысль, которая явилась тогда у этих варваров. С ходом времени у людей появляются
новые мысли и новые изобретения для их предприятий. И в данное время сабиры
придумали соорудить таран, но не так, как он обычно сооружается, а введя в него
новшества следующего рода. На эту машину они не положили ни прямых, ни
поперечных
бревен, но, сплетя толстые ветки, всюду приделали их вместо бревен; прикрыв
машину
шкурами, они сохранили форму тарана, подвесив на свободно двигающихся веревках
посередине, как обыкновенно, одно только бревно, заостренное и покрытое железом,
как
острие стрелы, чтобы часто бить им в стены укрепления. И настолько легким
сделали они
это сооружение, что не было никакой нужды в людях, находящихся внутри, его,
чтобы
тащить или толкать его, но человек сорок, которые должны были, поднимая кверху,
раскачивать бревно, и бить. им в стену, находясь внутри этой машины, прикрытые
кожами, могли без всякого труда нести этот таран на плечах. Варвары сделали три
таких
машины, взяв бревна с железом из тех таранов, которые римляне приготовили и не
могли
придвинуть к стене. Теперь же, человек сорок римских, воинов, выбранных из самых
храбрых, войдя во внутрь каждой из этих машин, без труда поставили эти орудия
рядом.
со стеной. По ту и другую сторону каждой машины стояли другие воины, в панцирях,
прикрыв головы со всей тщательностью шлемами, держа в руках шесты, концы которых
были снабжены. железными крючьями. Это было сделано с той целью, чтобы, когда
удары тарана в стену расшатают ряды камней, можно было растаскивать этими [47]
шестами рассыпающиеся камни и откидывать их. Римляне принялись за дело, и стена
уже
стала качаться от частых ударов. Те, которые стояли по обеим сторонам машины,
своими
шестами с крючьями вытаскивали из кладки сооружения те камни, которые уже
расседались, и откидывали их. Казалось, что город вот-вот будет взят. Но персы
придумали следующее. Деревянную башню, которая давно у них была сделана, они
оставили над стенами и наполнили ее самыми воинственными из своих воинов, одев
их в
панцири и покрыв голову и остальное тело кожаным оружием с набитыми железными
гвоздями. Наполнив сосуды серой, асфальтом и другим снадобьем, которое мидяне
называют "навфа" - нефть, а эллины - "маслом Медеи", поджегши их, они стали
бросать на эти машины с таранами. Они чуть было все не сгорели. Но те, которые,
как я
сказал, стояли рядом с этими машинами, своими шестами (о них я только что
упоминал),
непрерывно подхватывая сосуды, бросаемые со всех сторон, и очищая от них крышу
машин,.тотчас же сбрасывали их на землю. Они начинали уже думать, что не смогут
долго
выдержать такую работу, так как огонь, чего только ни касался, тотчас же все
сжигал,
если его немедленно не сбрасывали.
Бесс, одетый в панцирь, вооружив так же все остальное войско и велев захватить
много
лестниц, повел его к той части стены, которая развалилась. И обратившись к своим
войскам только со столькими словами поощрения, сколько было нужно, чтобы не
потерять такого благоприятного момента, он в дальнейшем своими подвигами заменил
слова поощрения. Будучи человеком более семидесяти лет от роду, расцвет сил
которого
давно остался позади, он первый взошел на лестницу. Тут произошла такая'битва и
такое
проявление доблести со стороны римлян и персов, какого за это время, думаю,
нигде не
было проявлено. Число варваров равнялось двум тысячам тремстам воинов, а у
римлян
было до шести тысяч. Из них все и с той и с другой стороны, кто не был убит,
были
ранены; лишь очень немногим удалось [48] остаться невредимыми. Римляне всеми
силами рвались на приступ, персы отражали их с большим трудом. С обеих сторон
было
много убитых, и была уже близка надежда, что персы отобьются от этого нападения.
Самое сильное столкновение шло наверху лестниц; так как враги сражались здесь,
нанося
удары сверху, то тут погибало больше римлян, в том числе и сам начальник Бесс
упал с
лестницы на землю. Тогда поднялся ужасный крик с обеих сторон: варвары, сбегаясь
со
всех сторон, бросали в него свои копья, но его телохранители тотчас же стали
вокруг него,
с шлемами на головах, все одетые в панцири, сверху защищаясь еще поднятыми
щитами;
стоя друг с другом бок о бок, они устроили над ним как бы крышу, совершенно
скрыв от
опасности своего вождя и всемерно отражая оружие, которым поражали враги.
Огромный
шум стоял от копий, непрерывно бросаемых врагами и ломавшихся о щиты и о другое
оружие, все кричали и тяжко дышали; каждый чувствовал тяжесть положения.
Римляне,
стараясь защитить своего вождя, бросились на стену, не упуская ни одного
благоприятного момента, и этим заставили врагов податься назад. Тогда Бесс, не
будучи в
состоянии подняться (этому мешало и его вооружение, да и телом он был тяжел: он
был
человек полный и, как я сказал, уже в очень преклонном возрасте), не растерялся,
хотя и
находился в большой опасности, но тотчас же придумал то, чем мог спасти и себя и
все
положение римлян. Он велел своим телохранителям тотчас же оттащить себя и унести
возможно дальше от стены. Они так и сделали. Одни его тащили, другие отступали
вместе
с ним, держа щиты друг над другом, ровняя свой шаг по тому, как его тащили,
боясь,
чтобы он, оставшись без прикрытия, не был поражен врагами. Когда Бесс оказался в
безопасном месте, он поднялся и, обратившись к воинам со словами ободрения,
пошел к
стене и, взойдя на лестницу, вновь устремился на штурм. Увлеченные им, римляне
проявили по отношению к врагам подвиги, исполненные необычайной доблести.
Испуганные этим персы [49] просили у своих неприятелей дать им какой-либо срок,
чтобы, собрав свои вещи, они смогли выйти из города и сдать его. Но Бесс,
подозревая,
что они готовят какое-либо коварство, чтобы тем временем укрепить стены, сказал,
что
натиска удержать он не может; тем же, которые хотят с ним встретиться по вопросу
о
соглашении, он сказал, что хотя и кипит битва и с той и с другой стороны, но тем
не
менее, они могут пойти с ним к другой части стены, и при этом указал им одно
место. Так
как они не приняли его предложения, загорелась еще более сильная битва с большим
шумом и напряжением. Когда, казалось, сражение становится нерешительным,
случилось,
что стена, которую раньше подрыли римляне, в другом еще месте внезапно рухнула.
Сюда
бросились многие из воинов с обеих сторон. Так как римляне намного превосходили
численностью врагов, они, хотя и разделились на две части, все больше и больше
поражали их копьями и, очень сильно тесня, наседали на врагов. Персы, теснимые с
двух
сторон, уже не могли в равной степени отражать римлян, но так как и они
разделились на
две части, то их малолюдство стало совершенно ясно. Когда оба войска находились
еще в
таком затруднительном положении, что ни персы не могли заставить отступить
наседавших на них римлян, ни римляне не были в состоянии силою проложить себе
путь в
крепость, один юноша, родом армянин, по имени Иоанн, сын Фомы, прозвище которого
было "Гудза", оставил то место, где свалилась стена, и, покинув бой, который там
кипел,
взял с собой нескольких, очень немногих, из следовавших за ним армян, поднялся
по
отвесной крутизне, преодолев ее там, где все считали эту крепость неприступной и
оттеснил бывших там стражей. Оказавшись наверху стены, он ударом копья убивает
одного из персов, охранявших здесь стены, который считался самым воинственным.
Таким образом, римлянам удалось подняться здесь на стены.
Между тем персы, когда стояли на деревянной башне, зажгли большое количество
огненосных сосудов, чтобы этим [50] большим количеством снарядов сжечь
стенобитные
машины вместе с находящимися при них людьми, потому что защищающие их воины не
смогут, думали они, своими шестами своевременно отбросить все эти сосуды. Вдруг
поднялся с большим шумом сильный южный ветер, дувший им в лицо, и каким-то
образом зажег у них одно из перекрытий башни. Персы, находящиеся здесь, сразу
этого не
заметили (все были заняты работой, и в то же время среди ужасного шума охвачены
смятением и страхом; поэтому в виду такой крайности у них притупилось чувство
внимания), и пламя, понемногу усилившееся благодаря так называемому "маслу
Медеи" и
всем другим горючим составам, охватило всю башню и сожгло всех находящихся там
персов. Все они упали на землю обуглившиеся, одни с внутренней стороны стен,
другие - с наружной, туда, где стояли стенобитные машины и окружавшие их
римляне.
Равным образом и остальные римляне, которые сражались у места разрушившихся
стен,
так как враги стали отступать и впали в малодушие, оказались внутри укрепления
и,
таким образом, Петра была окончательно взята. Пятьсот персов бежали в акрополь
и,
захватив это укрепление, не предпринимали никаких военных действий, всех же
остальных, кроме убитых во время сражения, римляне взяли живыми; их всего было
приблизительно семьсот тридцать. Из них только семнадцать нашли невредимыми, все
же
остальные были ранены. И из числа римлян пало много храбрых воинов, в том числе
Иоанн, сын Фомы, пораженный кем-то из варваров камнем в голову во время
вторжения в
город. Этот человек проявил удивительные подвиги храбрости в битве с врагами.
12. На следующий день римляне, осаждая тех из варваров, которые заняли акрополь,
стали
предлагать им вступить в переговоры, обещая им неприкосновенность и соглашаясь
дать в
этом слово верности; они ожидали, что таким образом персы сами отдадут себя в их
руки.
Но персы не шли на их предложения мира, и скорее готовились к отпору. Хотя они
[51] не
надеялись, что смогут долго противиться в таком тяжелом положении, но собирались
погибнуть с доблестью. Желая отвратить их от такого намерения и направить их
мысли к
жажде спасения, Бесс велел одному из римских воинов подойти возможно ближе к
осажденным и обратиться к этим людям со словами увещания. При этом он указал,
что бы
он хотел сказать им. Этот воин, подойдя очень близко к акрополю, обратился к ним
с
такими словами: "Что случилось с вами, славные персы, что вы решились на эту
гибель,
упорно настаивая на своем неразумном стремлении к смерти и столь явно презирая
стремление к доблести? Нет храбрости в том, чтобы противиться непреодолимому,
нет
разумности не хотеть подчиниться победителям. Нет бесславия в том, чтобы жить,
подчинившись постигшей вас в данный момент судьбе. Необходимость, раз нет
надежды
на счастливый конец, справедливо не накладывает бесчестия, если заставляет
делать то,
что в другое время является позором. Если зло непреодолимо, то оно тем самым
ведет к
признанию невиновности тех, кто ему подчинился. Поэтому не стремитесь с безумной
настойчивостью бороться против явной опасности и свое спасение не сменяйте на
пустое
хвастовство; подумайте о том, что умершим уже невозможно воскреснуть опять, а
оставшись живыми теперь, с течением времени, если это для вас покажется лучше,
вы
можете наложить на себя руки. Обдумайте еще раз ваше последнее решение и примите
во
внимание то, что полезно для вас, зная, что из решений должны лучшими считаться
те,
которые оставляют возможность в них раскаяться и их изменить. Как своих
сотоварищей
по оружию мы жалеем вас, стремящихся к смерти, мы щадим вас; в том, что на жизнь
вы
смотрите как на что-то преходящее и относитесь к ней с равнодушием, мы должны
сочувствовать вам, так как таков закон и у нас, римлян и христиан. Для вас не
будет
никакой другой неприятности, кроме того, что вы перемените свой государственный
строй на много лучший, получив своим владыкой Юстиниана вместо Хозрова. [52] В
этом
мы готовы дать вам любое слово верности. Не убивайте же сами себя, если есть для
вас
возможность спастись! Нет славы и счастья в том, что вы упорно стоите на том,
чтобы
подвергнуться, совершенно без пользы, самому страшному, так как это вовсе не
значит
проявлять доблесть, но просто стремиться к смерти. Храбр тот, который твердо
выносит
всякие ужасы, если он думает, что это сулит ему какую-либо пользу. Люди не
одобряют
добровольной смерти, если какая-либо надежда на спасение является большей, чем
опасность, которая грозит смертью; такое бесполезное лишение себя жизни является
явным безумием. Если кто с неразумной дерзостью стремится к смерти, это в глазах
разумных является лишь очень пристойным проявлением энергии. Кроме того, следует
подумать и о том, как бы не показалось, что вы проявляете неблагодарность к
божеству.
Если бы оно хотело вас погубить, оно, думаю, не отдало бы вас в руки тех,
которые
стремятся вас спасти. Таково наше к вам отношение и теперь, конечно, вы сами
подумайте о том, чего вы заслуживаете и какую судьбу себе изберете".
Таково было к ним обращение. Но персы даже краем уха не хотели слушать этих
речей:
сознательно став глухими, они делали вид, что ничего не слышат. Тогда римляне по
приказу начальника бросили огонь в акрополь, думая, что таким способом они
заставят
врага сдаться. Когда огонь широко распространился по крепости, варвары, хотя
смерть
была уже перед их глазами, зная что им предстоит очень скоро сгореть и
обратиться в
прах, не имея никакой надежды, не зная, как, защищаясь, они могли бы спастись,
даже и в
этом случае не захотели подчиниться, но вместе с акрополем в огне погибли все,
вызвав
тем величайшее удивление в римском войске. Насколько Хозров считал для себя
Лазику
важным местом, можно заключить из того, что, отобрав самых славных воинов, он
поместил их в гарнизоне Петры и заготовил такое количество оружия, что когда
римляне
разграбили его, то каждому из солдат досталось снаряжение [53] пяти человек,
хотя и в
акрополе сгорело его большое количество. Было найдено тут огромное количество
хлеба и
соленого мяса и всяких других запасов; всего этого осажденным хватило бы лет на
пять.
Но вина персы тут не заготовили, если не считать уксуса и большого количества
бобов.
Когда же римляне нашли тут и воду, текущую по водопроводу, они пришли в глубокое
удивление, пока они не поняли всего устройства тайных водопроводов. Что это
такое, я
сейчас расскажу.
Когда Хозров, взяв Петру, поместил тут гарнизон, он хорошо знал, что римляне
будут
действовать против нее всякими способами и немедленно же попытаются разрушить
водопровод; поэтому он придумал следующее: ту воду, которая идет в город, он
разделил
на три части и, сделав очень глубокий ров, соорудил три водопровода, один в
самом низу
рва, заложив его камнями и навозом до середины рва; тут он скрыл второй
водопровод, а
сверху выстроил третий, так что он шел поверх земли и был видим всеми; сделано
это
было с целью скрыть, что этот водопровод трехэтажный. Римляне не догадались об
этом в
начале осады, поэтому, разрушив этот видимый водопровод, они не продолжали
работы в
глубь этого рва, но, прекратив работу по уничтожению первого, они думали, что у
осажденных не будет воды. Но их небрежность в выполнении поставленной ими задачи
привела их к ложному выводу. Во время продолжения осады, когда римляне взяли
некоторых из неприятелей в плен, они узнали от них, что осажденные получают воду
из
водопровода. И вот, разрыв это место, они нашли заложенный там второй
водопровод.
Разрушив его они тотчас решили, что этим они окончательно сокрушили силу врагов.
Но
при этом втором выполнении первый случай их ничему не научил. Когда же по взятии
города они увидали, как я рассказывал выше, воду, текущую из водопровода, они
удивились и были в великом недоумении. Но услыхав от пленных то, что было
сделано,
они задним числом признали тщательность врагов в выполнении [54] поставленной
задачи и собственную небрежность. Всех пленных Бесс тотчас же отослал к
императору, а
укрепления Петры разрушил до основания, чтобы враги не могли вновь доставить им
неприятностей. Император воздал ему великую хвалу за проявленную доблесть и
особенно за предусмотрительность, за то, что он дотла разрушил стены крепости.
Таким
образом, Бесс как своими военными успехами, так и личной доблестью, проявленной
им,
заслужил удивление среди всех людей. Ведь когда он был поставлен во главе
римского
гарнизона, то у римлян явилось большое доверие к нему как к человеку, в прежнее
время
очень храброму; но после того как он потерпел неудачу и Рим был взят готами так,
как
мной рассказано в предыдущих книгах (VII, [III], гл. 20, §16 сл.), после того
как погибло
так много народа и почти истреблено было племя римлян, по возвращении его в
Византию император Юстиниан назначил его главнокомандующим в войне с персами.
Все издевались над этим назначением и смеялись над решением императора,
удивляясь,
что он этому Бессу, столь решительно пораженному готами, этому старику, стоящему
уже
одной ногой в могиле, на закате жизни поручил вести войну с персами. Таково было
мнение всех, и вдруг ему, как вождю, удалось показать всем и свое военное
счастье и
личную доблесть. Так в делах человеческих господствует не то, что кажется людям
несомненным, а что намечает божья воля; люди привыкли называть это судьбой, не
зная
чего ради то, что совершается, движется тем путем и к той цели, которая
представляется
им ясной лишь в конце концов. К тому, что кажется идущим против вероятия, любят
прилагать имя судьбы. Но в этом случае пусть каждый думает так, как ему угодно.
13. Мермероес, боясь как бы за этот промежуток времени не случилось чего плохого
с
Петрой и оставленными там персами, поднялся всем войском и двинулся туда; самое
время года, следовавшее за зимою, побуждало его к этому. Узнав в пути о
случившемся,
он отказался от этого намерения, [55] зная, что по эту сторону Фазиса нет
никакого
другого местечка, кроме Петры, где бы жили лазы. Повернув назад и захватив
проходы из
Иберии в Колхиду, там где Фазис представляет возможность переправы, он перешел
его
вброд, равно как и реку по имени Рион, которая тоже в этом месте была
несудоходной;
оказавшись, таким образом, на правом берегу Фазиса, он двинулся со своим войском
на
Археополь, который был первым и самым значительным городом у лазов. Его воины за
небольшим исключением были все всадниками, и за ними следовало восемь слонов.
Стоя
на них, персы собирались, как с башен, поражать врагов в головы. И вполне
законно
всякий может удивиться выносливости персов в военном деле и их инженерному
искусству, так как они ведущую из Иберии в Колхиду дорогу, бывшую вследствие
покрытых лесом обрывов и непроходимой чащи зарослей в ужасном состоянии,
покрытую
лесами столь густыми, что раньше, казалось, по ней нельзя пройти даже пешему
налегке, - сделали настолько ровной, что не только вся их конница прошла по ней
без
всякого труда, но они могли вести с собой в походе по этой дороге и слонов в
любом
количестве. Пришли к ним сюда и их союзники гунны из числа так называемых
сабиров в
количестве двенадцати тысяч. Но Мермероес, боясь, чтобы при такой численности
эти
варвары не только не перестали по доброй воле повиноваться его приказаниям, но
не
совершили бы какого-либо насилия над самим персидским войском, позволил четырем
тысячам из них идти вместе с ним походом, остальных же, богато одарив деньгами,
отпустил на родину. Римское войско состояло из двенадцати тысяч, но оно не было
собрано в одном месте: в Археополе в качестве гарнизона было оставлено три
тысячи под
начальством Одонаха и Бабы; оба они были люди опытные в военном деле. Остальное
же
войско стояло лагерем по эту сторону устья реки Фазиса с тем намерением, чтобы,
снявшись отсюда, всеми силами идти на помощь туда, где появилось бы
неприятельское
войско. Во [56] главе этого войска стоял Бенил и Улигаг. Вместе с ними был и
Вараз, из
Персоармении, недавно прибывший из Италии. За ним следовало восемьсот тзанов.
Бесс
же, как только взял Петру, больше уже не хотел подвергаться трудам, но,
удалившись в
область Понта и Армении, всячески заботился собрать доходы с своей провинции и
такой
своей мелочностью он вновь погубил дело римлян. Если бы он тотчас же после
победы,
как я говорил, и, по взятии Петры пошел в пределы лазов и иберов и, захватив
находящиеся там теснины, укрепил их, то, по моему мнению, персидское войско не
могло
бы пройти в область лазов. Теперь же этот военачальник, не захотев взять на себя
этого
труда, чуть ли не своими руками отдал врагам Лазику, мало обращая внимания на
гнев
императора. Император Юстиниан обычно прощал все ошибки своим погрешившим
начальникам, и поэтому не раз они были уличаемы в беззаконных деяниях как в
своей
личной жизни, так и в государственных преступлениях.
У лазов возле самых границ Иберии были два укрепления (I, гл. 12, § 15), Сканда
и
Сарапанис. Расположенные в трудно проходимых местах на отвесных скалах, они были
недоступны. В прежнее время лазы с большим трудом охраняли их, потому что в этих
местах не растет никаких злаков, и люди доставляли сюда продовольствие, неся его
на
плечах. В начале этой войны император Юстиниан удалил отсюда лазов и поставил
гарнизон из римских воинов. Немного спустя, из-за недостатка продовольствия, они
покинули эти крепости, так как питаться, подобно колхам, долгое время местным
пшеном, к которому они не привыкли, они совершенно не могли, того же
продовольствия,
которое приносили им лазы, совершая длинный путь, им совершенно не хватало.
Персы
захватили эти укрепления и владели ими; во время перемирия римляне вновь
получили их
в обмен на крепость Бол и Фарангий, как я сообщал об этом в прежних книгах (I,
гл. 22, §
18). Лазы уничтожили эти крепости до основания, чтобы персы не могли
воспользоваться
этими [57] укреплениями против них. Но из этих двух укреплений персы вновь
отстроили
и заняли гарнизоном то, которое называется Скандой. После этого Мермероес повел
войско мидийцев дальше.
Был на равнине город, по имени Родополис; для тех, кто идет из Иберии в Колхиду,
он
первым попадается на пути. Доступ к этому городу был легкий, и его очень не
трудно
было взять приступом. Поэтому за много времени до этого, боясь вторжения персов,
лазы
разрушили этот город до основания. Когда узнали об этом персы, они прямо
двинулись к
Археополю. Но Мермероес, узнав, что враги стоят лагерем около устья реки Фазиса,
решил двинуться против них. Он думал, что для него будет лучше сначала покончить
с
ними, а потом приступить к осаде Археополиса с тем, чтобы они не могли зайти в
тыл
персидскому войску и тем причинить ему неприятности. Пройдя очень близко под
стенами Археополя, он, издеваясь, приветствовал находящихся там римлян и
задорно, помальчишески
заявил им, что он скоро к ним вернется. Он сказал, что ему хочется
сначала
потолковать с другими римлянами, которые стоят лагерем около реки Фазиса.
Римляне в
ответ сказали ему, чтобы он шел, куда хочет, но заявили, что если он встретится
с
находящимися там римлянами, то к ним он уже не вернется. Когда начальники
римского
войска узнали, что персы идут на них, они испугались и, решив, что они не
настолько
сильны, чтобы выдержать натиск их сил, сели на приготовленные корабли и
переправились через реку Фазис, погрузив на суда все, что могли увезти из
заготовленного провианта, все же остальное бросив в реку, чтобы враги не могли
им
воспользоваться. Немного спустя туда со всем войском явился Мермероес, и, увидав
пустым неприятельский лагерь, он пришел в сильный гнев и сердился, не зная, что
ему
делать. Он сжег римский лагерь и его укрепления и, пылая гневом, тотчас же
повернул
назад и повел свое войско на Археополь. [58]
14. Археополь лежит на очень обрывистом холме; мимо этого города течет река,
сбегающая с гор, которые нависают над городом. Нижние ворота его, дорога из
которых
ведет вниз по склону к подножию холма, не являются вполне недоступными, но
дорога,
ведущая к ним с равнины, на подъеме является неровной. Верхние же ворота,
выходящие
на обрыв, являются совершенно недоступными. Местность перед этими воротами
покрыта густой зарослью, которая простирается на большое пространство. Так как
живущим в этом городе неоткуда получать воду, кроме как из реки, то те, которые
основали здесь город, провели две стены до самой реки, чтобы им было возможно
безопасно отсюда черпать воду. Мермероес именно тут и решил всеми силами
штурмовать стену и упорно проводил следующим образом намеченный им план. Прежде
всего он велел сабирам делать много стенобитных машин, которые можно было бы
людям
носить на плечах; обычные машины он никоим образом не мог пододвинуть к
укреплениям Археополя, так как они были расположены на подъеме горы. Он слыхал,
какие машины были сделаны союзными с римлянами сабирами около стены Петры
немного раньше, и, подражая тому, что ими было там изобретено, он из этого опыта
хотел
извлечь для себя пользу. Они стали делать то, что он им приказал, и скоро
сделали много
стенобитных орудии, таких же, какие сделали для римлян недавно, как я
рассказывал,
союзные с ними сабиры. Затем к той части города, которая стоит на отвесных
скалах, он
послал так называемых доломитов {714}, поручив им всеми силами стараться
беспокоить
находящихся на этой стороне неприятелей. Эти доломиты - варвары, живущие среди
персов, никогда не были подданными персидского царя. Поселившись в горах,
отвесных и
совершенно недоступных, с древних времен вплоть до наших дней они оставались
независимыми; и только соблазненные платой, они пошли с персами, когда те
отправились в поход против своих врагов. Все они пехотинцы, у каждого меч и щит,
и в
руках три дротика. [59]
Они умеют очень хорошо и быстро лазить по стремнинам и по вершинам гор, как
будто
они бегают по гладкой равнине. Поэтому Мермероес поручил им штурмовать стены в
этом месте, сам же он со всем остальным войском, со стенобитными орудиями и со
слонами двинулся к нижним воротам города. И вот персы и сабиры, пуская в стоящих
на
стенах тучу стрел и копий, которыми они, можно сказать, закрыли здесь небо,
почти
добились того, что под их напором римляне готовы были оставить верх укреплений.
Со
своей стороны и доломиты, бросая свои дротики со скал, находившихся вне
укреплений,
еще в большой степени, чем первые, причиняли врагам затруднения. Со всех сторон
дела
римлян были плохи, везде грозили им опасности и они испытывали самые тяжелые
бедствия.
Тогда Одонах и Баба, желая или показать личную храбрость, или испытать воинов,
или
под влиянием какого-то божественного наития, оставили наверху укреплений только
очень немногих воинов, которым они велели отражать от стен штурмующих, всю
остальную массу созвали к себе и обратились к ним с кратким поощрительным
словом,
сказав так: "Товарищи воины! Вы видите наше теперешнее опасное положение, в
какой
нужде мы находимся. Но нам менее всего следует поддаваться малодушию перед этими
бедами. Людям, которые отчаялись в спасении, есть одна только возможность
спастись - не надеяться ни на какое спасение; ведь тех, кто чересчур любит
жизнь, по
большей части неизменно постигает гибель. В наших трудных обстоятельствах нам
нужно
принять во внимание следующее: пока мы защищаемся от врагов здесь, за
укреплениями
этих стен, как бы мы смело ни сражались, дело нашего спасения не на очень
твердом
основании. Битва, в которую мы вступаем издалека, ни у кого не оставляет
возможности
проявить свою личную храбрость и по большей части находится во власти случая.
Всякий
же раз, когда происходит рукопашный бой, результат его зависит от воодушевления,
а
вместе с храбростью является [60] и победа. Помимо этого, воины, достигшие
успеха в
столкновении, когда им приходилось сражаться за укреплениями, можно считать
достигали не очень большого успеха так как в данный момент, правда, им удавалось
отразить от себя врагов, но на другой день опасность появлялась снова с той же
силой и
через короткое время, потерпев поражение, они погибают, что и естественно, со
всеми
своими укреплениями. Те же, кто победил врагов в рукопашном бою, на все
остальное
время избавившись от опасности, будут пользоваться полной безопасностью. Подумав
об
этом, пойдемте же на врагов со всей решимостью, полагаясь на высшую помощь,
питая
благоприятные надежды именно вследствие выпавшего нам теперь отчаянного
положения. Бог по большей части спасает тех, которые уже совсем не имеют надежды
на
спасение своими собственными силами".
С такими словами увещания Одонах и Баба обратились к своим воинам. Затем они
открыли ворота и бегом вывели свое войско, оставив внутри города немногих по
следующей причине. Накануне один из лазов, очень знатный в этом племени и
обитавший
в Археополе, завел переговоры с Мермероесом относительно предательства своей
родины. Мермероес сказал ему, что ничем другим он не доставит персам большего
удовольствия, как если во время штурма стен он тайно подожжет помещения, где был
сложен хлеб и другой провиант. Он поручил ему это, считая, что произойдет одно
из двух:
или римляне, обратив все свое внимание на тушение пожара и занятые им, дадут
персам
возможность перейти стены, или же, сражаясь на стенах, желая отразить персов,
они
оставят без внимания эти горящие здания; и если таким образом сгорит хлеб и
другие
запасы, то они, персы, без большого труда в короткое время возьмут Археополь
осадой. С
этой-то целью и поручил Мермероес данное дело этому лазу; он согласился и
обещал, что
точно выполнит поручение, когда увидит, что штурм достиг полной силы, и, как
только
сможет, незаметно подложит огонь под эти здания. [61]
Когда римляне внезапно увидали, что поднимается пламя, то небольшое число их
бросилось туда на помощь и с великим трудом потушили огонь, уже причинивший
сильный вред, все же остальные, как сказано, двинулись на врагов. Напав на них
внезапно, сверх всякого ожидания, они привели их в ужас и многих убили: персы не
осмеливались ни защищаться, ни сами напасть на них. Зная, что врагов очень мало,
персы
совершенно не думали, что они могут напасть на них, и шли на приступ
разрозненными
отрядами и без всякого порядка. Одни из них, неся на плечах тараны, не были
вооружены
и не были готовы к бою, что и естественно, другие же, держа в руках натянутые
луки, не
имели никакой возможности отразить неприятелей, наступающих густыми рядами.
Таким
образом, римляне и направо и налево сеяли между ними смерть. К тому же один из
слонов, раненый, как говорят одни, или сам по себе пришедший в беспокойство,
повернул
назад, не слушая приказов, стал строптивым, сбросил с себя тех, кто на нем
сидел, и
ворвался в строй других слонов. Варвары бросились от него бежать, а римляне с
тем
большим бесстрашием преследовали их по пятам и избивали. И тут по справедливости
можно удивляться, что римляне, зная, как можно отразить нападение врагов,
пользующихся слонами, ничего не сделали из того, что должны были сделать,
охваченные
вполне понятным волнением при таких обстоятельствах, но в данном случае это само
собой послужило им на пользу. Что это такое, я сейчас расскажу.
Когда Хозров и войско персов штурмовали стены Эдессы, то один слон, на которого
сел
большой отряд самых воинственных персов, представляя собой своего рода военную
машину - "градорушительницу", был подведен к стене. Казалось вполне вероятным,
что,
одолев при его помощи тех, которые защищались с башни, и поражая их частыми
ударами
в голову, персы скоро возьмут город. Но римляне избегли этой опасности, повесив
на
башне поросенка. Повешенный [62] за ногу (Конъектура calon Скалигер: "на
веревке".)
поросенок естественно стал неистово визжать; приведенный этим в ярость слон
перестал
слушаться и вскоре стал отступать и ушел назад. Вот что случилось там. А здесь
сама
судьба выполнила то, что было упущено вследствие небрежности римлян. Раз я уже
упоминал об Эдессе, не могу не рассказать о чуде, случившемся там перед этой
войной.
Когда Хозров решил нарушить так называемый вечный мир, одна женщина родила в
этом
городе ребенка с двумя головами; во всем же остальном он был вполне нормальным.
Значение этого стало ясно из последующего: как сам город Эдесса, так и почти все
восточные страны и северные части Римской империи стали ареной борьбы двух
властителей. Вот что случилось там. Теперь я возвращусь к своему рассказу.
Когда таким образом на мидийское войско напала паника, то стоявшие у них в тылу,
видя
нестройное бегство находящихся впереди, не зная в чем дело, испугались и сами
обратились в беспорядочное бегство. Такой же страх напал и на доломитов:
сражаясь с
возвышенностей, они все это видели и позорно бежали. Обратив всех в бегство,
римляне
одержали здесь блестящую победу. Варваров было убито до четырех тысяч, в том
числе
трое начальников: римляне захватили четыре персидских знамени, которые они
тотчас же
отправили в Византию к императору. Говорят, что у персов погибло здесь не меньше
двадцати тысяч лошадей; они не были убиты или ранены врагами, но им пришлось
пройти
длинный путь, вследствие которого они очень устали, а когда они оказались в
Лазике, то
из-за недостатка корма, получали его очень мало; таким образом, страдая от
голода, они
ослабели и в большом количестве погибали.
Потерпев неудачу в этой попытке, Мермероес со всем войском удалился в Мохерезис,
так
как, даже понеся неудачу под Археополем, персы все же владели большей частью
остальной Лазики. Мохерезис отстоит от Археополя на один день пути. В этой
области
много многолюдных поселков. Из [63] всех земель Колхиды это самая лучшая. Тут
выделывается вино и растет много хороших плодов, чего нет нигде в остальной
Лазике.
По этой стране протекает река по имени Рион; в древности колхи построили здесь
укрепление, большую часть которого впоследствии они сами разрушили до основания,
так
как оно было расположено на равнине и, по их мнению, давало легкий доступ и
возможность его завоевать. На греческом языке в то время это укрепление
называлось
Котиаион, теперь же лазы называют его Кутаисом, изменяя произношение букв в этом
имени вследствие незнания греческого языка. Так передал это Аргиан в своей
истории
{715}. Другие же говорят, что в древности в этих местах был городок и назывался
он
Койтайос. Отсюда происходил и двинулся походом Ээт, и вследствие этого поэты
называют его самого Койтайеем, а колхидскую землю Койтаидой. Мермероес со всей
энергией решил тогда вновь построить это укрепление, а так как у него для этого
ничего
не было приготовлено, а кроме того, приближалась уже зима, то он возможно
поспешнее
заменил деревянными сооружениями обвалившиеся части укрепления и остался там.
Очень близко от Кутаиса находится весьма сильное укрепление, называвшееся
Уфимерей;
его охраняли своим гарнизоном лазы со всей тщательностью. В этой охране вместе с
ними принимали участие и римские воины, правда очень немногочисленные. Итак,
здесь
сидел в лагере со всем своим войском Мермероес, занимая лучшие места Колхиды и
мешая неприятелям доставлять провиант в укрепление Уфимерей или пойти в область,
так называемую Сванетию или Скимнию, хотя она была им подчиненной. Обычно если
враги занимают Мохерезис, то для римлян и лазов отрезан путь в этой местности.
Таковы
были тогда военные дела в стране лазов.
15. В Византии после Хозрова Исдигусн, ведя переговоры с императором Юстинианом
о
мире, потратил на это много времени. После долгих споров в конце концов они
договорились о том, чтобы во владениях того и другого властителя [64] было
установлено
пятилетнее перемирие, и чтобы за это время, взаимно обмениваясь посольствами и
безбоязненно передавая друг другу сообщения, они устранили наконец разногласия
относительно Лазики и Сарацин. Они договорились, что за это пятилетнее перемирие
персы получат от римлян двадцать центенарий золота (две тысячи фунтов) и еще
других
шесть центенарий за те восемнадцать месяцев, которые протекли после первого
перемирия до того времени, когда оба они взаимно отправили друг к другу послов.
На
этих условиях, говорили персы, будет возможно вести переговоры о перемирии. Эти
двадцать центенарий Исдигусн хотел получить и увезти с собой туг же, но
император
сначала хотел давать каждый год по четыре центенария с той целью, чтобы иметь
залог в
том, что Хозров не нарушит договора. Но в конце концов римляне выплатили
немедленно
всю условленную сумму, чтобы не показалось, что они каждый год платят дань
персам.
Обычно люди больше стыдятся позорных слов, чем поступков. Был у персов некий
Берсабус, как его называли, человек очень знатный и очень большой друг царя
Хозрова.
Некогда он потерпел поражение в Армении от Валериана и был им взят в плен;
Валериан
тотчас же отправил его в Византию к императору. Долгое время он находился здесь
под
стражей. Хозров был готов заплатить за него большие деньги, чтобы видеть
Берсабуса
вернувшимся в пределы Персии. И вот теперь, когда Исдигусна попросил за него,
император Юстиниан отпустил этого человека. Этот посол говорил императору, что
за
это он убедит Хозрова увести из Лазики персидское войско. Так было заключено
между
римлянами и персами это пятилетнее перемирие на двадцать пятом году
единодержавного правления императора Юстиниана. Многие римляне были очень
недовольны этим миром. Справедливы ли были эти упреки, или неосновательны, как
это
бывает у подданных, я этого сказать не могу.
Говорили, что этот договор был заключен, когда власть персов над Лазикой была
особенно крепка. Сделало это было [65] с той целью, чтобы в течение этих пяти
лет никто
не мог тревожить, и чтобы они могли все это время, ничего не боясь и не неся
никаких
трудов, занимать лучшие земли Колхиды. Поэтому, как говорили, в дальнейшем
римляне
не смогут во веки веков никакими силами выгнать их отсюда, а для персов оттуда
будет
легкий доступ к самой Византии. Обращая на это внимание, многие сердились и
полные
негодования недоумевали, почему все это сделано. И то, что для персов, по мнению
многих, издавна было предметом особых вожделений, но чего, казалось, им не
удастся
добиться ни войной, ни другим каким-либо способом (я имею в виду то, чтобы
заставить
римлян платить ежегодно налоги и сделать их своими данниками), теперь под видом
перемирия они весьма прочно закрепили за собой такое положение. Ведь Хозров в
сущности наложил на римлян ежегодную дань в четыре центенария, чего явно он
искони
домогался; теперь под благовидным предлогом за одиннадцать лет и шесть месяцев
он
получил сорок шесть центенариев под видом перемирия, заменив слово "дань"
словами
"мирное условие". А тем временем он продолжал производить насилия и вести войну
в
Лазике, как было сказано. Римляне уже не надеялись на то, что в дальнейшем они
какимлибо
способом смогут скинуть с себя это бремя, и чувствовали себя уже в
неприкрытом
виде данниками персов. Таково было тут настроение. Исдигусна же, нагруженный
деньгами, как никогда еще ни один посол, и став одним из богатейших людей среди
персов, отправился домой; император Юстиниан, оказав ему величайшие почести,
отпустил его, одарив огромными дарами. Из всех послов один этот не находился под
надзором; и сам он и те варвары, которые следовали за ним в очень большом числе,
имели
полное право встречаться и беседовать с кем угодно и ходить повсюду по городу,
покупать и продавать, что заблагорассудится, составлять контракты и заниматься
торговыми сделками вполне безопасно, как будто в своем собственном городе,
причем
никто из римлян не [66] сопровождал их и не считал нужным, как бывало прежде,
наблюдать за ними.
В это время случилось нечто такое, чего никогда, насколько мы знаем, раньше не
бывало.
Была уже осень, жара же и духота на удивление всем стояла такая, как будто была
середина лета, так что всюду распустилось, как будто действительно весною,
огромное
количество роз, ничем не отличающихся от обычных. Деревья почти все принесли
второй
урожай плодов, и на виноградных лозах вновь появились гроздья, хотя немного дней
назад
был уже закончен сбор винограда. На основании этого люди, опытные в толковании
таких
явлений, предсказывали, что произойдет нечто неожиданное и важное; одни из них
говорили - хорошее, другие же наоборот - плохое. Я лично считаю, что это
произошло
по той причине, что в большей степени, чем обыкновенно, дули южные ветры, и
поэтому
в стране получилась в нарушение обычной погоды большая жара, неестественная для
этого времени года. Если же это, как говорят такие предсказатели, и знаменует
что-либо,
чему суждено совершиться сверх всякого ожидания, то лучше всего мы это узнаем из
последующего.
16. В то время как у римлян и у персов шли в Византии переговоры, вот что
случилось в
стране лазов. Царь лазов Губаз был на стороне римлян, так как он знал, что ему
за то, что
он принял участие в заговоре на жизнь Хозрова грозила смерть, как я об этом
рассказывал
в предыдущих книгах (II, гл. 29, § 2). Но из других лазов большинство относилось
плохо к
римлянам, терпя большие насилия от римских воинов; особенно они были раздражены
против начальников войска. Поэтому большинство их склонялось на сторону мидян,
не
потому, чтобы они были восхищены персами, но потому, что они стремились при их
содействии избавиться от власти римлян, предпочитая из бед те, которых еще не
было.
Был в числе лазов человек не последний по известности, по имени Феофобий. Он
самым
тайным образом [67] вступил в переговоры с Мермероесом и соглашался сдать ему
Уфимерей. Мермероес, воспламеняя его великими надеждами, побуждал его на это
дело,
твердо пообещав, что он будет одним из самых близких друзей царя Хозрова, а у
персов на
памятниках на вечные времена будет записан за это благодеяние, а затем, прибавил
он,
"за это ты будешь велик и славой, и богатством; и могуществом". Окрыленный всем
этим,
Феофобий еще горячее принялся за дело. В это время у римлян и у лазов не было
никакой
свободы сношений; напротив, персы с полной свободой ходили по всем этим местам,
а из
римлян и лазов одни скрывались у реки Фазиса, а другие прятались, захватив
Археополь
или какое-либо другое укрепление в этой местности. Сам Губаз, царь лазов, мог
быть
покойным, только держась на вершинах гор. Поэтому Феофобий без большого труда
смог
исполнить данное Мермероесу обещание. Придя в укрепление, он стал говорить лазам
и
римлянам, находившимся здесь в гарнизоне, что все войско римлян погибло, что все
дело
царя Губаза и окружающих его лазов проиграно, что вся Колхида стоит на стороне
персов
и что ни у римлян, ни у Губаза нет ни малейшей надежды вернуть себе власть над
этой
страной. До сих нор, говорил он, все военные действия вел один только Мермероес,
приведя с собой семьдесят тысяч отборных персидских воинов и имея большое
количество варваров сабиров; теперь же пришел сюда и сам царь Хозров с
несказанным
войском, только что соединился с ними, так что в дальнейшем не хватит для такого
войска всей земли колхов. Такими чудесными рассказами Феофобий поверг в великий
страх тех, кто занимал эту крепость в качестве гарнизона, и они не знали, что им
делать.
Они стали умолять его, во имя бога его отцов, заклиная его, чтобы он, насколько
у него
есть силы, помог им в их теперешнем положении. Он им обещал, что согласен
принести
от Хозрова твердые обещания личной безопасности, но с тем, что они сдадут персам
крепость. Когда люди согласились на это, он тотчас ушел и, вновь явившись к [68]
Мермероесу, все передал ему. Мермероес, отобрав из персов людей самых известных
и
выдающихся по храбрости, отправился вместе с ними в Уфимерей с тем, чтобы, дав
твердые обещания находящимся там в гарнизоне относительно их имущества и личной
безопасности, занять эту крепость. Так персы овладели укреплением Уфимереем и
вполне
закрепили за собой власть над страной лазов. И не только одну страну лазов
подчинили
себе персы, но и Скимнию и Сванию, и таким образом для римлян и для царя лазов
все
эти места от Мохерезиса вплоть до Иберии в силу этого стали недоступны. Отражать
врагов и удерживать их наступление уже не могли ни римляне, ни лазы, так как они
не
решались ни спуститься с гор, ни выйти из укреплений и сделать на врагов
нападение.
При наступлении зимы Мермероес возвел в Кутаисе деревянные стены и оставил там
гарнизон из персов, особенно воинственных, не менее трех тысяч; равно и в
Уфимерее он
оставил достаточное количество воинов. Отстроив и другое укрепление лазов,
которое
они называют Сарапанис, лежащее у самых крайних пределов земли лазов, он
оставался
там. Но затем, узнав, что римляне и лазы собираются и устраивают лагерь у устья
реки
Фазиса, он со всем войском пошел на них. Когда об этом узнал Губаз и начальники
римского войска, они, не ожидая прибытия неприятелей, ушли и спаслись кто где
мог.
Губаз бежал в горы и там на вершинах зимовал со своими детьми, женой и с
наиболее
близкими родственниками, твердо борясь против бедствий, поставивших его в
безвыходное положение; в довершение всего ему пришлось переносить суровое время
года; бодрость у него поддерживалась надеждой на будущую помощь из Византии;
этим
он подбодрял себя, как это свойственно людям, в постигшей его судьбе, мечтая о
лучшем.
И остальные лазы из почтения к царю Губазу переносили эту зимнюю пору на
вершинах
гор столь же стойко, как и он, не опасаясь здесь со стороны врагов ничего для
себя
плохого, так как, если бы [69] враги задумали против них какое-либо враждебное
выступление, то им помешали бы, особенно зимой, эти горы, являющиеся
неприступными
и непроходимыми; но от голода, холода и других бедствий они почти умирали.
Мермероес
же по возможности выстроил много домов в селениях Мохерезиса и собрал в эти
места
отовсюду провиант; рассылая некоторых перебежчиков по вершинам гор, он сумел
многих
привлечь к себе, давая им твердые и верные обещания безопасности.
Так как они не знали, как добыть себе продовольствия, он им доставил его в
достаточном
количестве и заботился о них, как о своих. Он организовал и все остальное, не
боясь
ничего, как будто бы он был хозяином страны. Губазу он написал следующее: "Два
качества регулируют у людей ход их жизни, это - сила и благоразумие. Те, которые
своей силой превосходят своих соседей, сами живут, как им угодно, и тех, которые
слабее
их, всегда ведут за собой, куда хотят; тех же, которые вследствие своей слабости
должны
служить более сильным, врачуя свое бессилие разумностью действий, поступают так,
как
угодно сильнейшим, покорно следуя за ними и благодаря этому тем не менее могут
жить
в своей родной стране; и благодаря своей покорности они могут наслаждаться всем
для
себя желательным, чего им пришлось лишиться из-за своей слабости. Не бывает так,
чтобы все это встречалось у одних народов, а у других бы этого не было, но это -
обычное явление у всех людей; повсюду, где бы они на земле ни жили, такой образ
действия неразрывно вошел в их природу, как и всякая другая особенность их
характера.
Так вот и ты, любезнейший Губаз, если ты думаешь, что сможешь победить персов на
войне, не медли и да не будет у тебя никаких колебаний. Ты найдешь нас готовыми
встретить твое нападение в любом месте страны лазов и противиться тебе, борясь
за эту
страну, которая в нашей власти. Так что тебе дана будет полная возможность
сражаться с
нами и проявить свою доблесть. Но если ты и сам знаешь, что ты не в состоянии
сопротивляться силе персов, то, милейший [70], воспользуйся второй возможностью,
припомнив знаменитое "Познай самого себя" и преклонись перед своим владыкой
Хозровом, как царем, победителем и господином. Проси у него прощения за
содеянное
тобою, проси его милости, чтобы в дальнейшем ты мог избавиться от удручающих
тебя
сейчас бедствий - Что касается меня, я берусь сделать царя Хозрова милостивым к
тебе;
он по моей просьбе даст тебе залог верности своего слова, прислав в качестве
заложников
детей знатнейших у персов лиц, так что ты безопасно будешь пользоваться до
скончания
дней твоих всем, - и личной безопасностью, и своим царским званием. Если же тебе
не
по душе ни то, ни другое предложение, то уйди в другую страну и дай наконец
отдых
лазам, ставшим несчастными из-за твоего неразумия, дай им прийти в себя от
поразивших
их бедствий и, руководимый несбыточной надеждой, не пожелай навлечь на них
окончательную гибель. Я имею в виду твою надежду на помощь римлян. Они никогда
не
смогут отомстить за тебя. как не могли это сделать до сих нор". Вот что записал
Мермероес. Но Губаз не послушался и этих его увещаний, но оставался на вершинах
гор,
мечтая о помощи римлян и вследствие своей ненависти к Хозрову меньше всего желая
дать себя убедить и потерять надежду на римлян. Ведь люди по большей части свои
мысли приноравливают к тому, что им желательно, и этим руководятся, отдавая себя
во
власть тех речей, которые им нравятся; они охотно принимают все те выводы,
которые из
них следуют, не продумывая, не являются ли они ложными. Наоборот, на те речи,
которые
их огорчают, они сердятся и не верят им, не исследовав, не являются ли они
справедливыми.
17. Около этого времени пришли из Индии какие-то монахи {716}. Узнав, что
император
Юстиниан очень озабочен тем, чтобы римлянам не приходилось покупать шелка при
посредничестве персов, они, явившись к императору, обещали ему, что так устроят
дело с
шелком, что никогда уже не нужно будет римлянам делать этих покупок ни у персов,
[71]
своих врагов, ни у какого-либо другого народа; они говорили, что провели много
времени
в стране, которая называется Сериндой, находящейся севернее многих племен
индийцев
(Таков перевод при чтении (Наurу) uper...; при чтении (Dindorf?) hper перевод
таков: "где
много племен индийцев") ; там они точно изучили, как возможно производить шелк в
земле римлян. Когда император все дальше и дальше расспрашивал их, допытываясь,
правилен ли их рассказ, монахи стали рассказывать, что творцами шелка-сырца
являются
червяки, что природа является их учительницей, заставляющей их непрерывно
работать.
Доставить червяков оттуда живыми невозможно, но их зародыши (яички) - вполне
возможно и легко. Зародышами этих червей являются яички, которых каждый червяк
кладет бесчисленное множество. Эти-то яички много времени спустя, после того как
они
положены, люди, закопав их в навозе и здесь в достаточной степени долго их
согревая,
делают живыми. Когда они это рассказали, император, обещав одарить их великими
благами, убедил их подтвердить свой рассказ делом. Тогда они вновь отправились в
Серинду и принесли в Византию яички шелковичного червя и сделали так, как
рассказано, т.е. чтобы обратить яички в червей, они выкармливали их листьями
тутового
дерева; этим они достигли того, что в дальнейшем в земле римлян стал добываться
шелксырец.
Так вот как шли тогда военные дела у римлян и персов и что произошло
относительно шелка.
По истечении зимы (552/3 год) прибыл к Хозрову Исдигусна со всеми деньгами и
доложил ему, о чем он договорился. Получив деньги, Хозров без промедления
утвердил
перемирие, но ни в коем случае не пожелал отказаться от Лазики. На эти деньги,
раздав
их в качестве подарка гуннам-сабирам, он набрал их большое число и с несколькими
персами тотчас отправил к Мермероесу. Ему он приказал вести дело со всей
энергией и
для этого послал ему много слонов. Выступив со всем персидским и гуннским
войском на
Мохерезиса [72], Мермероес двинулся на крепости лазов, ведя с собой слонов.
Римляне
нигде не выступали против него в открытом сражении, но спокойно держались у
устья
реки Фазиса, под начальством Мартина, чувствуя себя в полной безопасности,
хорошо
защищенные крепкой позицией. К ним пришел и царь лазов Губаз. По воле судьбы это
мидийское войско не сделало ничего плохого ни римлянам, ни лазам. Прежде всего,
узнав, что в одной из крепостей находится сестра Губаза, Мермероес повел туда
войско с
тем, чтобы каким бы то ни было способом взять ее. Так как находящиеся там в
гарнизоне
защищались очень решительно, и так как сама природа помогала им неприступностью
положения, то варвары должны были удалиться, ничего не сделав. После этого персы
со
всем своим рвением устремились на абасгов. Но римляне, занимавшие гарнизоном
Тсибилу, захватили проход, бывший очень узким и окруженный отвесными горами, как
я
говорил об этом раньше (гл. 10), и при таких обстоятельствах совершенно
непроходимый,
и остановили сильнейшее продвижение персов. Поэтому, не имея возможности
заставить
уйти стоящих против него врагов, Мермероес повел назад войско и тотчас же
направился
к Археополю с целью его осадить. Но напрасно попытавшись взять его укрепления
штурмом, потерпев в этом неудачу, он и здесь повернул назад. Римляне
преследовали
отступающих врагов и в неудобном для персов месте многих убили; в их числе пал и
начальник сабиров. Около его трупа закипел сильный бой и к сумеркам персы
одолели
противников и обратили их в бегство, а сами удалились в Кутаис и в Мохерезис.
Вот что
бьыо сделано здесь римлянами и персами.
В это время дела римлян в Ливии шли очень хорошо. Иоанн, которого император
Юстиниан назначил начальником всех этих мест, достиг здесь успехов неслыханных и
невероятных. Привлекши на свою сторону одного из маврусийских вождей, по имени
Кутзину, он прежде всего победил в сражении всех остальных, а немного спустя
подчинил
себе [73] Анталу и Иавду, которые имели власть над маврусиями, жившими в Бизакии
и
Нумидии, и они следовали за ним, как будто они были его рабами. В результате
этого у
римлян в течение ближайшего времени не было никакой войны в Ливии. За это время
страна, сильно обезлюдевшая от предшествующих войн и восстаний, окрепла.
18. Пока здесь происходили эти события, вот что произошло в Европе. Как я
рассказал в
предыдущих книгах (VII [III],гл. 34, § 45 сл.), гепиды заключили мир с
лангобардами,
бывшими им врагами. Но так как они не были в состоянии совершенно устранить все
разногласия, бывшие между ними, то они стали думать, что немного времени спустя
им
все же предстоит воевать друг с другом. И вот, собравшись со всеми силами, они
всем
народом пошли друг на друга. Во главе гепидов стоял Торисин, а во главе
лангобардов -
Аудуин. За тем и за другим следовало много десятков тысяч бойцов. Они уже были
близко
один от другого, но еще не видали войск друг друга. Внезапно на тех и на других
напал
страх, который называют паническим, и заставил всех их и без всякой причины
бежать
назад, на месте остались лишь одни предводители с очень немногими воинами. Они
пытались вернуть своих воинов, задержать их бегство, но им этого не удалось
сделать ни
лестью, ни жалобными мольбами, ни страшными угрозами. Придя в великий страх при
виде своего войска, так беспорядочно разбегающегося во все стороны (он не знал,
что та
же судьба постигла и неприятелей), Аудуин тотчас же послал некоторых из своих
приближенных к врагам с тем, чтобы просить мира. Когда его послы пришли к
начальнику гепидов Торисину и увидали то, что происходит у них, то на основании
того,
что произошло у них самих, они поняли, что случилось и у неприятелей. Тогда,
явившись
к Торисину, они стали спрашивать его, где же вся масса воинов из земли, им
управляемой.
Он не стал отрицать ничего из случившегося и сказал им: "Бежали, никем не
гонимые".
Тогда и они, прервав его, заявили: "То же самое [74] случилось и с лангобардами.
Раз ты,
король, сказал нам правду, то и мы не скроем от тебя нашего положения. Поэтому
раз
богу не угодно, чтобы оба эти племени губили друг друга, и он разрушил их
враждебный
друг другу строй, внушив им обоим спасительный страх, то последуем и мы за
божьим
промыслом и прекратим войну". "Согласен, - сказал Торисин, - да будет так".
Таким
образом, они заключили перемирие на два года с тем, чтобы за это время, взаимно
посылая друг к другу уполномоченных и послов, они могли окончательно и точно
разобраться в разногласиях и их ликвидировать Таким образом, разошлись тогда оба
эти
народа. {717}
Не имея возможности за время этого перемирия прийти к разрешению противоречий,
возникших между ними, они вновь собирались начать военные действия. Так как
гепиды
боялись Римской империи (они были уверены, что римляне будут помогать
лангобардам),
они решили привлечь к себе на помощь некоторых из гуннов. Поэтому они послали к
властителям кутригуров, которые жили тогда у Меотийского Болота, и просили их
помочь
им провести совместно с ними войну против лангобардов. Кутригуры тотчас же
послали
гепидам двенадцать тысяч человек, во главе которых среди других стоял Хиниалон -
человек, исключительно хорошо знавший военное дело. Так как гепиды в данный
момент
были очень стеснены присутствием этих варваров, - срок нужный для войны еще не
наступил, - оставался еще целый год перемирия, - то они убедили их за это время
сделать набег на земли императора, устроив таким образом мимоходом из-за своей
неготовности к войне коварное и враждебное нападение против римлян. Так как
римляне
внимательно охраняли переправу через Истр в Иллирии и во Фракии, то гепиды,
переправив этих гуннов через Истр на противоположный берег в своей области,
направили их на римские владения. Они опустошили здесь почти все местности,
император же Юстиниан придумал сделать следующее. Отправив послов к правителям
гуннов-утигуров, которые жили по ту [75] сторону Меотийского Болота, он упрекал
их и
называл несправедливым их бездействие по отношению к кутригурам:
бездеятельность,
когда хотят погубить друзей, нужно считать в числе самых несправедливых
поступков.
Ведь, говорил он, кутригуры, являющиеся вашими ближайшими соседями, отнеслись к
вам с полным пренебрежением, несмотря на то, что сами они ежегодно получают от
Византии крупные суммы денег и никоим образом не хотят отказаться от нанесения
обид
римлянам, но ежедневно делают набеги и грабят их без всякого стеснения. А они,
утигуры, не участвуя в этом, не получают никакой выгоды и не делят добычи с
кутригурами, а в то же время они игнорируют, что римлянам наносится вред, хотя
издревле они являются самыми близкими друзьями римлян. Указав все это утигурам и
богато одарив их деньгами, кроме того, напомнив, сколь много даров и раньше
часто они
получали от него, император Юстиниан убедил их немедленно двинуться походом на
оставшихся кутригуров. Пригласив себе на помощь из живших рядом с ними готов,
которых называли тетракситами, две тысячи воинов, они всем народом перешли реку
Танаис. Начальствовал над ними Сандил, человек очень разумный и опытный в
военных
делах, достаточно известный своей силой и храбростью. Перейдя через реку, они
вступили в рукопашный бой с многочисленным войском кутригуров, вышедшим против
них. Так как они очень храбро отбивались от нападения, то битва затянулась
надолго,
наконец утигуры, обратив в бегство врагов, многих убили. Лишь немногие бежали и
спаслись, кто как мог. Забрав в качестве рабов их детей и жен, враги вернулись
домой.
19. Так эти варвары сражались тогда друг с другом, как я рассказал. Когда
опасность
войны у них достигала уже критического момента, римлянам удалось воспользоваться
удивительно счастливым обстоятельством. Те римляне, которые находились под
властью
кутригуров на положении рабов, говорят, в числе многих десятков тысяч, скрывшись
во
время [76] этого сражения с возможной поспешностью, ушли оттуда, никем не
преследуемые, и вернулись в родную землю, получив от чужой победы для себя
выгоду в
том, что является самым дорогим. А император Юстиниан, послав военачальника
Аратия
к Хиниалону и к другим гуннам, велел объявить им что произошло в их земле, и,
предложив им деньги, уговорить их возможно скорее уйти из земли римлян. Узнав о
нападении утигуров и получив от Аратия большие деньги, варвары согласились не
производить больше убийств, не обращать никого из римлян в рабство и не делать
ничего
другого неприятного римлянам и так удалиться отсюда, как если бы они шли здесь
через
страну, занятую друзьями. Они договорились и о том, что если эти варвары будут в
состоянии, вернувшись в свою страну, там основаться, то и в дальнейшем они
сохранят
верность римлянам; если же им остаться там будет невозможно, то они снова
вернутся в
землю римлян, и император одарит их какими-либо местами во Фракии, с тем чтобы
они,
поселившись здесь, в дальнейшем были подручными римлянам (федератами) и со всей
тщательностью оберегали страну от всех других варваров. Но и из тех гуннов,
которые
были побеждены в сражении и успели бежать от утигуров, две тысячи перешли в
землю
римлян вместе со своими детьми и женами. Во главе их, кроме других, стоял
Синний,
который много лет назад воевал под начальством Велизария против Гелимера и
вандалов.
Они обратились с просьбой о защите к императору Юстиниану. Он принял их с полной
охотой и велел поселиться в местечках Фракии. Когда узнал об этом Сандил, царь
утигуров, он пришел в сильное раздражение и гнев: ведь этих кутригуров,
родственных
ему по крови, мстя им за обиду, нанесенную ими римлянам, он выгнал из их родных
пределов, а теперь они, принятые самим императором, поселились на землях римлян
и
будут жить еще лучше, чем прежде. Поэтому он отправил к императору послов с
упреками
за такой поступок, не вручив им никакого письма, так как и до сих пор [77] гунны
совершенно безграмотны, не слышат ничего о науках и не занимаются ими, нет у них
даже и простых учителей, (По другим рукописям: "азбуки"). и дети растут у них,
не изучая
грамоты. Эти послы, как это бывает у самых варварских народов, должны были устно
передать императору то, что их царь поручил им сообщить императору. И представ
перед
лицом императора Юстиниана, они заявили, что, вместо письма, их устами говорит
их
царь Сандил следующее: "В детстве одну слыхал я поговорку и помню ее, и если я
чтолибо
из нее не забыл, то эта поговорка такова. Говорят, что дикий волк мог бы,
как это ни
трудно допустить, переменить свою волчью шкуру, но характера своего он никогда
изменить не может, так как природа его ему этого не позволяет. Вот что, -
говорит
Сандил, пользуясь поговорками, - слыхал я еще от стариков, таким иносказательным
словом намекавших на человеческие отношения. Знаю это и я сам, научившись на
опыте,
насколько можно было научиться варвару, живущему в полях: пастухи берут себе
собак
еще щенками и заботливо воспитывают их дома; собака - животное очень ценное и
преданное тем, кто его кормит, и самое памятливое на оказанное ему добро.
Делается это
пастухами с той целью, чтобы в случае, если волки кинутся на стадо, эти собаки
отразили
их нападение, являясь хранителями и спасителями стад. И я думаю, что так все это
делается повсюду на земле. Никто из всех людей не видал, чтобы собаки
злоумышляли
против стада, или чтобы волки когда-либо его защищали, но природа как бы дала
определенный характер собакам, овцам и волкам. Думаю я, что и в твоей империи,
где
может происходить очень много различных вещей, может быть даже самых
удивительных,
такая перемена нигде произойти не может. Или покажите моим послам нечто
подобное,
чтобы я на пороге старости узнал что-либо из необычного; если же везде неизменно
бывает одно и то же, то тебе не следует оказывать гостеприимство [78] племени
кутригуров, создавая себе такое, думаю я, подозрительное соседство; ведь тех,
которых ты
не мог выносить, когда они были далеко от твоих границ, ты теперь хочешь
поселить на
одной земле. Немного пройдет времени, и они покажут римлянам свой истинный
свойственный им характер. Да и кроме того, не будучи врагами, они не перестанут
злоумышлять против Римской империи в надежде, что даже побежденные они получат
от
тебя лучшее положение, чем имели раньше; ни тем более, будучи друзьями, не будут
стоять за римлян, отражая тех, кто захочет совершать набеги на вашу землю, из
страха,
что, проведя дело блестяще по воле судьбы, они увидят побежденных ими,
находящимися
у вас в лучшем положении, чем они сами. Так и мы: живем мы в хижинах в стране
пустынной и во всех отношениях бесплодной, а этим кутригурам дается возможность
наедаться хлебом, они имеют полную возможность напиваться допьяна вином и
выбирать
себе всякие приправы. Конечно, они могут и в банях мыться, золотом сияют эти
бродяги,
есть у них и тонкие одеяния, разноцветные и разукрашенные золотом. А ведь эти же
кутригуры в прежние времена обращали в рабство бесчисленное количество римлян и
уводили их в свои земли. Этим преступникам не казалось, между прочим,
недопустимым
делом требовать от них рабских услуг: они считали вполне естественным бить их
бичами,
даже если бы они ни в чем и не провинились, и даже подвергать смерти, одним
словом,
применять к ним все, на что дает право господину-варвару его характер и полная
его воля.
Мы же своими грудами и опасностями, где мы рисковали нашей жизнью, избавили этих
пленных соотечественников ваших от властвующей над ними судьбы, мы вернули их
родителям, они были теми, за кого мы взяли на себя всю тяжесть войны. И вот, в
ответ на
поступки как со стороны нас, так и со стороны этих разбойников по отношению к
вам, вы
поступили как раз обратно тому, чего мы заслужили: мы продолжаем жить среди
нашей
прежней наследственной бедности, а [79] эти кутригуры поделили пополам владение
страной с теми, которые избегли рабства у них, спасенные нашей доблестью". Вот
что
сказали послы утигуров. Император, всячески обласкав их и утешив массой даров, в
скором времени отправил назад. Вот что было тогда.
20. В это время между племенем варнов {718} и теми воинами, которые живут на
острове,
называемом Бриттия, произошла война и битва по следующей причине. В арны осели
на
севере от реки Истра и заняли земли, простирающиеся до северною Океана и до реки
Рейна, отделяющих их от франков и других племен, которые здесь основались. Все
те
племена, которые в древности жили но ту и другую сторону реки Рейна, имели
каждое
свое собственное название, а все их племя вместе называлось германцами, получив
одно
общее наименование (По Наurу; многие эту фразу выкидывают.). Остров же Бриттия
лежит на этом Океане, недалеко от берега, приблизительно стадий в двухстах
против
устья Рейна; этот остров находится между Британией (Ирландией) и островом Фулой
(Исландией). В то время как Британия лежит по отношению к крайним пределам
Испании на запад, отстоя от материка не меньше чем на четыре тысячи стадий,
Бриттия
лежит позади Галлии, той, которая обращена к Океану, т.е. к северу по отношению
к
Испании и Британии. Фула же, насколько это знают люди, лежит в крайних пределах
Океана, обращенного к северу. Но относительно Британии и Фулы мною все уже
рассказано в предшествующих книгах (VI [II], гл. 45, §4 сл.). Остров Бриттию
занимают
три очень многочисленных племени, и у каждого из них есть свой король. Имена
этих
племен следующие: ангилы, фриссоны и одноименное с названием острова бриттоны. И
таково многолюдство, как можно думать, этих племен, что каждый год большое
количество их с женами и детьми выселяется и переходит в пределы франков. Эти
последние поселяют их в тех частях своей земли, которые [80] считаются более
малолюдными, и поэтому франки заявляют, что остров Бриттия принадлежит им. И
действительно, немного раньше король франков, отправив к императору Юстиниану в
качестве послов в Византию своих близких и доверенных, послал вместе с ними
нескольких человек из ангилов, с гордостью заявляя, что и этот остров находится
под его
властью. Но достаточно говорить об этом острове, называемом Бриттией.
Немного раньше некий муж, по имени Гермегискл, правил варнами. Стараясь всячески
укрепить свою царскую власть, он взял себе в законные жены сестру франкского
короля
Теодеберта, так как недавно у него умерла его прежняя жена, бывшая матерью
одного
только сына, которого она и оставила отцу. Имя ему было Радигис. Отец сосватал
за него
девушку из рода бриттиев, брат которой был тогда царем племени ангилов; в
приданное
дал за нее большую сумму денег. Этот Гермегискл, проезжая верхом по какой-то
местности с знатнейшим из варнов, увидал на дереве птицу, громко каркавшую.
Понял ли
он, что говорила птица, или он почувствовал это как-либо иначе, как бы там ни
было, он,
сделав вид, что чудесным образом понял предсказание птицы, сказал
присутствующим,
что через сорок дней он умрет и что это ему предсказала птица. "И вот я, -
сказал он, -
заботясь уже вперед, чтобы мы могли жить совершенно спокойно в полной
безопасности,
заключил родство с франками, взяв оттуда теперешнюю мою жену, а сыну своему
нашел
невесту в стране бриттиев. Теперь же, так как я предполагаю, что очень скоро
умру, не
имея от этой жены потомства ни мужского, ни женского пола, да и сын мой еще не
достиг
брачного возраста и еще не женат, слушайте, я сообщу вам мое мнение и если оно
покажется вам небесполезным, как только наступит конец моей жизни, держитесь его
и
исполните в добрый час. Так вот я думаю, что варнам будет более полезным близкий
союз
и родство с франками, чем с островитянами. Вступить в столкновение с вами
бриттии
могут [81] только с большим промедлением и трудом, а варнов от франков отделяют
только воды реки Рейна. Поэтому, являясь для вас самыми близкими соседями и
обладая
очень большой силой, они очень легко могут приносить вам и пользу и вред, когда
только
захотят. И конечно, они будут вредить, если им в этом не помешает родство с
вами. Так
уж ведется в жизни человеческой, что могущество, превосходящее силу соседей,
становится тяжким и наиболее склонным к насилию, так как могущественному соседу
легко найти причины для войны с живущими рядом с ним, даже ни в чем не
виновными.
При таком положении дел пусть невеста-островитянка моего сына, вызванная для
этого
сюда, уедет от вас, взяв с собой все деньги, которые она получила от нас, унося
их с собою
в качестве платы за обиду, как этого требует общий для всех людей закон. А мой
сын
Радигис пусть в дальнейшем станет мужем своей мачехи, как это разрешает закон
наших
отцов".
Так он сказал; на сороковой день после этого предсказания он захворал и в
назначенный
судьбою срок окончил дни своей жизни. Сын Гермегискла получил у варнов царскую
власть и согласно с мнением знатнейших лиц из числа этих варваров он выполнил
совет
покойного и, отказавшись от брака с невестой, женился на мачехе. Когда об этом
узнала
невеста Радигиса, то, не вынеся такого оскорбления, она воз-горела желанием
отомстить
ему. Насколько местные варвары ценят нравственность, можно заключить из того,
что
если у них только зашел разговор о браке, хотя бы самый акт и не совершился, то
они
считают, что женщина уже потеряла свою честь. Прежде всего, отправив к нему с
посольством некоторых из своих близких, она старалась узнать, чего ради он так
оскорбил
ее, хотя она не совершила прелюбодеяния и не сделала ничего плохого по отношению
к
нему. Так как этим путем она не могла ничего добиться, то душа ее обрела мужскую
силу
и смелость, и она приступила к военным действиям. Тотчас собрав четыреста
кораблей и
посадив на них бойцов не меньше ста тысяч, она сама стала во главе этого [82]
войска
против варнов. С ней шел и один из ее братьев, с тем чтобы устраивать ее дела,
не тот,
который был королем, но тот, который жил на положении частного человека. Эти
островитяне являются самыми сильными из всех нам известных варваров и на бой
идут
пешими. Они не только никогда не занимались верховой ездой, но и не имели даже
понятия, что такое за животное лошадь, так как на этом острове никогда не видали
даже
изображения лошади. По-видимому, такого животного никогда не бывало на острове
Бриттии. Если же кому-либо из них приходится бывать или с посольствами, или по
другой какой-либо причине у римлян или у франков, или у других народов, имеющих
коней, и им там по необходимости приходилось ездить на лошадях, то они не могли
даже
сесть на них, и другие люди, подняв, сажают их на лошадей, а когда они хотят
сойти с
лошади, вновь подняв их, ставят на землю. Равно и варны не являются всадниками,
и они
все тоже пехотинцы. Таковы эти варвары. На кораблях во время этого похода у них
не
было специальных гребцов, но все они были сами гребцами. У этих островитян не
было и
парусов, они всегда плавали на веслах.
Когда они переплыли на материк, то девушка, которая стояла во главе их, устроив
крепкий лагерь у самого устья реки Рейна, осталась там с небольшим отрядом, а
своему
брату со всем остальным войском велела идти на врагов. И варны стали тогда
лагерем
недалеко от берега океана и устья Рейна. Когда ангилы прибыли сюда со всей
поспешностью, то и те и другие вступили друг с другом в рукопашный бой, и варны
были
жестоко разбиты. Из них многое были убиты в этом сражении, остальные же вместе с
царем обратились в бегство; ангилы недолгое время преследовали их, как это
бывает у
пехотинцев, а затем возвратились в лагерь. Девушка сурово приняла вернувшихся к
ней и
горько упрекала брата, утверждая, что он с войском не сделал ничего порядочного,
так
как они не привели к ней живым Радигиса. Выбрав из них самых воинственных, она
тотчас послала их, приказав [83] им привести к себе живым этого человека, взяв
его в
плен каким угодно способом. Они, исполняя ее приказ, обошли все места этой
страны,
тщательно все обыскивая, пока не нашли скрывающимся в густом лесу Радигиса.
Связав
его, они доставили его к девушке, И вот он предстал пред ее лицом, трепеща от
страха и
полагая, что ему тотчас же предстоит умереть самой позорной смертью. Но она,
сверх
ожидания, не велела его убить и не сделала ему никакого зла, но, упрекая за
нанесенное
ей оскорбление, спросила его, чего ради, презрев договор, он взял себе на ложе
другую
жену, хотя его невеста не совершила против него никакого нарушения верности. Он,
оправдываясь в своей вине, привел ей в доказательство завещание отца и настояние
своих
подданных. Он обратил к ней умоляющие речи, присоединив к ним в свое оправдание
многие просьбы, обвиняя во всем необходимость. Он обещал, что, если ей будет
угодно,
он станет ее мужем и то, что сделано им раньше несправедливого, он исправит
своими
дальнейшими поступками. Так как девушка согласилась на это, то она освободила
Радигиса вт оков и дружески отнеслась к нему и во всем другом. Тогда он тотчас
отпустил
от себя сестру Теодеберта и женился на бриттийке. Таков был исход этого дела.
На этом острове Бриттии древние люди воздвигли длинную стену, разделявшую его на
две
неравные части; и по обеим сторонам этой стены и климат, и земля, и все
остальное не
одинаковы. Область на восток от этой стены имеет здоровый климат соответственно
с
каждым временем года, умеренно теплый летом, прохладный зимой; живет здесь
многочисленное население, ведущее такой же образ жизни, как и остальные люди;
деревья в установленные сроки года, как везде, приносят обильные плоды, и нивы у
них
покрыты посевами не хуже, чем в других местах. И водами эта страна достаточно
богата.
Часть же страны, обращенная на запад, совершенно другая, так что вообще человеку
прожить там даже полчаса невозможно. Там бесчисленное количество [84] ехидн и
змей;
на долю этой страны досталось много дики" животных всякого рода. И самое
удивительное, местные жители говорят, будто если кто, перейдя через стену,
попадает на
ту сторону, он тотчас же умирает, не имея сил вынести заразного воздуха той
страны.
Говорят, что и животные, попавшие туда, тотчас же поражаются смертью. Раз я уже
дошел в своем повествовании до этого места, мне показалось необходимым привести
следующий рассказ, совершенно подобный сказке. Я лично целиком ему не верю, хотя
это
не раз рассказывалось бесчисленным числом людей, которые утверждали, что они
сами
лично были свидетелями этих фактов, а другие, что они своими ушами слышали
рассказы
об этом. Поэтому я решил, что мне не следует совершенно обойти молчанием эти
сообщения, чтобы не подумали, будто я, описывая дела, касающиеся острова
Бриттии,
чего-нибудь не знаю из происходящего здесь.
Говорят, что в это место собираются души умерших {719}. Каким образом это
происходит, я сейчас расскажу, так как я не раз слыхал, как люди серьезно об
этом
рассказывали, хотя все это скорее можно отнести к фантазиям сновидений. На
берегу
океана, обращенному к острову Бриттии, находится много деревень. В них живут
люди,
занимающиеся рыбной ловлей, обработкой земли и плавающие на этот остров по
торговым делам. Они все подчинены франкам, но никогда не платили им никакой
дани,
издревле освобожденные от этой тяготы, как говорят, за некую услугу, о которой я
сейчас
расскажу. Местные жители говорят, что на них возложена обязанность по очереди
перевозить души умерших. Те, кому обычно в наступающую ночь по порядку предстоит
идти в наряд, как только начнет смеркаться, уйдя к себе домой, ложатся спать,
ожидая
того, кто позовет их на работу. Глубокой ночью они слышат стук в дверь, и чей-то
глухой
голос зовет их на эту работу. Они без всякого промедления поднимаются с ложа и
идут на
берег, не соображая, какая сила толкает их так действовать, но тем не менее,
ощущая [85]
необходимость так делать. Там они видят уже готовые корабли, но совершенно без
людей,
при этом корабли не их, а совершенно другие. Взойдя на них, они берутся за весла
и
чувствуют, как эти корабли перегружены массой взошедших на них, так что они
осели в
воду до края палубы и до самых уключин, поднимаясь над водой на какой-нибудь
палец;
видеть же они никого не видят. Таким образом они гребут целый час и пристают к
Бриттии. Когда же они плывут на своих кораблях тоже без парусов, на одних
веслах, они с
трудом за сутки совершают этот переезд. Когда они пристанут к острову, тотчас же
происходит высадка, и тотчас эти корабли (Точнее: "эти египетские корабли
мертвых") у
них становятся легкими и, поднявшись над волнами, сидят в воде только до киля.
Из
людей они не видят никого, - ни тогда, когда плывут с ними, ни тогда, когда они
высаживаются с корабля, но они говорят, что слышат какой-то голос, который, как
кажется, называет принимающим эти души по имени каждого из тех, которые плыли
вместе с ними, прибавляя указание на прежние их должности, которые они имели, и
называя также их отчество. Если случится, что с ними плывут и женщины, то
произносятся и имена мужей, с которыми они жили. Вот что местные жители говорят
происходит здесь. Я же возвращаюсь к своему прежнему рассказу.
21. Так шли военные дела в каждой отдельной области. Война же с готами была вот
в
каком положении. Когда император вызвал Велизария в Византию, как мною
рассказано
в предшествующих книгах (VII [III], гл. 35), он держал его в большом почете и
даже после
смерти Германа он не захотел послать его в Италию, но, считая его начальником
восточных сил, он держал его при себе, поставил во главе своих императорских
телохранителей. По служебному положению Велизарий был первым среди всех римлян,
хотя некоторые из них были раньше его записаны в списки патрициев и возвысились
[86]
до консульского кресла; но даже и в этом случае все уступали ему первое место,
стыдясь
ввиду его доблести пользоваться своим законным правом и на основании его
выставлять
свои права. Это очень нравилось императору. Иоанн, сын Виталиана, зимовал в
Салонах
(см. VII [III], гл. 40, § 11). Поджидая его, отдельные начальники римского
войска в Италии
в течение этого времени оставались в бездействии. Так окончилась зима, а с ней
пришел к
концу шестнадцатый год войны с готами, которую описал Прокопий.
С наступлением нового (551/2) года Иоанн имел в виду покинуть Салоны и со всем
войском двинуться возможно скорее против Тотилы и готов. Но император запретил
ему
это делать и приказал ждать на месте, пока не прибудет к нему евнух Нарзес. Он
решил
его назначить начальником в этой войне с диктаторскими полномочиями. Почему
императору было угодно так сделать, определенно никто этого не знал: ведь мысли
императора узнать невозможно, если нет на то его воли. То же, что в пароде
говорили в
качестве догадок, я расскажу. У императора Юстиниана явилась мысль, что другие
начальники римского войска меньше всего захотят слушаться Иоанна, заявляя, что
они
ничуть не ниже его по служебному достоинству. Поэтому император боялся, как бы
они,
высказывая несогласие с его мнением, или даже по зависти сознательно вредя, не
привели
в расстройство весь план. Но я слыхал от одного римлянина (это был один из
римских
сенаторов) вот еще какой рассказ, когда я был в Риме. Так вот он говорил, что во
время
правления Аталариха, внука Теодориха, стадо быков как-то уже к ночи шло в Риме
через
площадь, которую римляне называют Форумом Мира. Здесь находится храм Мира, еще в
древние времена пораженный молнией. Перед этой площадью есть древний водоем, и
около него стоит медный бык, думаю, работы афинянина Фидия или Лисиппа. В этом
месте стоит много статуй, созданных этими двумя ваятелями. Тут стоит и другое
произведение-Фидия; на это указывает надпись, находящаяся [87] на статуе. Тут же
стоит
и "Телка" Мирона. Древние римляне охотно украшали Рим лучшими произведениями
Эллады. И вот этот римский сенатор говорил, что один из быков этого стада,
кастрированный, отстав от других, вошел в этот водоем и стал над медным быком.
Случайно проходил здесь один человек, родом этруск, в общем казавшийся простым;
сообразив то, что здесь произошло, он сказал (этруски и до моего времени
отличаются
даром предсказаний и толкований), что будет время, когда евнух победит владыку
Рима.
Тогда этот этруск и его речи вызвали смех. Люди любят смеяться над
предсказаниями
раньше их выполнения; не опровергнутые никаким другим доказательством, на
основания
только того, что они еще не совершились и что нет полной уверенности в том, что
они
сбудутся, они считают их похожими на какую-то смешную сказку. А теперь, прилагая
это
знамение к тому, что совершилось, они удивляются. Может быть поэтому Нарзес был
назначен военачальником против Тотилы или потому, что мысль императора провидела
будущее, или потому, что судьба повелела совершиться этому. И вот Нарзес был
послан,
получив от императора значительное войско и большие деньги. Когда он со своими
спутниками достиг середины Фракии, то, прервав на некоторое время путь, он
задержался
в Филиппополе, так как войско гуннов, напав на Римскую империю, все грабило и
опустошало, ни у кого не встречая сопротивления. Когда же одни из них двинулись
к
Фессалонике, а другие к Византии, он, с трудом освободившись отсюда, двинулся
дальше.
22. В то время как Иоанн в Салонах ожидал Нарзеса, а Нарзес, связанный
нашествием
гуннов, двигался с крайней медлительностью, Тотила, узнав о назначении Нарзеса и
ожидая его войска, делал вот что. Всех оставшихся в живых римлян и некоторых из
римских сенаторов он поселил в Риме, оставив других в Кампании. Он велел им как
можно лучше заботиться о городе, дав им понять, что он будто бы раскаивается в
том, что
он сделал до этого во вред Риму; [88] ведь он сжег большую часть его, особенно
находящуюся на северном берегу Тибра. Но они, находясь в положении почти рабов и
лишенные всяких средств, не были в состоянии сделать не только что-либо в
интересах
общественной жизни, но даже и того, что необходимо лично для них самих. Но
будучи из
всех, кого мы только знаем, людьми, наиболее любящими свой город, они прилагали
все
старания поправить древние памятники отцов и сохранить их, дабы ничего не
исчезло из
древнего великолепия Рима. И хотя они долгие века испытывали на себе господство
варваров, они все-таки сохранили сооружения города и большинство из его
украшений,
какие только было возможно: такую длительность дало этим произведениям искусство
их
творцов, что, ни столь продолжительное время, ни их заброшенность не могли их
разрушить. Среди них и памятники начала римского рода; так, корабль Энея,
основателя
города, сохранился до этого времени, представляя зрелище, можно сказать,
совершенно
необычайное. Те, которые выстроили гавань и верфь посередине города у берега
Тибра,
туда поставили этот корабль и там его сохраняют. Какого он вида, я сам видевший
его
своими глазами, сейчас расскажу. Этот корабль с одним рядом весел и очень
длинный: в
длину имеет сто двадцать футов, в ширину двадцать пять, а в высоту он имеет
столько,
сколько нужно для того, чтобы грести веслами. Что касается дерева, из которого
он
сделан, то бревна его совершенно ничем не скреплены между собою, но как и
отдельные
деревья, из которых сделан корабль, они не связаны между собою никакими
железными
скрепами: все они сделаны цельными, из одного материала, что удивительно и
видеть, и
слышать, и что, насколько известно, существует только в одном судне. Киль,
сделанный
из одного ствола, идет от кормы до носа, образуя удивительным образом небольшой
изгиб, какой нужен для трюма корабля, а затем вновь чудесным образом поднимается
прямо кверху до палубы. Все толстые дуги, приделанные к килю (одни поэты
называют их
[89] "дриохами", "дубовыми державами", а другие - "номеями", "водилами"), каждая
в
отдельности цельными доходят от одной стенки корабля до другой. Загибаясь и с
той и с
другой стороны, они образуют очень красивый изгиб, так, чтобы можно было по ним
выгнуть трюм корабля. Может быть природа на случай такой необходимости согнула
эти
деревья и приспособила уже раньше их искривление к этой цели, или выпуклость
этих
балок была приведена к нужной форме искусством рук человеческих или каким-либо
другим способом. Сверх этого, доски, идя от кормы корабля до другого его края,
каждая
будучи цельной, прибиваются железными гвоздями к балкам - только для этой цели и
употребляются гвозди - для того, чтобы образовать стену. Выстроенный таким
образом
корабль представляет необыкновенное зрелище. Обычное явление, что люди не могут
в
ясных словах изложить большей части тех творений, которые являются странными с
общей точки зрения, и лишь только тогда, когда подобные вещи они усвоят себе и
сделают общепонятными, они находят и слова для их выражения. И из этого дерева
ничего не сгнило, не имеет вида трухлявого, но во всех своих частях корабль
является
свежим, как будто он только что вышел из рук мастера, который его сделал, кто бы
он ни
был, и стоит крепким, даже на мой взгляд вызывая удивление таким чудом. Но
достаточно
о корабле Энея.
Посадив готов на триста военных кораблей, Тотила велел им плыть в Элладу и
грабить
все, что им попадется навстречу. Этот флот вплоть до страны феаков, {720}
которая
теперь называется Керкирой, не нанес никому никакого вреда. На этом пути,
начиная от
пролива Харибды вплоть до Керкиры, не встречается ни одного населенного острова,
так
что я, не раз бывая тут, недоумевал, где же здесь мог бы находиться остров
Калипсо. В
этом море я нигде не видал ни одного острова, кроме трех, находящихся недалеко
от
земли феаков, так приблизительно на расстоянии трехсот стадий, близко один от
другого,
очень небольших; на них нет ни [90] поселений людей, нет животных и вообще
ничего
другого. Эти острова называются теперь Отонами. И можно было бы сказать, что тут
была
Калипсо и потому-то Одиссей мог достигнуть феакийской земли, как находящейся не
очень далеко, или на плоту, как говорит Гомер (Одисс. V, 33), или каким-либо
другим
способом без всякого корабля Но да будет мне дозволено сказать об этом так, как
мне
представляется. Говоря о древнейших событиях, нелегко все передать с такой
точностью,
чтобы оно соответствовало истине, так как долгое время не только обычно меняет
имена
местностей, но по большей части и предания, связанные с этими местами.
Естественно,
что и корабль, сделанный из белого камня, который в земле феаков стоит у их
берега, как
некоторые думают, и есть тот самый корабль, который доставил Одиссея в Итаку,
после
того как феаки гостеприимно приняли Одиссея. Но этот корабль не монолитный, но
составлен из многих камней и на нем высечена надпись, которая совершенно точно
заявляет, что он поставлен одним из купцов в давние времена как посвящение
ЗевсуКасию.
(Гора в Сирии.) Некогда жители этой страны почитали Зевса-Касия; поэтому
и
город котором стоит этот корабль, до этого времени называется Касопа. Таким же
образом из многих камней сделан тот корабль, который Агамемнон, сын Атрея,
посвятил
в Герайсте на Эвбее Артемиде, желая этим загладить нанесенное ей оскорбление;
это
было тогда, когда Артемида, благодаря принесению в жертву Ифигении, разрешила
эллинам дальнейшее плавание. Надпись же на этом корабле, вырезанная или тогда
или
позднее, написана гекзаметром. Большая часть ее стерлась от времени, но два
первых
стиха еще видны, и они гласят:
Мраморный (Другое чтение: "черный".) этот корабль, воздвиг меня здесь Агамемнон.
Памятник эллинов я, плывших всем войском в поход. А наверху стоят слова: "Тинних
создал в честь А;А Артемиды Болосии". Этим именем в древние времена называли
Илитию, [91] так как предродовые мучения называли "балами", "божьими ударами".
Но
мне опять нужно вернуться к тому, от чего я отклонился.
Когда этот флот готов прибыл в Керику, готы стремительным набегом разграбили и
опустошили как этот, так и все прилегающие к нему острова, которые называются
Сиботы. Затем, перейдя на материк, они внезапно опустошили все местности вокруг
Додоны, особенно Никополь и Анхаил. где, по преданию местных жителей, Анхиз,
отец
Энея, плывший по взятии Илиона со своим сыном, окончил дни своей земной жизни,
дав
этому месту название по своему имени. Идя вдоль берега и встретив здесь много
римских
судов с грузом, они взяли всех их в плен. В числе их было несколько судов из
тех, которые
везли из Эллады продовольствие для войска Нарзеса. Вот что случилось тогда.
23. Много раньше Тотила послал войско готов в Пиценскую область с тем, чтобы они
взяли Анкону. Начальниками этого войска он поставил знатнейших из готов, а
именно
Скипуара, Гибала и Гундульфа, который был некогда личным телохранителем
Велизария.
Некоторые называют его Индульфом. Он дал сорок семь военных кораблей, чтобы они,
осадив эту крепость с суши и с моря, могли легче и с меньшим трудом овладеть ею.
Так
как осада затянулась, то осажденные стали страдать от недостатка продовольствия.
Когда
об этом узнал Валериан, который находился в Равенне, то он, не имея силы один
оказать
помощь находящимся в Анконе римлянам, отправил вестника к Иоанну, внуку
Виталиана,
находившемуся в Салонах, написав ему следующее:
"Как ты сам знаешь, в Ионийском заливе у нас во власти остается одна только
Анкона,
если она еще остается. Для римлян, которые несут там всю тяжесть суровой осады,
дела
сложились так, что я боюсь, как бы, двинувшись им на помощь, мы уже не опоздали,
и
момент их крайней нужды не предупредил нашего стремления и наше рвение не стало
для
них ненужным завтрашним днем. Но я кончаю свое письмо: [92] крайнее положение
осажденных не позволяет писать более длинно; каждая минута дорога, для
промедления
нет времени, их опасность требует скорейшей, чем разговоры, помощи". Прочтя это
письмо, Иоанн, хотя ему это было запрещено императором, на свой страх решился
идти
вперед, считая, что большее значение имеет то тяжелое положение, в которое они
поставлены судьбой, чем веления самодержавного императора. Отобрав людей,
которых
он считал особенно хорошими в военном деле, и посадив их на тридцать восемь
военных
судов, очень быстроходных и наиболее приспособленных для сражения на море,
нагрузив
на них несколько продовольствия, он двинулся из Салон и велел пристать к
Скардону. В
скором времени сюда прибыл и Валериан с двенадцатью кораблями.
Когда они соединили свои силы, то, посоветовавшись друг с другом, они приняли
решение, которое показалось им наиболее выгодным. Они отплыли отсюда и,
переправившись на противоположный берег, пристали к местечку, которое римляне
называют Сеногаллией, не очень далеко от Анконы. Когда вожди готов узнали об
этом,
они со своей стороны посадили отборный отряд готов на военные суда, бывшие у них
в
числе сорока семи. Оставив остальное войско для осады гарнизона, они быстро
двинулись
против врагов. Теми, кто остался для осады, командовал Скипуар, а теми, кто шел
на
кораблях, - Гибал и Гундульф. Когда враги были очень близко друг от друга, то и
те и
другие, остановив корабли и поставив их в боевом порядке, обратились к воинам с
коротким увещанием. Первыми Иоанн и Валериан сказали следующее: "Пусть никто из
вас, сотоварищи по оружию, не думает, что сейчас мы будем сражаться только за
Анкону
и за осажденных в ней римлян и что исход этого сражения имеет отношение только к
ним. Нет, в нем заключается критический момент всей войны, и в какую сторону
склонится исход этого боя, с той совпадет и конечная судьба всей кампании. Вот
как
должны мы. смотреть на настоящее положение. [93] Большое значение для войны
имеют
средства, которые мы тратим, и те, кто нуждается в самом необходимом, неизбежно
уступают врагам. Голод и доблесть несовместимы, так как природа не допускает
одновременно страдать от голода и проявлять личное мужество. Если это так, то
знайте,
что от Дриунта до Равенны у нас уже нет ни одного укрепленного места, где можно
было
бы заготовить продовольствие для нас и для наших лошадей. Враги так держат под
своей
властью всю эту страну, что у нас не осталось ни одного дружественного для нас
местечка, откуда мы могли бы хоть немного добыть себе продовольствия. У нас
теперь
вся надежда на Анкону, где мы, переправившись с противоположного материка, можем
держаться и чувствовать себя в безопасности. Итак, одержав успех в сегодняшнем
сражении и закрепив, конечно, за императором Анкону, мы будем иметь добрые
надежды
на победу и во всем остальном в войне с готами. Но если мы будем разбиты в этом
сражении - да не будет слово мое знамением горя - дай бог, чтобы римляне дальше
смогли сохранить власть над Италией. Вам надо принять в соображение и то, что
если мы
проявим трусость в этом деле, нам уже некуда будет и бежать. По суше нам нет
пути, так
как враги ее занимают, и морем мы не можем свободно плыть, так как враги
господствуют и на море. Для нас вся надежда на спасение заключается в наших
руках.
Она меняется в зависимости от того, как сложатся обстоятельства в результате
данного
сражения. Итак, насколько хватит у вас сил, проявляйте каждый личную доблесть и
принимайте в расчет, что если вы будете разбиты в настоящее время, то это будет,
конечно, роковое поражение; если же вы одержите победу, вы достигнете великого
счастья и славы".
Так говорили римские вожди - Иоанн и Валериан. В свою очередь вожди готов
обратились к своим с таким увещанием: "Выгнанные из всей Италии и долгое время
неизвестно в каких только закоулках земли и моря скрывавшиеся, ныне эти
проклятые
решились вновь вступить с нами в [94] бой и идут на нас, как бы вновь начиная с
нами
воину. Нам необходимо во что бы то ни стало умерить их неразумную дерзость,
чтобы, в
случае если мы окажемся слабыми, их отчаянная дерзость не выросла до больших
размеров. Ведь безумие, не получившее сразу отпора, поднимается до бесконечной
дерзости и кончается неисцелимыми несчастьями для тех, на кого обрушивается.
Покажите же им, наконец, возможно скорее, что они - греки и по природе
женственны,
что, побеждаемые, они проявляют только наглость, и не дозволяйте дальше
развиваться
их попыткам. Трусость, если на нее по небрежности не обращают внимания,
обращается в
большую дерзость и тем, что она продвигается вперед и не находит
противодействия, она
становится бесстрашной. Не думайте, что они будут в состоянии долго
сопротивляться
вам, если вы проявите храбрость. Их настроение, не соответствующее силе тех,
которые
его проявляют, возбужденное перед началом дела, дает вид настоящей силы, но
когда
начинается бой, оно обычно падает. При таком положении дел помните, как часто
враги,
испытав вашу храбрость, должны были отступать, и сообразите, что они устремились
на
нас вовсе не став внезапно лучше; их дерзкая попытка теперь похожа на те,
которые они
делали раньше, и ей и ныне суждена та же самая судьба".
Так побуждали готов начальники. Затем, без малейшего промедления, они двинулись
на
врагов и вступили в бой. Этот морской бой был очень ожесточенным и подобен
сухопутному. Выстроив корабли в одну линию к носу с неприятельскими, они
посылали
друг в друга стрелы и копья; те же из них, которые стремились к славе доблести,
оказавшись близко один от другого, когда корабли касались друг друга, бок о бок
палубами, вступали в рукопашный бой, сражаясь мечами и копьями, как в пешем бою
на
суше. Таково было начало этого боя. Но затем варвары, вследствие неумения вести
морской бой, продолжали это сражение в полном беспорядке. Одни из них стояли на
таком далеком [95] расстоянии одни от других, что давали врагам возможность
нападать
на них поодиночке, другие же, сбившись в густую кучу, в такой тесноте кораблей
мешали
друг другу. Можно было бы подумать, что на корабли накинута какая-то сетка из
снастей.
Варвары не могли ни стрел пускать в своих врагов, находящихся на известном
расстоянии, - а если и пускали, то с опозданием и с большим трудом, ни
действовать
мечами и копьями, когда они были близко. Среди них был ужасный крик и толкотня,
они
все время сталкивались друг с другом и вновь шестами отталкивались один от
другого в
полном беспорядке. Они то стягивали фронт, поставив крайне плотно корабли, то
расходились на далекое расстояние друг от друга, и в том и в другом случае с
вредом для
себя. Каждый из них обращался со словами побуждения к близстоящим, с криком и
воплями, не с тем, чтобы побудить их идти на врагов, но для того, чтобы
заставить их
самих держать правильные дистанции друг от друга. Сами себе создав затруднения
вследствие такого бестолкового образа действий, они были главнейшей причиной той
победы, которую враги одержали над ними. Наоборот, римляне храбро вели бой и
искусно
руководили морским сражением. Они расположили корабли носами против врагов; они
не отходили далеко друг от друга и, конечно, не сходились ближе, чем это было
нужно; у
них были неизменные, правильно размеренные дистанции между кораблями. Если они
видели, что неприятельский корабль отделяется от других, они нападали на него и
топили
без труда; если они видели, что некоторые из врагов где-либо столпились, то они
посылали туда тучи стрел; нападая на находящихся в таком беспорядке и в смущении
от
собственного столь им вредящего беспорядка, они избивали их в рукопашном бою. У
варваров опустились руки благодаря такому несчастному повороту судьбы и
совершаемым
ими одна за другой ошибкам в сражении; они не знали, как им вести сражение; они
не
могли ни продолжать морской бой, ни тем более сражаться, стоя на палубах, как в
[96]
пешей битве на суше; бросив сражение, они стояли в бездействии перед лицом
опасности,
предоставив все на произвол судьбы. Поэтому готы обратились в позорное бегство в
полном беспорядке и уже не вспоминали ни о доблести, ни о приличном отступлении,
ни
о чем-либо другом, что могло бы принести им спасение, но по большей части
поодиночке
в полной беспомощности попали в середину врагов. Немногие из них бежали на
одиннадцати кораблях и, скрывшись от преследования, спаслись, все же остальные
остались в руках врагов. Многих из них римляне тут же убили, многих других
уничтожили, потопив вместе с кораблями. Из начальников готов Гундульф бежал,
ускользнув с одиннадцатью кораблями, другого римляне взяли живым в плен. Затем
воины готов, высадившись на берег с этих кораблей, тотчас их сожгли, чтобы они
не
попали в руки врагов, а сами пешком отправились в лагерь к войску, которое
осаждало
Анкону. Передав там все, что произошло, они прямым путем вместе с остальными
отступили, оставив лагерь врагам, и сломя голову с великим шумом и смятением
бежали в
город Ауксим, находившийся поблизости. Немного спустя римляне пришли в Анкону и
нашли лагерь врагов пустым. Доставив гарнизону продовольствие, они отплыли
оттуда.
Валериан вернулся в Равенну, а Иоанн возвратился в Салоны. Эта битва сильно
подорвала
и самомнение и силу Тотилы и готов.
24. В то же самое время дела у римлян в Сицилии были вот в каком положении.
Отозванный отсюда императором, Либерии вернулся в Византию, а Артабан - такова
была воля императора - стал начальником всего римского войска. Тех готов,
которые
были там оставлены в качестве гарнизона (их было очень немного), он осадил,
победив в
сражении тех, которые решились выйти против него, и доведя до крайнего истощения
их
продовольствие, он заставил их всех сдаться. Всем этим готы были напуганы и,
глубоко
опечаленные тем, что случилось в морском бою, они уже были готовы отказаться от
войны. Они потеряли [97] всякую надежду, понимая, что в данный момент они
позорно
разбиты врагами и совершенно уничтожены, а если вскоре к римлянам прибудет
какаялибо
помощь, то они ни в коем случае не будут в состоянии хотя бы самое короткое
время
им сопротивляться или оставаться в Италии господами. Конечно, они не могли
надеяться
добиться чего-либо от императора путем переговоров. Тотила многократно отправлял
к
нему послов. Явившись к Юстиниану, они указали ему, что большая часть Италии
захвачена франками, что остальная часть вследствие войны совершенно обезлюдела,
что
Сицилию и Далмацию, которые одни только остались неопустошенными войной, готы
уступают римлянам, за остальную, опустошенную, они соглашаются ежегодно вносить
дани и подати, воевать в союзе с ними против кого бы император ни пожелал и во
всем
остальном быть его подданными. Но император не принимал во внимание их слов и
отсылал назад всех их послов: ему было ненавистно самое имя готов, и он хотел
совершенно изгнать их из Римской империи. Вот каковы были тогда дела.
Незадолго перед тем умер от болезни франкский король Теодеберт, без всякого
труда
подчинив себе и наложив дань на некоторые области Лигурии, на область Коттийских
Альп и на большую часть области венетов. Использовав то обстоятельство, что
римляне и
готы были заняты войной, для личного своего благополучия франки без всякой для
себя
опасности завладели сами теми местами, из-за которых шла война. Во власти готов
осталось в Венетской области только немного маленьких городков, а у римлян -
прибрежная область; все же остальное подчинили себе франки. Так как между готами
и
римлянами, как было сказано, шла ожесточенная война и никто из них не хотел
наживать
себе еще новых врагов, то готы и франки вступили в переговоры и условились, что,
пока у
готов идет война с римлянами, они будут владеть каждый тем, чем владеют сейчас,
и
оставаться спокойными, не начиная друг против друга никаких враждебных [98]
действий. Если же случится, что Тотила на войне одержит верх над императором
Юстинианом, то тогда готы и франки договорятся между собой так, чтобы это было
выгодно для обеих сторон. На этом они и порешили. Власть Теодеберта теперь
перешла к
его сыну Теодебальду. Послом к нему император Юстиниан отправил сенатора
Леонтия,
зятя Афанасия, приглашая его заключить с ним союз для борьбы против Тотилы и
готов и
требуя, чтобы они удалились из тех мест Италии, которыми постарался завладеть
Теодеберт незаконно.
Когда Леонтий прибыл к Теодебальду, он сказал следующее: "Конечно, и другим
приходилось испытывать многое сверх их ожидания; но то, что видят теперь римляне
от
вас, этого, думаю, не происходило никогда ни с кем. Император Юстиниан не раньше
решился на эту войну и не прежде явно начал с готами военные действия, чем
франки
обещали ему помощь в этой борьбе, во имя дружбы и союза получив от него большие
деньги. И вот, вместо того, чтобы счесть себя обязанным сделать что-либо из
обещанного,
вы нанесли римлянам такие обиды, какие нелегко себе даже представить. Ибо отец
твой
Теодеберт, не имея на это никакого права, решил вторгнуться в ту страну, которой
император овладел по праву войны с великим трудом и опасностями, причем франки в
этом деле совершенно не участвовали. Из-за этого я и пришел к вам теперь не для
того,
чтобы упрекать или жаловаться, но чтобы потребовать и предложить вам то, что
должно
принести пользу вам самим. Я предлагаю, чтобы вы крепко хранили нынешнее
благополучие ваше и дали возможность римлянам пользоваться тем, что принадлежит
им.
Нечестивый захват даже чего-либо ничтожного издревле был причиной того, что люди
и
народы, обладавшие великой силой, часто лишались великих благ, которые у них
были.
Ведь счастье никак не может быть соединено с несправедливостью. А затем,
конечно, я
претендую на то, чтобы вы вместе с нами пошли войной на Тотилу, выполняя [99]
тем
договор, заключенный твоим отцом. Законным наследникам и сыновьям подобает
больше
всего исправлять то, в чем случайно погрешили их родители, настойчиво
действовать и
укреплять то, что ими сделано хорошо. И для людей, наиболее разумных, было бы
весьма
желательным, чтобы их дети шли по следам их лучших привычек и деяний, а то, что
ими
сделано неправильно, лучше всего будет исправлено не кем-либо другим, а только
их же
детьми. Ведь, собственно говоря, вам следовало бы начать эту войну даже без
приглашения со стороны римлян. У нас идет теперь борьба против готов, которые
искони
были вашими врагами и были совершенно неверны франкам, целый век воюя с ними без
соблюдения договоров и без объявления войны. Действительно, теперь под влиянием
страха, который мы внушаем им, они не перестают униженно льстить вам; но если
они
как-нибудь от нас избавятся, то они сейчас же покажут франкам свое истинное
настроение. Люди негодные не могут изменить своего характера как при счастливых
для
них обстоятельствах, так и находясь в несчастии, но в последнем случае им в
высшей
степени привычно скрывать его в своих льстиво униженных словах, особенно если
они
нуждаются в какой-либо помощи своих соседей; сама нужда заставляет их скрывать
свою
негодность. Обдумав все это, возобновите дружбу с императором и со всей силой
двиньтесь на людей, издавна вам враждебных".
Вот что сказал Леонтий. Теодебальд ему ответил:
"Приглашая нас в союзники против готов, вы поступаете и не хорошо и не
справедливо. В
данный момент готы - наши друзья. Если бы франки по отношению к готам оказались
не
верными в своем слове, то и в ваших глазах они никогда не заслужат доверия.
Мысль, хотя
бы один раз показавшая себя преступной по отношению к друзьям, отныне всегда
стремится сойти с пути правды. Относительно же того, что вы говорите о занятых
нами
местностях, я вот что скажу. Отец мой Теодеберт никогда не хотел проявить
насилия
против [100] кого-либо из соседей и не стремился к чужим богатствам.
Доказательством
этого служит то, что я не богат. Эти местности он и не отнимал у римлян, но
получил их
от Тотилы, который владел ими и отдал их ему без всякий условий. И в этом случае
император Юстиниан должен радоваться вместе с франками. Ведь тот, кто видит, как
те,
которые отняли у него что-либо из его собственного имения, сами принуждены
отдать
его, боясь насилия со стороны других, конечно, должен радоваться, полагая, что
правильно и справедливо понесли возмездие те, которые его обидели, если только
он сам
не охвачен завистью к тем мстителям, которые проявили такую силу; ведь недаром
люди
считают, что взять на себя обязанность выполнить справедливое наказание по
отношению
к врагам - это по большей части значит вызвать к себе зависть. Но
разбирательство этого
вопроса мы можем поручить судьям, с тем, чтобы если окажется, что мой отец явно
чтолибо
отнял у римлян, то восстановить это без всякого промедления будет первым
моим
долгом. С этой целью я вскоре отправлю послов в Византию". Сказав это, он
отослал
Леонтия, а к императору Юстиниану отправил послом Леударда, франка родом, с
тремя
другими. Прибыв в Византию, они стали вести дела, из-за которых прибыли.
Тотила прилагал старания захватить острова, прилегающие к Ливии. Поэтому, собрав
большой флот из кораблей и посадив на них значительное войско, он послал его на
Корсику и Сардо (Сардинию). Они прежде всего пристали к Корсике; так как никто
ее не
защищал, они захватили остров, а затем и Сардо. Оба эти острова Тотила подчинил
себе и
наложил на них дань. Когда об этом узнал Иоанн, командовавший римским войском в
Ливии, он направил флот и некоторое количество войска в Сардо. Когда римляне
оказались поблизости от города Караналея, они стали лагерем и собирались
приступить к
осаде, так как не считали себя в силах приступить к штурму: готы имели здесь
достаточно
сильный гарнизон. Когда варвары [101] это заметили, они, выйдя из города и
внезапно
напав на неприятелей, без большого труда обратили их в бегство и многих убили.
Остальные бежали и, сев на корабли, спаслись, а немного спустя, отплыв отсюда,
они со
всем флотом прибыли в Карфаген. Там они остались зимовать с тем, чтобы с
наступлением весны, сделав более крупные приготовления, отправиться походом на
Корсику и на Сардо. Этот остров Сардо называют Сардинией. На этом острове по
воле
судьбы растет трава; у людей, которые испробуют ее, тотчас начинаются
смертельные
спазмы, немного спустя они умирают, причем кажется, что они смеются -это
результат
спазм - тем смехом, который по имени этой страны называют "сардоническим".
Корсику древние люди называли Кирном. На этом острове, подобно тому как люди -
ростом карлики, (Наurу: "ростом с обезьян") так и табуны некоторых пород лошадей
немного больше овец. Но достаточно об этом.
25. В это время огромная толпа славян нахлынула на Иллирию и произвела там
неописуемые ужасы. Против них император Юстиниан послал войско, во главе
которого
наряду с другими стояли сыновья Германа. Так как это войско по численности было
много слабее неприятелей, то предводители нигде не решались вступить с ними в
открытое сражение, но, держась у них в тылу, наносили им значительные потери.
Многих
из них они убили, других взяли живыми в плен и отправили к императору. Тем не
менее
эти варвары совершали ужасные опустошения. Во время этого грабительского
вторжения,
оставаясь в пределах империи долгое время, они заполнили все дороги грудами
трупов;
они взяли в плен и обратили в рабство бесчисленное количество людей и ограбили
все,
что возможно; так как никто не выступал против них, они со всей добычей ушли
домой.
Даже при переправе через Истр римляне не могли устроить против них засады или
какимлибо
другим способом нанести им удар, [102] так как их приняли к себе гепиды,
продавшись им за деньги, и переправили их, взяв за это крупную плату: плата была
-
золотой статер с головы. Поэтому император был очень огорчен и обеспокоен, не
зная,
каким образом он сможет в дальнейшем отражать их, когда они будут переходить
Истр с
тем, чтобы грабить Римскую империю, или когда они будут уходить отсюда с
добычей.
(Другое чтение: "внезапно".) Из-за этого он хотел заключить какой-либо договор с
племенем гепидов.
В это время гепиды и лангобарды вновь двинулись войной друг против друга.
Гепиды,
боясь силы римлян (им ведь не осталось неизвестным, что император Юстиниан
заключил клятвенный договор с лангобардами о помощи и военном союзе), всячески
старались стать их друзьями и союзниками. Поэтому они тотчас отправили послов в
Византию, предлагая императору заключить с ними такой же союз. Он немедленно дал
согласие на такой союз и подтвердил это клятвой. По просьбе послов скрепить этот
договор клятвами, двенадцать человек из числа сенаторов по воле императора
подтвердили этот договор. Немного спустя, когда лангобарды на основании союзного
договора просили прислать им помощь против гепидов, император Юстиниан отправил
войско, обвиняя гепидов в том, что после заключения договора они переправили
через
Истр некоторое количество славян во вред римлянам. Во главе этого войска были
поставлены сыновья Германа Юстин и Юстиниан, Аратий и Свартус, который прежде
был назначен Юстинианом правителем эрулов, но, как я передавал раньше (VI [II],
гл. 15,
§ 35), вследствие восстания тех, которые прибыли с острова Фулы, должен был
бежать к
императору и тотчас же был поставлен начальником набранных из римлян легионов,
находящихся в Византии. Был начальником и Амалафрид, родом гот, внук Амалафриды,
сестры короля готов Теодориха, равным образом и сын Герменефрида, короля
турингов.
Этого Амалафрида [103] Велизарий привез с собою вместе с Витигисом в Виню, а
император сделал его начальником римских войск, а его сестру выдал замуж за
короля
лангобардов Аудуина. Из дутого войска к лангобардам не прибыл никто, кроме вот
этого
Амалафрида со своими спутниками. Все остальные задергались по приказу императора
в
Иллирии около города Ульпианы вследствие восстания жителей из-за тех
разногласий,
которые заставляют христиан сражаться друг с другом, о чем я буду рассказывать в
дальнейших своих работах. {721} Лангобарды, двинувшись всем народом вместе с
Амалафридом, вступили в пределы гепидов; гепиды выступили против них. В
произошедшей жестокой битве гепиды были побеждены, и говорят, что в этом бою у
них
погибло очень много народу. Король лангобардов Аудуин, отправив в Византию
некоторых из своих приближенных, сообщил императору Юстиниану эту добрую весть о
том, что враги потерпели поражение, и упрекал его в том, что, вопреки договору,
к нему
не явилось на помощь войско императора, хотя еще недавно лангобарды послали
такое
большое количество воинов, чтобы они вместе с Нарзесом отправились на войну
против
Тотилы и готов. Таковы были там дела.
В это время по всей Элладе прошли ужасные землетрясения, {722} которые захватили
Бестию, Ахайю и все города, расположенные по Крисейскому заливу. Это
землетрясение
разрушило до основания бесчисленное количество поселков и восемь городов, в том
числе
Херонею, Коронею и весь Навпакт, где погибло много народу. Во многих местах
земля
расселась, образуя трещины и обвалы. Некоторые трещины сошлись, и земля приняла
прежнюю форму и вид, но были места, где эти трещины так и остались, так что
людям,
живущим в этих местах, нельзя уже было прямо сообщаться друг с другом и
приходилось
делать большие обходы. Из того залива, который находился между Фессалией и
Беотией,
внезапно вода хлынула во внутрь материка и разлилась вокруг города Эхиней и
беотийских Скарфей. Очень высоко [104] поднявшись над землею, она залила все эти
места, тотчас же уничтожив их до основания. На долгое время материк обратился в
море,
тогда как острова, которые были среди этого залива, стали доступны для людей
даже
пеших. Явным образом волны моря покинули привычную им область и, сверх всякого
вероятия, залили землю вплоть до гор, поднимавшихся в этом месте. Когда же море
отступило на прежнее свое место, то на земле осталось много рыб. Совершенно
необычный их вид вызвал у местных жителей представление о каком-то чуде. Считая
их
съедобными, они подобрали их, чтобы зажарить, но как только огонь коснулся их,
все их
тело распустилось, как какая-то жидкость (вроде испорченной крови), с
невыносимым
гнилостным запахом. Около того места, которое называется Схизмой ("Трещина"),
было
наиболее сильное землетрясение и погубило больше народа, чем во всей остальной
Элладе, тем более что как раз в это время тут собралось из всей Эллады особенно
много
народу, так как тут справлялся какой-то праздник.
А в Италии в это время произошло вот что. Кретонцы и воины, которые стояли
гарнизоном в этом городе (их начальником был Палладий), жестоко теснимые готами,
мучимые недостатком продовольствия, часто тайно от врагов отправляли вестников в
Сицилию, заявляя находящимся там начальникам римского войска и особенно
Артабану,
что если они в ближайшее время не придут им на помощь, то против своей воли они
должны будут вскоре сдаться врагам сами и сдать город. Но никто оттуда не пришел
к
ним, чтобы оказать помощь. Так окончилась зима, а с ней закончился и семнадцатый
год
(551-552) той войны, которую описал Прокопий.
26. Узнав, что происходит в Кротоне, император послал приказ в Элладу тем,
которые
сторожили Фермопильский проход, и приказал им со всей поспешностью плыть к
Кротону и всеми силами оказать помощь осажденным. Они так и сделали. Отплыв с
возможной поспешностью, пользуясь [105] попутным ветром, они неожиданно для
врагов
появились в заливе Кротоны. Увидя этот внезапно появившийся флот, варвары,
охваченные большим страхом, в величайшем смятении тотчас же сняли осаду. Одни из
них на кораблях бежали в Тарентинский залив, другие же пешим путем удалились на
гору
Скилейон. Это событие еще больше повергло в уныние дух и мысли готов. Вследствие
этого очень знатный муж из числа готов - Рагнарис, который был начальником
гарнизона в Таренте, и Морас, командовавший гарнизоном в Ахеронтии, в согласии
со
своими сотоварищами вступили в пеереговоры с Пакурием, сыном Перания,
начальником
римлян, находившихся в Дриунте (Гидрунте), с предложением, что если они от
императора Юстиниана получат твердое обещание личной безопасности, то они и сами
сдадутся римлянам со своими сотоварищами и сдадут крепости, для охраны которых
они
были поставлены. Для заключения такого соглашения Пакурий отправился в Византию.
Нарзес, снявшись лагерем из Салон, двинулся против Тотилы со всем римским
войском,
бывшим очень большим. Он вез с собою очень много денег, полученных им от
императора. На эти деньги он намеревался собрать значительное войско и снабдить
его
всем необходимым для войны, а также заплатить всем воинам, бывшим в Италии, все
прежние долги; император задолжал им за долгое время, не доставляя им из
казначейства,
как принято, установленного жалованья. Этим способом он думал оказать
воздействие на
мысли и настроение тех, которые перебежали на сторону Тотилы, так чтобы они,
привлеченные этими деньгами, изменили свой выбор и передумали, на чьей стороне
им
быть. И в прежнее время император Юстиниан относился к этой войне с большим
вниманием, но в последний момент он приготовился к ней с удивительной
тщательностью. Когда Нарзес увидал, что ему суждено быть начальником этой войны
в
Италии, он проявил чувство гордости и честолюбия, приличествующее хорошему
полководцу: он сказал, что будет служить императору, [106] раз он это ему
приказывает,
только в том случае, если ему не будет отказано взять с собой хорошие боевые
силы. И
действительно, он получил от императора Римской империи достойные такого
высокого
имени деньги, отборных воинов и оружие для ведения этой войны; и сам он,
проявляя
неутомимую энергию, собрал значительное войско. Он вывел из Византии большое
количество римских воинов, кроме того, собрал многих из жителей Фракии и
Иллирии.
Вместе с ним шел и Иоанн со своим собственным войском и с войском, оставленным
его
тестем Германом. Затем король лангобардов Аудуин, побужденный к этому со стороны
императора Юстиниана большими денежными подарками, и во исполнение договора о
союзе, послал ему в качестве союзного отряда лучших воинов, отобрав из своих
приближенных две тысячи пятьсот человек, за которыми в качестве служителей
следовало
больше трех тысяч воинственных бойцов. Следовало за Нарзесом и из племени эрулов
больше трех тысяч, все всадники; начальником их, наряду с другими, был Филемут.
Было
очень много и гуннов, и Дагисфей со своими приближенными, по этой причине
освобожденный из заключения; также и Кабад, имевший при себе многих персовперебежчиков,
сын Зама и внук персидского царя Кабада, о котором я рассказывал в
предыдущих книгах (I, гл. 23), что он благодаря старанию Ханаранга
(Адергудунбада)
бежал от своего дяди Хозрова и много лет тому назад прибыл в пределы римлян. Был
с
ним и Асбад, юноша по возрасту, родом из гепидов, исключительно энергичный,
имевший при себе четыреста своих соплеменников, выдающихся в военном деле
воинов.
Был в его войске и Аруф, родом эрул, но с детских лет полюбивший образ жизни
римлян и
взявший замуж дочь Маврикия, сына Мунда. Он сам был очень воинственен и среди
своей
дружины и своих приближенных имел многих из племени эрулов, людей очень
прославленных в опасностях войны. Иоанн, по прозвищу "Фагас" ("Обжора"), о
котором
я не раз упоминал в предыдущих книгах, стоял во главе отряда [107] римлян, людей
храбрых и воинственных. Нарзес был человеком в высшей степени щедрым и всегда
готовым оказать помощь нуждающимся; снабженный императором большими
средствами, он тем более смело выполнял то, что по его мнению казалось важным. И
в
прежнее время многие начальники и простые воины видели в нем своего благодетеля.
Поэтому, когда он был объявлен главнокомандующим в войне против Тотилы и готов,
каждый с полной готовностью стремился идти с ним в поход; одни из них хотели
отплатить за прежние милости, другие мечтали, что и естественно, получить от
него
великие блага. Особенно к нему были расположены эрулы и другие варвары; видавшие
с
его стороны по отношению к себе исключительные милости.
Когда Нарзес был очень близко от области венетов, он отправил вестников к
начальникам
франкских гарнизонов с просьбой дать ему свободный проход, так как ведь .они -
друзья.
Начальники же ответили Нарзесу, что они не могут никак ему этого разрешить.
Открыто
они не сказали о причине отказа, и, насколько возможно, скрыли, что эти
затруднения
они делают или в интересах франков, или вследствие своего расположения к готам;
они
выставили такой довод, явно не очень благовидный, будто Нарзес имеет при себе
лангобардов, их злейших врагов. Этим ответом Нарзес был поставлен в
затруднительное
положение; не зная, что ему делать, он спрашивал бывших при нем италийцев, как
ему
быть; некоторые из них сказали, что, если бы даже франки и предоставили им
свободный
проход, они все равно отсюда не будут в состоянии добраться до Равенны и что
этим
путем они могут дойти только до Вероны. Они говорили, что, отобрав все, что
только
было лучшего и славного в войске готов, поставив над ними начальником гота Теию,
человека выдающегося по своей исключительной военной доблести и знаниям, Тотила
отправил его в Верону, которая была подвластна готам, с тем чтобы он всеми
силами
препятствовал проходу римского войска. Так оно и было. Когда Теия прибыл [108] в
город
Верону, он заградил для врагов проход по этим местам и при помощи хитро
устроенных
искусственных сооружении сделал все эти местности по реке По непроходимыми и
совершенно недоступными. Он устроил заграждения из деревьев, провел рвы и вырыл
ямы, сделал очень глубокие заводи и заболоченные места. Со своим готским войском
он
старательно сторожил этот путь, чтобы тотчас же вступить с римлянами в бои, если
они
попытаются пойти этой дорогой.
Это придумал Тотила, полагая, что римлянам не будет никакой возможности
совершить
свой путь вдоль берега Ионийского залива, так как многие судоходные реки, впадая
здесь,
делают эти места непроходимыми; такого же количества кораблей, чтобы сразу всем
войском переправиться - через Ионийский залив, у него нет, если же он будет
переправляться по частям, то он, Тотила, с остальным войском готов без большого
труда
будет в состоянии всякий раз их уничтожать, когда они будут высаживаться. Таковы
были
планы Тотилы, и Теия выполнял его приказания. Когда Нарзес увидал себя в таком
безвыходном положении, то Иоанн, племянник Виталиана, хорошо знавший эти места,
предложил ему со всем войском идти по прибрежной дороге, где, как раньше
указано,
жители были подчинены римлянам (гл. 24, § 8), и велел следовать за собой
нескольким
судам и большому числу легких барок. Всякий раз, когда войско подойдет к устьям
рек,
то, говорил он, сделав из этих барок через реку мост, оно очень легко и без
затруднений
совершит переход. Вот что предложил Иоанн; Нарзес послушался его и таким образом
со
всем войском прибыл в Равенну.
27. В то время как происходило все это, имел место следующий случай. Был некий
Ильдигисал (VI [III], гл. 35, §19) родом лангобард; о нем я упоминал в прежних
своих
книгах: он был врагом Аудуина, короля этих варваров, так как Аудуин силой
завладел
королевским достоинством, принадлежавшим ему, Ильдигисалу, по происхождению.
Поэтому Ильдигисал бежал из родных пределов и прибыл в Византию. [109] Когда он
прибыл сюда, император Юстиниан принял его очень благосклонно и поставил его
начальником одного из отрядов дворцовой (палатинской) стражи, которые называются
"схолами". За ним следовало из племени лангобардов не меньше трехсот отличных
бойцов. Они прежде жили все вместе во Фракии. Этого Ильдигисала Аудуин просил
императора Юстиниана выдать ему как другу и союзнику римлян, желая, чтобы он
заплатил ему за его дружбу предательством по отношению к просящему защиты.
Император никоим образом не хотел его выдавать. Впоследствии этот Ильдигисал
стал
жаловаться, что ему оказывают меньше почета и дают на содержание меньше, чем это
соответствует его достоинству и блеску римского имени. И по всему было видно,
что он
очень этим обижен. Это заметил Гоар, видный человек из готов; это был давнишний
пленник римлян в этой войне, пришедший сюда из Далмации, когда еще король готов
Витигис вел войну с римлянами. Это был человек гордый и очень энергичный, не
желавший подчиняться ярму, наложенному на него судьбою. Когда после поражения
Витигиса готы решили отпасть, подняв оружие против императора, то и он, явно
уличенный в том, что участвует в государственном перевороте, был арестован и
наказан
изгнанием в Антиною, в Египет, и долгое время нес это наказание. Впоследствии
император, сжалившись над ним, вернул его в Византию. Этот Гоар, увидя
Ильдигисала
охваченным гневом по причине, о которой я сказал, непрерывно подстрекал его и
убеждал воспользоваться возможностью бежать. Они договорились, что уйдут из
Византии. Когда этот план пришелся им по душе, они внезапно скрываются в
сопровождении немногих и, прибыв в фракийский город Апрон, соединяются с бывшими
здесь лангобардами. Воспользовавшись императорскими конюшнями, они взяли отсюда
большое количество лошадей и двинулись дальше. Когда император узнал обо всем
этом,
он разослал извещение об этом по всей Фракии и Иллирии и приказал всем
начальникам
и воинам, сколько у [110] них есть силы, выступить против этих беглецов. Прежде
всего
небольшой отряд гуннов, так называемых кутригуров (они, как я рассказывал
немного
выше (гл. 19, § 7), выселились из своих пределов и, получив от императора
разрешение,
поселились во Фракии), вступил в бой с беглецами. Побежденные в сражении,
некоторые
из них пали, другие же, обращенные в бегство, не стали дальше преследовать
беглецов, но
остались тут. Таким образом, Ильдигисал и Гоар со своими спутниками прошли всю
Фракию без помех с чьей бы то ни было стороны. Оказавшись в Иллирии, они нашли
там
римское войско, собранное с большой тщательностью, чтобы их уничтожить. Над этим
войском в числе других начальников были Аратий, Рекифанг, Леониан и Аримуф. Они
целый день ехали верхом. Прибыв в сумерках в какое-то лесистое место, они
остановились тут, чтобы поужинать и провести здесь ночь; простым воинам эти
начальники приказали устроить все остальное и позаботиться об их конях и
освежиться в
протекающей мимо этого места реке, чтобы отряхнуть с себя усталость от дороги.
Сами
же они, взяв каждый с собой по три и по четыре телохранителя, пошли в сторону, в
укромное место к реке, чтобы напиться воды: их, как и следовало ожидать, мучила
сильная жажда. Гоар и Ильдигисал со своим отрядом были неподалеку и, выслав
разведчиков, узнали об этом. Внезапно напав на них, когда они пили воду, они
всех их
убили и тем обеспечили для себя в дальнейшем весь последующий путь, получив
возможность ехать, куда они хотели, более безопасно. Ведь солдаты, оставшись без
начальников, не знали, что им делать, и, приведенные в полное замешательство,
ушли
назад. Так Гоару и Ильдигисалу удалось бежать и прийти в пределы гепидов.
Но и в числе гепидов был один человек, по имени Устригот, который бежал к
лангобардам при следующих обстоятельствах. Король гепидов Элемунд незадолго
перед
тем скончался от болезни. У него остался единственный сын Устригот. Отстранив
его
силой (он был еще совсем юный), [111] власть захватил Торисин. Поэтому юноша, не
имея возможности отомстить обидчику, удалился из родных пределов и ушел к
лангобардам, которые были их врагами. Немного позже у гепидов начались
переговоры, с
одной стороны, с императором Юстинианом, с другой - с лангобардами, и они дали
друг
другу самые торжественные клятвы в том, что в дальнейшем они на веки вечные
будут
сохранять между собою дружбу. Когда у них этот союз был оформлен и закреплен, то
император Юстиниан и король лангобардов Аудуин через послов обратились к королю
гепидов Торисину с требованием, чтобы он выдал им их общего врага Ильдигисала.
Они
просили его дать им первое доказательство своей дружбы к ним тем, что он откажет
в
покровительстве просящему у него защиты. Он, собрав совет знатнейших из гепидов,
серьезно обсуждал с ними вопрос, надо ли выполнять то, чего требуют от него
император
и король. Они же решительно восстали против этого и запретили ему так делать, с
твердостью заявив, что лучше всему племени гепидов, женам и всем детям их
окончательно погибнуть тотчас же, чем оказаться виновными в таком безбожном
деянии.
Услыхав это, Торисин увидал себя в безвыходном положении. Он не мог поступить
против воли своих подданных, но он не хотел втянуть гепидов опять в войну с
римлянами
и лангобардами, законченную с таким трудом после долгих переговоров. В конце
концов
он придумал следующее: отправив послов к Аудуину, он просил выдать ему Элемунда,
сына Устригота, основываясь на такой же его провинности и предлагая ему взаимно
обменяться, выдав просящих у них защиты. Он знал, что он свалит со своих плеч их
притязания вследствие страха и у лангобардов перед подобного рода стыдом, а
самого
Аудуина тотчас же свяжет ввиду невозможности для него дать согласие на такой
беззаконный и бесчестный поступок. Они оба хорошо понимали, что ни лангобарды,
ни
гепиды не пожелают быть запятнанными таким позором, и явно ничего уже не стали
делать, но в порядке взаимного одолжения и [112] тот и другой убили этих
враждебных
им лиц коварством и хитростью. Каким образом они это сделали, я не буду
передавать:
рассказы об этом не согласуются друг с другом, но сильно различаются, как это и
понятно
в деле, столь скрытном. Так окончилось дело с Ильдигисалом и Устриготом.
28. Когда Нарзес прибыл в Равенну со своими войсками, с ним соединились вожди
Валериан и Юстин и то римское войско, которое еще тут оставалось. Прошло девять
дней,
как они были в Равенне; в это время Усдрила, гот, человек выдающийся в военном
деле,
бывший начальником гарнизона в Аримунуме, написал Валериану следующее письмо:
"Вы, слухами о себе заполнившие все места, призраками своей власти уже
охватившие
всю Италию, преисполненные сверхчеловеческой гордости и тем, как вы думаете,
повергшие в ужас готов, вы теперь сидите в Равенне, и тем, что вы скрылись там,
вы ясно
показываете врагам, что нет у вас совсем прежней самоуверенности, а своей
сбродной
толпой варваров вы истощаете страну, вам ни с какой стороны не принадлежащую. Ну
же,
двиньтесь возможно скорее и примитесь в ближайшее время за войну, покажите себя
готам, не заставьте нас слишком долго ждать и надеяться на это, нас, издревле
жаждавших этого зрелища". Вот что гласило письмо. Когда это письмо было
доставлено и
Нарзес ознакомился с ним, он посмеялся над пустозвонством готов и велел всему
войску
двигаться в поход, оставив в Равенне гарнизон под начальством Иоанна. Когда
Нарзес со
своим войском был очень близко от города Ариминума, он нашел, что переправа на
ту
сторону для них является нелегкой, так как готы незадолго перед тем разрушили с
той и с
другой стороны края моста, бывшего здесь. Река, которая протекает мимо
Ариминума,
даже для одного человека, идущего пешком и без вооружения, является едва
переходимой
по этому мосту, и то с большим трудом и напряжением и при условии, если никто не
препятствует переходу и не теснит; для массы же людей и особенно вооруженных,
кроме
того на глазах [113] врагов, переправиться здесь нет никакой возможности.
Поэтому,
приехав в район этого моста в сопровождении небольшого отряда, Нарзес пришел в
большое недоумение и обдумывал, какой найти выход при данных обстоятельствах.
Сюда
прибыл и Усдрила с несколькими всадниками для того, чтобы от него не скрылось
ничего, что хотят предпринять враги. Один из спутников Нарзеса, натянув лук,
пустил в
них стрелу и, попав в одного из неприятельских всадников, положил его на месте.
Тогда
окружающие Усдрилу спешно удалились в укрепление и, тотчас выведя самых
воинственных из своей среды через другие ворота, кинулись на римлян с тем, чтобы
тут
же убить Нарзеса. Он уже был на той стороне реки, отыскивая место перехода для
войска.
Но по воле судьбы с врагами встретился отряд эрулов, и они убивают Усдрилу;
узнав по
указанию одного из римлян, кто это такой, они отрубают ему голову и с ней
возвращаются в Римский лагерь, чтобы показать ее Нарзесу. Это преисполнило всех
бодростью, так как из данного случая римляне заключили, что бог против готов:
устроив
засаду против вождя неприятелей, готы сами внезапно лишились своего предводителя
без
всякого предварительного умысла и козней со стороны римлян. Хотя начальник
гарнизона в Ариминуме Усдрила пал, но Нарзес повел свое войско дальше. Он не
хотел
задерживаться и терять время на осаду Ариминума, ни другого какого-либо
укрепления,
занятого врагами, чтобы из-за этих мелочей не упустить выполнения самого
главного
дела. Так как враги после гибели своего вождя сидели спокойно и не мешали ему,
Нарзес,
соединив оба берега реки мостом, без всякого труда переправил все войско.
Покинув
тогда Фламиниеву дорогу, он пошел налево. Так как Петра, называвшаяся "Петрузой"
(пробитой), о природных сильных укреплениях которой я рассказывал в прежних
книгах
(VI [II], 11, 10 сл.), была давно уже захвачена неприятелями, то Фламиниева
дорога и все
прилегающие к ней места были недоступны и совершенно непроходимы для римлян.
Поэтому [114] Нарзес, оставив эту дорогу, хотя она была и короче, пошел по
доступной
для него.
29. В таком положении были дела римского войска во время этого перехода. Узнав о
том,
что было в области венетов, поджидая Теию с его войском, Тотила спокойно
держался в
окрестностях Рима. Когда они прибыли и не хватало только двух тысяч всадников,
то
Тотила, не дожидаясь их, поднялся со всем войском и двинулся на врагов, чтобы
встретиться с ними в удобном месте. Узнав во время похода о том, что случилось с
Усдрилой и что враги перешли реку Аримин, Тотила проехал через всю Этрурию и,
достигнув Апеннинского хребта, стал там лагерем: он держался вблизи того
поселка,
который местные жители называют Тагиной. Немного спустя пришло сюда и римское
войско под начальством Нарзеса. И оно тоже остановилось, разбив лагерь на
Апеннинских горах, приблизительно в ста стадиях от неприятелей. Это место было
ровное, но поблизости было много холмов; здесь, как говорят, некогда Камилл,
начальствуя над римлянами, победил в сражении и уничтожил орду галлов. И до
моего
времени это место носит свидетельство этой битвы в своем названии и сохраняет в
памяти людей гибель галлов, называясь "Буста Галлорум" ("Гальские погребальные
костры"). {723} Словом "Буста" римляне называют остатки сожженного на костре
трупа.
Тут очень много могильных холмов из насыпной земли, где погребены эти трупы.
Нарзес
немедленно послал к Тотиле некоторых из близких ему лиц с тем, чтобы убедить его
прекратить военные действия и обратить свои мысли к мирному соглашению, приняв в
соображение, что он, властвуя над небольшой кучкой людей, собравшихся около него
столь недавно без всяких оснований, не в состоянии бороться со всеми силами
Римской
империи. Он велел передать Тотиле следующее: если они увидят, что он находится в
воинственном настроении, чтобы он, Тотила, по их предложению, без промедления
назначил определенный день для сражения. Когда эти послы явились к [115] Тотиле,
они
передали, что им было поручено. С юношеским задором и надменностью Тотила им
ответил, что все равно им надо будет сражаться; тогда они, прервав его, сказали:
"Ну так, о высокородный, назначь какой-либо определенный срок для этой битвы".
Тотила немедленно ответил: "Мы вступим в бой в течение ближайших восьми дней".
Возвратившись к Нарзесу, послы сообщили ему о результатах переговоров. Нарзес
же,
предполагая, что Тотила задумывает хитрость, стал готовиться, как будто бы ему
предстояло сражаться завтра. И оказалось, он угадал мысли неприятелей. На
следующий
день появился со всем своим войском Тотила, своим приходом предупреждая слух о
своем
движении. И вот оба войска стояли друг против друга не более чем на расстоянии
двойного полета стрелы.
Был там небольшой холм, захватить который старались и те и другие (считая, что
он
расположен для них на удобном месте) с тем, чтобы поражать врагов с более
высокого
места; так как эти места были холмисты, как я указал выше, то окружить римское
войско,
зайдя ему в тыл, возможно по одной только тропинке, которая шла мимо этого
холма.
Поэтому и тем и другим было крайне необходимо захватить его, для готов - чтобы
во
время боя, окружив неприятелей, поставить их между двух нападающих отрядов, а
для
римлян - чтобы этого избежать. Предупредив врагов, Нарзес выбрал из римских
легионов пятьсот пехотинцев и темной ночью послал их, чтобы они захватили этот
холм и
там остались. Так как никто из неприятелей им в этом не мешал, они пришли туда и
там
остались. Перед этим холмом был овраг, вдоль которого шла та тропинка, о которой
я
только что упоминал, лагерь готов был расположен по ту сторону оврага, напротив
того
места, где стояли эти пятьсот, тесно сомкнув свои ряды и выстроенные глубокой
фалангой, как бывает в узком месте. С наступлением дня Тотила увидал, что
сделано
врагами, и решил во что бы то ни стало прогнать их оттуда. Он тотчас же послал
против
них отряд конницы, [116] поручив им возможно скорее сбросить их оттуда. Всадники
устремились на них с великим шумом и криком, собираясь прогнать их одним криком.
Римляне, выстроившись тесно на узком пространстве, стояли, загородившись щитами
и
выставив вперед копья. Тут готы, наступавшие с большой стремительностью, сами
себя
этим наступлением привели в беспорядок; пятьсот римлян, тесно сомкнув щиты и
выставив вперед непрерывными рядами целый лес копий, со всей силой отражали
наступление. Они нарочно производили шум щитами, пугая этим лошадей, а всадников
-
выставленными вперед остриями копий. Кони подымались на дыбы как вследствие
крайнего неудобства местности, так и испуганные шумом щитов, не имея при этом
никакого выхода; а люди не знали, что делать: им приходилось сражаться с людьми,
которые стояли так плотно и ни на шаг не отступали, и в то же время кричать и
править
лошадьми, которые бесились и не слушались их. Они должны были отступить; так
была
отбита первая атака. Вновь попытавшиеся наступать, испытывая опять то же самое,
они
опять принуждены были отступить. Много раз совершая эти напрасные попытки, они,
наконец, прекратили свои наступления. Тогда Тотила послал на это дело другой
отряд.
Когда и он, подобно первым, должен был отступить, были посланы в дело новые
отряды.
Так много отрядов посылал Тотила один за другим, но, так как все они терпели
неудачу,
он, наконец, отказался от своего намерения. А эти пятьсот получили великую славу
храбрости; из них двое в этом бою проявили особенную доблесть, Павел и Апсида;
они,
выбежав из рядов фаланги, показали высочайший образец храбрости. Положив перед
собой на землю обнаженные мечи, они, натянув луки, стали пускать стрелы, точно
попадая в тех врагов, в которых целились. Они убили много воинов и много коней,
пока в
колчанах у них были стрелы. Истратив все стрелы, они взяли свои мечи и,
защищаясь
щитами, один на один пошли на нападающих. Когда же некоторые из неприятельских
всадников верхом, [117] вытянув копья, двинулись на них, они ударами мечей
тотчас
отрубили у них наконечники с острием. После того как они выдержали неоднократные
нападения врагов, меч одного из них (это был Павел) от постоянной рубки по
дереву
загнулся и стал совершенно негодным. Тогда он бросил его на землю и, хватая
обеими
руками копья наступающих, отнимал их у врагов. Так, на глазах у всех отнял он
четыре
копья и был главным виновником того, что они отказались от своего предприятия.
За это
дело в дальнейшем Нарзес взял его в число своих личных телохранителей.
30. Вот как шли тут дела. И та и другая сторона стала готовиться к столкновению.
Нарзес,
собрав около себя войско на небольшом пространстве, обратился к нему со
следующими
словами, возбуждая их к сражению: "Для тех, кто идет на борьбу с врагом, равным
по
силам, нужны были бы, конечно, и увещевания и поощрения, побуждающие к
решимости,
чтобы в этом по крайней мере отношении, превосходя врагов, они вполне
сознательно и
по своему желанию покончили с войной. Вам же, воины, которым предстоит бой с
людьми, много слабейшими, сильно отличающимися от вас и по доблести, и по
численности, и по всему остальному своему снаряжению, думаю, не нужно ничего
другого, как при божьем покровительстве вступить в бой. Многими молитвами
добившись
его помощи, с полным презрением к врагу вы одержали победу над этими
разбойниками;
будучи издавна рабами великого государя, они оказались беглыми его рабами;
выбрав
себе из этой кучи мусора самого заурядного тирана, они позволили себе долгое
время
беспокоить своими грабежами Римскую империю. Если только у них есть разум, у них
даже мысли не могло бы явиться, чтобы решиться теперь выступить против нас. Сами
себя приговорив к смерти своей неразумной смелостью и обнаруживая сумасшедшую
дерзость, они решаются навлечь на себя явную смерть. Они не могут надеяться на
лучшее
или ждать, что, может быть, с ними произойдет нечто неожиданно благоприятное
сверх
[118] всякого чаяния, но сам бог определенно ведет их к наказанию за все
содеянное ими
прежде. Если свыше кому-нибудь назначено какое-либо испытание, те сами своей
волей
идут к этому наказанию. Помимо этого, вы идете на этот бой, подвергаясь
опасности ради
государства, хорошо организованного, они же, стараясь стряхнуть с себя узду
законов,
стремятся к государственным переворотам, и не думая, что они могут что-либо из
того,
чем владеют, передать своим наследникам, но хорошо зная, что все погибнет вместе
с
ними, живут надеждами только на сегодняшний день. Так что они достойны полного
презрения. Тех, кто не связан ни законом, ни хорошим государственным
управлением,
покидает и всякая доблесть. И победа над ними естественно предрешена: она ведь
обычно
сопутствует доблести". Таковы были слова Нарзеса, Тотила же, видя своих готов с
изумлением смотрящих на стройное и решительное римское войско, в свою очередь,
созвав их, сказал им:
"Я созвал вас, сотоварищи по оружию, чтобы в последний раз обратиться к вам со
словами увещевания, Я думаю, что после этой битвы не нужно уже будет никаких
речей
поощрения: в этот день целиком решится исход войны. Действительно, и нас и
императора Юстиниана измучили и истощили все ваши силы те труды, битвы и
несчастья,
в которых нам пришлось жить очень долгое время. Мы устали от этих тяжких условий
войны, так что, если мы победим врагов в сегодняшнем сражении, готам уже не
придется
больше вновь начинать войны, но обе стороны будут в достаточной мере иметь в
понесенном в данном случае поражении вполне приличный предлог для того, чтобы
ничего больше не делать. Потерпев в чем-либо тяжкие удары, люди никогда не
решаются
вторично идти на это дело. Если же необходимость усиленно толкает их на это, то
в
мыслях своих они протестуют, как бы "поднимаясь на дыбы", так как души их
приведены
в ужас памятью о понесенных несчастьях. Слыша такие слова, воины, проявите всю
свою
доблесть и силу; не [119] откладывайте на другое время всю вашу решимость, с
болью в
сердце почувствуйте всю необходимость данного момента, не берегите своего тела
для
другой опасности. Не щадите ни оружия, ни коней; ведь в будущем они вам не
понадобятся. Уничтожив все остальное, судьба сохранила нам на этот день самую
высшую надежду. Закаляйте же свою храбрость и проявляйте неустрашимость. У кого
надежда, как теперь у нас, висит на волоске, она не позволяет себе покачнуться
ни на
малейший момент времени. Если упустить благоприятную минуту представившегося
случая, то, конечно, бессмысленно будет все последующее старание, как бы
исключительно велико оно ни было: по самой сущности своей не нужна запоздалая
доблесть, так как по миновании необходимости, она, конечно, становится
несвоевременной и бесполезной. Итак, я думаю, вы должны приложить все усилия,
чтобы
возможно лучше использовать представляющийся вам бой, а затем получить
возможность
пользоваться благами, проистекающими отсюда. И прежде всего помните, что в
настоящее время самое гибельное для вас - это бегство. Бегут люди, покидающие
свой
строй не по какой-либо другой причине, а только для того, чтобы сохранить себе
жизнь.
Но если следствием бегства является очевидная смерть, то тот, кто смело бьется,
находится в гораздо большей безопасности, чем устремившийся в бегство. Что же
касается этой толпы неприятелей, собранной из людей самых разных народов, мы ее
по
справедливости должны презирать. Этот союз людей, собравшихся отовсюду из-за
жажды
жалованья, не отличается ни верностью, ни спокойной силой, но, состоя из людей
разных
племен, он, конечно, и в мыслях своих не единодушен. Не думайте, что эти гунны,
лангобарды, эрулы, нанятые за бог знает какие огромные деньги, будут сражаться
за них
до последнего издыхания. Не настолько уж для них дешева жизнь, чтобы считать ее
на
втором месте после денег. Я хорошо знаю, что они сознательно уже хотят быть
достаточными трусами, только делая вид, что сражаются, или потому что [120] они
получили плату, или выполняя тайные приказы своих вождей. Ведь люди не только
то,
что имеет отношение к войне, но даже и то, что вообще считается самым приятным,
если
все это приходится делать не по доброй воле, но насильно, или за плату, или по
другой
какой-нибудь необходимости, обыкновенно считают для себя не очень желательным и
благодаря принуждению относятся к этому с отвращением. Так вот, исполненные
такими
мыслями, со всем воодушевлением двинемся на врагов в решительный бой".
31. Вот что сказал Тотила. Войска готовы были вступить в бой и были выстроены
следующим образом. И с той и с другой стороны они стояли друг против друга
непрерывным фронтом, образуя очень глубокую и по возможности длинную фалангу.
Левый фланг римского войска занимали Нарзес и Иоанн, опираясь на холм; с ними
был
цвет римского войска. За тем и другим, помимо остальных воинов, следовало
большое
количество телохранителей и щитоносцев, а из варваров - гунны, отобранные по
своей
доблести. На правом крыле стояли Валериан и Иоанн Фагас ("Обжора") вместе с
Дагисфеем; здесь были поставлены остальные римские войска. Пешие стрелки из
легионов, набранных в империи, приблизительно в числе восьми тысяч, были
поставлены
на обоих флангах. В центре фаланги Нарзес поставил лангобардов и племя эрулов и
всех
остальных варваров, велев им сойти с коней и поставив их пешими для того, чтобы
в
случае если они проявят трусость в битве или сознательно устроят предательство,
они не
могли сразу обратиться в бегство. Край левого крыла римского фронта Нарзес
построил в
виде угла, поставив там тысячу пятьсот всадников. Пятистам он приказал, в случае
если
римляне станут отступать, тотчас же идти им на помощь, а тысяче он велел, как
только
неприятельская пехота вступит в дело, тотчас же зайти ей в тыл и поставить ее в
опасное
положение. Таким же образом расположил против врагов все свое войско и Тотила. И
обходя свои ряды, он подбодрял их и призывал к смелости выражением [121] лица и
словами. То же делал и Нарзес, показывая поднятые на шестах браслеты, ожерелья и
отделанные золотом уздечки и многое другое, что подстрекает смелость во время
опасности. Некоторое время ни те, ни другие не начинали сражения, но спокойно
стояли
одни против других, ожидая наступления врагов.
Затем один из готских воинов, по имени Кокка, имевший большую известность за
свою
энергию, погнав коня, очень близко подъехал к римскому войску и стал вызывать,
не
хочет ли кто вступить с ним в единоборство. Этот Кокка был одним из римских
воинов,
перебежавших в прежнее время к Тотиле. Навстречу ему тоже верхом тотчас же
выступил
один из телохранителей Нарзеса, родом римлянин по имени Анзала. Первым
устремился
на него Кокка, с тем чтобы поразить врага копьем, метя ему в живот. Но Анзала,
внезапно
повернув коня в сторону, сделал тщетной всю его стремительность; оказавшись тем
самым слева от своего врага, он вонзил ему копье в левый бок. Кокка упал с коня
и, как
труп, бездыханный распростерся на земле. Со стороны римского войска поднялся
большой крик, но даже и теперь ни те, ни другие не начинали битвы. Один только
Тотила
держался между двумя войсками, не с тем, чтобы вызвать кого-либо на
единоборство, но
чтобы затянуть время, отняв у неприятелей благоприятный момент. Получив
известие, что
отсутствовавшие две тысячи готских всадников находятся очень близко, он
откладывал
нападение до их прибытия (гл. 29, § 2). Он делал следующее: прежде всего он счел
нужным ясно показать неприятелям, кто он такой. На нем было надето оружие,
богато
разукрашенное золотом; украшения его перевязей на шлеме и на копье были
пурпурные;
развеваясь, они производили удивительное впечатление истинно царского наряда.
Сам он,
сидя на великолепном коне, между двумя войсками искусно проводил "игру с
оружием"
(джигитовку). Он пускал коня скакать по кругу, затем, поворотив его в другую
сторону,
вновь заставлял делать круги. Во время этой [122] скачки он пускал в воздух
копье, и,
схватив это еще дрожащее в воздухе копье, он с большим искусством часто
перекидывал
из одной руки в другую; он с гордостью показывал свое искусство, то откидываясь
назад,
то раскачиваясь и склоняясь на ту и на другую сторону, как будто с детства он
был вполне
обучен для такого рода представлении. Всем этим он затянул время до позднего
утра.
Желая еще больше затянуть начало наступления, он отправил вестников к римскому
войску, говоря, что хочет вступить в переговоры. Нарзес ответил, что он уверен в
том, что
он обманывает: ведь раньше, когда была еще возможность вести эти переговоры, он
желал
обязательно вступить в бой, а теперь вдруг, находясь между двумя армиями, он
хочет
прибегнуть к переговорам!
32. За это время к готам прибыли эти две тысячи. Получив известие, что они уже в
лагере,
так как было уже время завтрака, Тотила сам удалился в свою палатку, и готы,
выйдя из
рядов своего боевого строя, отступили назад. Прибыв в свою стоянку, Тотила нашел
там
уже на месте две тысячи. Приказав всем завтракать и переменив свое вооружение, а
также
приняв меры, чтобы все были вооружены как полагается воинам, он быстро повел
свое
войско на врагов, думая, что он неожиданно нападет на них и захватит их
врасплох. Но и
здесь он застал римлян вполне готовыми. Боясь, как это и оказалось на самом
деле, что
враги неожиданно нападут на его войско, Нарзес запретил уходить завтракать или
отдыхать, а тем более снимать с себя оружие или с коней узду. Но он не оставил
их и
совсем не евшими; он велел им закусить и выпить крепкого вина, стоя в своих
рядах и в
полном вооружении, продолжая внимательно наблюдать врагов и ожидать их
наступления. Боевой порядок их был теперь уже не такой, но у римлян фланги, на
которых стояло по четыре тысячи пеших стрелков, по мысли Нарзеса, загнулись, в
виде
месяца. Вся пехота готов стояла позади своих всадников с тем, чтобы если
всадникам
придется обратиться [123] в бегство, то, повернув назад, они могли бы спастись к
ним, и
тотчас же вновь вместе с ними двинуться на врагов. Всем готам был дан приказ не
пользоваться в этом столкновении ни стрелами, ни каким-либо другим оружием,
кроме
копий. Это привело к тому, что Тотила по своему неразумию дал сам себя
перемудрить в
военной хитрости: не знаю, послушавшись кого, он пустил в этот бой свои войска
сравнительно с противниками ни по оружию неравноценными, ни по построению
неравнодвижущимися, ни во всем остальном неравносильными, тогда как римляне
могли,
как было им наиболее удобно, пользоваться в деле каждым из этих средств: они
могли и
стрелы пускать, и копьями поражать, и мечами пользоваться или пускать в дело
все, что
было у них под руками, что было удобно и соответствовало данному моменту,
сражаясь то
верхом, то стоя пешими во фронте, что было полезнее в данный момент; они могли
производить и окружение врагов, могли и сами нападать на наступающих и своими
щитами отражать удары. Всадники же готов, оставив позади себя всю пехоту,
полагаясь
только на свои копья, устремились в слепом порыве храбрости, но, попав в битву,
жестоко
заплатили за свое неразумие. Устремившись на центр врагов, они не заметили, что
оказались в середине восьми тысяч пехоты; они быстро пали духом, поражаемые
стрелами и справа и слева, так как стрелки, как я только что сказал, стоявшие по
флангам
фронта, сильно загнули края боевой линии, как крутой серп луны. В этой схватке
готы
потеряли много людей и коней, еще не успев вступить в бой с неприятелем, и,
понеся
много непоправимых потерь, они с запозданием и большим трудом подошли к
неприятельской линии. И я не знаю, кому тут было удивляться, некоторым ли из
римлян,
или из их союзников-варваров. У всех одинакова была бодрость, доблесть и
готовность к
бою, каждый из них, с поразительной смелостью встречая наступление врагов,
отражал их
натиск. Было уже под вечер, когда заколебались и двинулись оба строя, строй
готов
отступая, а [124] строй римлян преследуя. Когда римляне двинулись на готов,
последние
не выдержали натиска врагов; они стали отступать перед натиском римлян и
обратились в
неудержимое бегство, пораженные массой римского войска и его дисциплиной. Они
уже
не думали о храбрости, испугавшись, как будто на них напали привидения или как
будто
враги поражали их с неба. Вскоре, когда они достигли линии своих пехотинцев, их
неудачное сражение еще более расширилось, и поражение их стало еще большим. Они
достигли их, совершая это отступление не в порядке, не с тем, чтобы передохнуть
и
вместе с ними вновь наступать, как обычно бывает, или чтобы оттеснить
наступление
преследующих, или отважиться на новый натиск, или, наконец, применить какойнибудь
новый военный прием, но отступали они в таком беспорядке, что многим из них
пришлось вместо этого погибнуть от напавшей на них римской конницы. Поэтому
пехотинцы не приняли их, разомкнув свои ряды, и не остались стоять перед ними
твердой
стеной, чтобы спасти их, но все вместе с ними обратились в бегство без оглядки
и, как
бывает в ночной битве, убили друг друга. Воспользовавшись этим страхом, войско
беспощадно избивало всех попадавшихся им под руку, не осмеливавшихся ни
защищаться,
ни даже прямо смотреть на них, но отдававших себя врагам на полный их произвол;
такой
страх напал на них, такой ужас овладел ими. В этом бою погибло шесть тысяч,
многие
сами себя отдали в руки врагов. В данный момент римляне взяли их в плен живыми,
но
немного спустя их казнили. Были убиты не только готы, но очень многие, из
прежних
римских солдат, которые раньше были в рядах римского войска, но перешли, как я
рассказывал в предыдущих книгах (VII [Ш], гл. 12, § 15; гл. 21, § 15, 16; гл.
39, § 5), к
Тотиле и готам. Те же из войска готов, которым удалось спастись и не попасть в
руки
врагов, смогли скрыться и бежать, как кто мог, кто верхом, кто пешком, смотря по
тому,
что представляла его судьба или благоприятный случай или удобства местности.
[125]
Так окончилась эта битва; уже наступила полная темнота. Тотила бежал в темноте в
сопровождении не больше чем пяти человек, из которых один был Скипуар. Некоторые
из
римлян преследовали их, не зная, что это Тотила; в числе этих преследовавших был
гепид
Асбад. Когда он был близко от Тотилы, он кинулся на него, чтобы поразить его
копьем в
спину. Тут один готский юноша, из дома Тотилы, следовавший за своим убегающим
господином, считая недостойной Тотилы грозящую ему судьбу, громко крикнул: "Что
ты,
собака, так стремишься убить своего господина!" Но в это время Асбад уже изо
всех сил
вонзил копье в Тотилу, но сам, пораженный в ногу Скипуаром, тут и остался.
Остался
убитым и Скипуар, пораженный кем-то из преследовавших. Те четверо, которые
вместе с
Асбадом вели преследование, чтобы спасти его, прекратили это преследование и,
захватив Асбада, вместе с ним повернули назад. Спутники же Тотилы, полагая, что
враги
не прекратили их преследовать, все продолжали скакать дальше, хотя Тотила
получил
смертельную рану, и душа уже покидала его тело; они упорно увлекали его за
собой: сама
необходимость предписывала им этот безумный бег. Проскакав приблизительно
восемьдесят четыре стадии, они прибыли в местечко по имени Капри. Они в
дальнейшем
остались здесь и старались лечить рану Тотилы, который немного позже тут же
испустил
дух, окончив дни своей жизни. Его спутники предали здесь его земле, а сами
удалились.
Таков был трагический конец правления и жизни Тотилы, бывшего королем готов
одиннадцать лет, конец, достойный прежних его подвигов, так как раньше удача
сопутствовала этому человеку, и смерть, постигшая его, не соответствовала его
военным
деяниям. Но и в этом случае судьба явно со всей очевидностью показала свою силу,
насколько может она смеяться над человеческой участью, проявив обычное для нее
свойство без всякого основания менять счастье человека и без всякого повода
нарушать
человеческие расчеты. Так и теперь: долгое время без всякой видимой [125]
причины,
только по своему капризу даруя Тотиле счастье и удачу, она вдруг, хотя для этого
в
данный момент не было никаких оснований, безжалостно назначила этому человеку
такую позорную и трагическую смерть. По моему крайнему разумению это то, чего
никогда нельзя было и никогда нельзя будет постигнуть человеку. Всегда и везде
об этом
можно толковать и строить догадки, какие кому угодно, шушукаясь между собою,
прикрывая свое незнание предположением, лишь только кажущимся вероятным. Но я
возвращаюсь к прерванному рассказу.
Так вот, о том, что Тотила так скончался, римляне не знали, пока какая-то
женщина из
племени готов не рассказала им об этом и не показала его могилы. Но они, услыхав
об
этом и считая этот рассказ, может быть, выдуманным, прибыли на это место и без
малейшего колебания разрыли могилу и вытащили оттуда труп Тотилы. Признав его,
как
говорят, и удовлетворив этим зрелищем свое любопытство (точного знания), они его
вновь похоронили и тотчас обо всем донесли Нарзесу.
Другие о кончине Тотилы и об этой битве рассказывают иначе. Я считаю не лишним
передать об этом. Говорят, что бегство войска готов произошло не без основания и
не так
бессмысленно, но что когда некоторые из римлян метали свои стрелы, то одна из
них
внезапно поразила Тотилу, без заранее обдуманного намерения со стороны
пославшего
эту стрелку, так как Тотила был одет, как простой воин, и находился в строю не
на
специально выбранном месте, а среди всех, не желая привлекать к себе внимания
врагов
или подвергать себя опасности специально их злоумышления. Но некая судьба так
решила
это и направила в тело человека роковую стрелу. Получив смертельную рану, очень
сильно страдая, он вышел из строя и понемногу в сопровождении нескольких человек
ушел в тыл. Вплоть до Капри борясь с болью и мучением от раны, он гнал коня, но
здесь,
теряя сознание, он остановился, чтобы полечить рану, и немного [127] спустя тут
же
наступил и последний день его жизни. Войско готов, и в других уже отношениях не
равносильное римлянам, после того как так нелепо вышел из строя его вождь, впало
в
ужас, хотя один только Тотила получил смертельную рану и римляне не специально
против него направляли свои удары; вследствие этого их охватил ужасный и
безграничный страх, они пали духом и обратились в столь позорное бегство. Но об
этом
пусть каждый судит, как он хочет.
33. В высшей степени обрадованный всем этим, непрестанно за все это воздавая
благодарность богу, как это действительно и следовало, Нарзес стал все приводить
в
порядок.{724} Прежде всего, желая избавиться от сопровождавших его лангобардов,
производивших недостойные насилия (кроме прочих беззаконий в своей жизни, они
поджигали дома, которые встречали на своем пути, и насиловали женщин, убегавших
и
скрывавшихся под защиту храмов), он наградил их богатыми денежными подарками и
позволил вернуться домой, а Валериану и своему племяннику Дамиану велел идти с
ними
вплоть до границ Римской империи, чтобы во время обратного похода они не
причинили
кому-нибудь зла. Когда лангобарды ушли из пределов Римской империи, Валериан
стал
лагерем около Вероны, чтобы осаждать ее и вернуть ее под власть императора. Те,
которые были здесь в гарнизоне, охваченные страхом, вступили с Валерианам в
переговоры, обещая, что они добровольно сдадутся и сдадут город. Получив это
известие,
франки, которые были на охране Венетской области, со всей решимостью
воспротивились
этому намерению, заявляя, что вся эта страна принадлежит им. Поэтому Валериан,
ничего
не сделав, удалился отсюда со всем войском. Готы, которые смогли бежать из
сражения и
спаслись, перейдя через реку По, заняли город Тичино и прилегающие к нему
местности
и избрали королем Теию. Он, найдя все деньги, которые Тотила оставил, спрятал их
в
Тичино, думая этим способом привлечь на свою сторону в качестве союзников
франков,
и, [128] насколько позволяли данные обстоятельства, он оповещал и организовывал
готов,
старательно собирая их вокруг себя. Услыхав об этом, Нарзес велел Валериану со
всеми
следовавшими за ним войсками держать караул вдоль реки По, чтобы готам было не
так
легко собираться; сам же Нарзес со всем остальным войском двинулся к Риму.
Находясь в
Этрурии, он принял добровольную сдачу Нарнии, а в Сполеции, стоявшем без стен,
он
оставил гарнизон, поручив всем им вновь восстановить возможно скорее то, что из
укреплений готы разрушили. Он послал также некоторую часть войска с тем, чтобы
попытаться захватить гарнизон в Перузии. Во главе этого гарнизона стояли два
римских
перебежчика, Мелигедий и Улиф; последний, бывший прежде телохранителем Киприана,
убежденный Тотилой, обещавшим ему большую награду, коварно убил Киприана,
бывшего
начальником стоявшего там гарнизона (VII [III], гл. 12, § 19). Мелигедий,
соглашаясь на
предложения Нарзеса, хотел вместе с бывшими под его начальством римлянами сдать
ему
город, но Улиф и окружающие его, заметив, что подготовляется, открыто восстали
против
их намерения. Улиф и его сторонники были тут убиты, а Мелигедий тотчас же
передал
Перузию римлянам. И тут явно над Улифом сказалась божья кара, так как он был
убит на
том самом месте, где от него самого погиб Киприан.
Готы, которые занимали в качестве гарнизона Рим, узнав, что Нарзес и все римское
войско идут на них и находятся уже поблизости, стали готовиться, чтобы всеми
силами и
средствами отразить их. Случилось, что когда Тотила в первый раз взял Рим,
многие
здания города он сжег (он постарался их восстановить, когда взял Рим во второй
раз); в
конце концов придя к убеждению, что готы, доведенные до небольшого числа, не в
состоянии в дальнейшем защищать весь круг укреплений Рима, он охватил короткой
линией укреплений маленькую часть города вокруг гробницы Адриана, так чтобы они
примыкали к прежним стенам, и устроил [129] таким образом род крепости. Сложив
сюда все то, что в их глазах было самым ценным, готы со всем старанием стерегли
это
укрепление, всю же остальную линию укреплений оставили совсем без внимания.
Оставив тогда в этом месте небольшой отряд своих для охраны, все остальные,
поднявшись на верх городской стены, со всей энергией пытались отразить врагов,
шедших
на штурм. Всей линии римских укреплений вследствие ее величины не могли ни
римляне
штурмовать, ни готы охранять. Разбившись на отряды, первые штурмовали, где
придется, а
вторые - отражали в зависимости от обстоятельств. И вот Нарзес, собрав большой
отряд
стрелков, со всей силой штурмовал один участок укреплений; в это же время Иоанн,
сын
Виталиана, со своими войсками вел штурм в другом месте. Филемут и эрулы наседали
еще в третьем месте, а очень далеко от них шли остальные. Все они вели штурм
стен,
держась друг от друга на большом расстоянии. Стоя соответственно с ними, варвары
выдерживали их нападение. Вся же остальная часть укреплений, где не было штурма
со
стороны римлян, была совершенно свободна от людей, так как готы собирались все
там,
как я сказал выше, где со всей силой наседали враги. Приняв это во внимание,
Нарзес
приказал, чтобц Дагисфей, взяв с собой большой отряд и знамя Нарзеса и Иоанна,
заготовив большое количество лестниц, неожиданно со всей силой бросился на ту
часть
укреплений, которая совершенно не имела защитников. И действительно, приставив
немедленно все лестницы к стене без противодействия с чьей бы то ни было
стороны, он
без всякого труда оказался со всеми бывшими при нем войсками внутри укрепления
и,
таким образом, мог открыть любые ворота. Как только это заметили готы, они уже
не
стали больше думать о храбрости, но бросились бежать, кто куда мог. Одни из них
устремились в укрепление, другие же бегом понеслись в Порт. И тут пришло мне на
ум
размышление, как судьба издевается над человеческими делами: не всегда
одинаковой
подходит она к [130] людям, не всегда взирает она на них одинаковым взором, но
вечно
меняется она, и по времени и по месту, и смеется над ними, играя ими, меняя их
достоинство и положение, повергая в несчастье и спасая их сообразно со временем,
местом и образом действия. Так Бесс, в прежнее время погубивший Рим, немного
времени
спустя вернул римлянам в Лазике Петру; в свою очередь Дагисфей, отдавший Петру
врагам, быстро вернул во власть императора Рим. Но так было искони и будет
всегда,
пока одна и та же судьба властвует над людьми. Тогда Нарзес со всем войском
двинулся,
чтобы взять укрепление. Испуганные варвары, получив твердое обещание в личной
неприкосновенности, тотчас сдались сами и сдали укрепление. Это был двадцать
шестой
год единодержавного правления императора Юстиниана. Так Рим в пятый раз был взят
в
правление этого государя, и Нарзес тотчас послал императору ключи от ворот Рима.
34. Тогда люди воочию убедились, что всем, кому суждено испытать несчастье, даже
то,
что, казалось, является счастьем, несет гибель, и в тот момент, когда дела
повернутся так,
как им хотелось бы, они гибнут одновременно с наступлением этих счастливых дней.
Как
для сената, так и для римского народа эта победа была причиной еще большей
гибели по
следующему поводу. Когда готы стали отступать и поняли, что власть их над
Италией
кончилась, то во время пути они, между прочим, беспощадно избивали всех
встречающихся им римлян. Со своей стороны, и варвары, служившие в римском
войске,
обращались как с врагами со всеми, с кем они встречались при своем вступлении в
город.
А кроме этого, случилось еще следующее. Много лиц из сенатского сословия, по
мысли
Тотилы, в прежнее время осталось в Кампанской области. Некоторые из них, узнав,
что
Рим взят войсками императора, ушли из Кампании и двинулись в Рим. Узнав об этом,
готы, которые еще занимали укрепленные пункты в этой области, тщательно обследуя
всю
эту местность, убили всех бывших здесь патрициев. В [131] числе убитых был и тот
Максим, о котором я упоминал в прежних своих книгах (V [I], гл. 25, § 15; VII
[III], гл. 20, §
19). Со своей стороны и Тотила, двигаясь из этих мест навстречу Нарзесу, собрал
из
каждого города детей знатных римлян и, отобрав из них триста человек, которых он
считал наиболее красивыми, сказал их родителям, что они будут членами его дома и
сотрапезниками, на самом же деле хотел держать их в качестве заложников. Им
Тотила
велел тогда отправиться на ту сторону реки По, а теперь Теия, найдя их там,
велел всех их
убить.
Рагнарис, из числа важных готов, командовавший гарнизоном в Таренте, хотя с
соизволения императора получил от Пакурия твердые обещания безопасности и
согласился, как я раньше указал (гл. 26, § 4), сдаться римлянам и передал им в
подтверждение этого соглашения шесть человек из готов, когда услыхал, что готы
избрали
себе королем Теню, что он зовет себе на помощь франков и хочет вместе с ними
всем
войском идти на врагов, изменил свои намерения и решительно не хотел выполнять
соглашение. Во что бы то ни стало стараясь получить назад своих заложников, он
придумал следующее. Отправив послов к Пакурию, он просил его прислать к нему
небольшой отряд римских воинов, чтобы с тем большей безопасностью он и его готы
могли идти в Дри-унт (Гидрунт), а оттуда, переправившись через Ионийский залив,
отправиться в Византию. Пакурий, очень далекий от того, чтобы подозревать, что
задумал
этот человек, послал к нему из бывших у него войск пятьдесят человек. Приняв их
в свое
укрепление, Рагнарис тотчас же заключил их в тюрьму и дал знать Пакурию, что
если ему
желательно спасти своих солдат, то пусть он отдаст заложников-готов. Услыхав
это,
Пакурий оставил маленький отряд для охраны Дриунта, а со всем остальным войском
двинулся против врагов. Тогда Рагнарис без малейшего промедления убил этих
пятьдесят
человек и вывел из Тарента своих готов, чтобы вступить в бой с врагами. Когда
они
сошлись, готы были побеждены. [132] Оставив на месте очень многих убитыми,
Рагнарис
с остальными бросился бежать. Войти в Тарент он уже никак не мог, так как его со
всех
сторон окружали римляне, но, вступив в Ахеронтиду, он там остался. Так шли там
дела.
Немного позднее римляне, осадив Порт, по взаимному соглашению, взяли его; взяли
и
укрепление в Этрурии, которое называется Непа, равно как и крепость Петры, так
называемой Петрузы ("Пробитая скала").
Считая, что войско готов не равносильно римлянам, чтобы сражаться с ними один на
один, Теия отправил послов к королю франков Теодебальду, приглашая его заключить
с
ним союз и обещая великие сокровища. Но франки, думаю, имея в виду собственную
выгоду, не хотели умирать ни в интересах готов, ни для пользы римлян, но они
имели
цель подчинить самим себе Италию и ради этого они хотели самостоятельно, без
всяких
союзов, подвергнуться опасности войны. Раньше еще Тотила часть сокровищ оставил
в
Тичино, о чем я указывал выше (гл. 33, § 7), большая же часть их была спрятана в
очень
сильном укреплении, которое находилось в Кумах, Кампанской области. Он там
оставил
гарнизон, а начальником над ним поставил своего брата, {725} дав ему в помощь
Геродиана. Желая овладеть этими сокровищами, Нарзес отправил в Кумы небольшое
войско, чтобы оно осадило укрепление, сам же остался в Риме для устройства
некоторых
дел. Послав другой отряд, он велел им осаждать Центумцеллы. Теия, беспокоясь о
гарнизоне в Кумах и сокровищах, находящихся там, потерял надежду на помощь
франков
и настроил следовавших за ним готов идти всем на неприятелей. Заметив это,
Нарзес
велел Иоанну, племяннику Виталиана, и Филемуту с находящимся в их распоряжении
войском идти в пределы Этрурии, с тем чтобы они держались здесь и закрыли дорогу
врагам в Кампанию; а тем временем осаждающие Кумы смогут их взять, не
подвергаясь
опасности, или силой, или по добровольной сдаче. Но Теия, оставив далеко в
стороне
правые дороги, которые были самыми [133] короткими, прошел длинными и далекими
окольными путями, вдоль по берегу Ионийского залива, и, не замеченный никем из
врагов, прибыл в Кампанию. Когда об этом узнал Нарзес, он вызвал войска, бывшие
с
Иоанном и Филемутом и охранявшие проходы в Этрурии, вызвал и Валериана, только
что
взявшего Петру ("Петрузу") с его войсками. Он, таким образом, собрал все силы и
сам со
своим войском, выстроив его в боевом порядке, пошел в Кампанию.
35. Есть в Кампании гора Везувий, о которой я говорил в прежних своих рассказах
(VI [II],
гл. 4, § 10 сл.), что она часто испускает звук, как бы мычание. И когда с ней
это случается,
она извергает из себя массу горящей золы. Об этом рассказал я в своем прежнем
рассказе.
Как у этой горы, так и у сицилийской Этны примерно вся середина, от самого дна
до
вершины, пустая, а внизу, в самой глубине, всегда горит огонь. И это пустое
пространство
входит в такую глубину, что если человек, стоящий на краю отверстия, решится
перегнуться и заглянуть туда, то огонь едва заметен. Когда случается, как я
сказал, этой
горе извергать пепел, то вырывающийся из недр Везувия огонь выбрасывает в разные
стороны кверху над вершиной горы камни, иногда маленькие, а иногда и очень
большие.
Течет оттуда также и поток огня, с самой вершины доходя до подошвы горы и еще
дальше;
это все бывает также и у Этны. Этот поток огня образует с обеих сторон высокие
берега,
прокладывая себе глубокое ложе. Пламя, несущееся этим потоком, вначале похоже на
горящую воду. Когда же пламя начинает у него потухать, то стремительность этого
потока
тотчас же задерживается, и он в своем течении уже не двигается вперед, а осевшая
грязь
от этого потока совершенно похожа на пепел.
У подножия этого Везувия текут источники питьевой воды. Из них образуется река,
называемая Драконом, которая протекает очень близко от города Нуцерии. На
противоположных берегах этой реки остановились тогда оба вражеских войска.
Течение
реки Дракона узкое, однако оно совершенно [134] непроходимо ни для всадников, ни
для
пехотинцев; стесненный узким ложем, этот поток очень глубоко прорывает землю,
образуя с обеих сторон отвесные берега. Происходит ли это вследствие природных
свойств земли, или воды, я этого сказать не могу. Захватив мост через реку, так
как они
стояли лагерем очень близко от него, готы соорудили здесь деревянную башню,
поставили на нее всякие машины, сделав между прочим так называемые баллистры,
чтобы отсюда иметь возможность бить по наступающим врагам сверху. Вступить в
рукопашный бой было невозможно, так как между ними, как я сказал, была река. И
те и
другие, став возможно ближе к краю берега, действовали, главным образом поражая
друг
друга стрелами. Происходили и единоборства, если тот или другой гот, вызванный
римлянами, переходил мост. Так, месяца два провели эти войска, стоя друг против
друга.
Продолжалось это до тех пор, пока готы господствовали здесь на море и могли
держаться,
ввозя продовольствие на кораблях, так как их лагерь был расположен недалеко от
моря.
Но спустя некоторое время римляне захватили флот неприятелей вследствие измены
одного гота, который стоял во главе всего флота, да и к ним самим пришло
бесчисленное
количество судов из Сицилии и других частей империи. Вместе с тем, воздвигнув по
берегу реки ряд деревянных башен, Нарзес мог окончательно поработить страхом
прежнюю самоуверенность врагов. Очень испуганные всем этим и стесненные
недостатком продовольствия, готы бежали на расположенную поблизости гору,
которую
римляне на латинском языке называют "Молочной горой". Римлянам никак нельзя было
следовать за ними туда, ввиду трудности прохода и неудобной местности. Но и
варварам,
которые поднялись туда, вскоре уже пришлось раскаяться в этом, так как у них еще
в
большей степени стал ощущаться недостаток в продовольствии; добывать его для
себя и
для лошадей они никак не могли. Поэтому считая, что предпочтительнее окончить
свои
дни жизни в бою, чем погибнуть от [135] голода, они сверх всякого ожидания,
двинулись
на неприятелей и нежданно-негаданно напали на них. Римляне, насколько позволяли
им
данные обстоятельства, твердо стояли против них, расположив свой боевой строй не
по
отдельным начальникам, не по отрядам или легионам, не отделенные друг от друга
каким-либо иным способом, не с тем, чтобы слышать даваемые им в битве
приказания, но
с тем, чтобы биться с врагами со всей силой, где кому придется. Удалив коней,
все готы
первыми стали пешим строем по всему фронту, устроив глубокую фалангу; видя это,
римляне тоже спешились, и все выстроились точно так же.
Я хочу рассказать здесь об этой знаменитой битве, и о той доблести, не
уступающей,
думаю, доблести ни одного из прославленных героев, которую в данном случае
проявил
Теия. К смелости готов побуждало безвыходное их положение, римляне же, хотя и
видели
их в состоянии отчаяния, считали нужным противиться всеми силами, стыдясь
уступить
более слабым. И те и другие, полные воодушевления, устремлялись на близстоящих;
одни,
готовые погибнуть, другие, стремясь получить славу доблести. Битва началась рано
утром.
Теия был на глазах у всех, держа перед собою щит; с грозно поднятым копьем он с
небольшой кучкой своих близких стоял впереди фаланги. Видя его и считая, что
если бы
он пал, то битва быстро бы окончилась, римляне направили против него все свои
усилия,
нападая на него в большом числе, кто только стремился к славе. Одни издали
бросали в
него дротики, другие старались поразить его копьем. Теия, закрывшись щитом,
принимал
на него все удары копий и, внезапно нападая на врагов, многих из них убил.
Всякий раз
как он видел, что его щит весь утыкан брошенными в него копьями, он, передав его
комунибудь
из своих щитоносцев, брал себе другой. Сражаясь так, он провел целую
треть дня.
К этому времени в его щит вонзилось двенадцать копий, и он уже не мог им
двигать, как
он хотел, и отражать нападающих. Тогда он стал звать настойчиво одного из своих
[136]
щитоносцев, не покидая строя, ни на единый вершок не отступая назад и не
позволяя
неприятелям продвигаться вперед; он не поворачивался назад, прикрыв щитом спину,
не
сгибался набок; он как бы прирос к земле со своим щитом, убивая правой рукой,
отбиваясь левой и громко выкрикивая имя своего щитоносца. Он явился к нему, неся
щит,
и Теия быстро сменил на него свой отягченный копьями. И тут на один момент,
очень
короткий, у него открылась грудь, и судьба назначила, чтобы именно в этот момент
он
был поражен ударом дротика и в ту же минуту умер. Воткнув его голову на шест и
высоко
подняв ее, некоторые из римлян стали ходить вдоль того и другого войска,
показывая его
римлянам, чтобы придать им еще большую храбрость, готам - чтобы те, придя в
отчаяние, прекратили войну. Но даже и теперь готы не приостановили сражения до
самой
ночи, хотя точно знали, что король их умер. Когда мрак спустился на землю, обе
стороны,
разойдясь и не снимая оружия, заночевали тут же. На следующий день с рассветом
они
опять выстроились по-прежнему и сражались до самой ночи; они не уступали друг
другу,
не обращались в бегство и не наступали; хотя и с той и с другой стороны было
много
убитых, но озверев, с непреклонным духом они продолжали бой друг с другом: готы
знали, что они сражаются в последний раз, римляне питали для себя недостойным
оказаться слабее их. Но наконец варвары, послав к Нарзесу некоторых из
знатнейших лиц
в своем войске, сказали, что они поняли, что они борются с богом: они чувствуют
противоборствующую им силу. Из происходящего они уразумевают истину дел и хотят
поэтому изменить свое решение и оставить это упорное сопротивление. Но они не
хотят в
будущем жить под властью императора, но проводить свою жизнь самостоятельно
вместе
с какими-либо другими варварами. Поэтому они просят римлян дать им возможность
мирно уйти, не отказывать им в этом разумном предложении и подарить в качестве
"денег на дорогу" те средства, которые каждый отложил [137] для себя за время
прежней
службы своей в Италии. Этот вопрос Нарзес поставил на обсуждение на военном
совете.
И вот Иоанн, племянник Виталиана, предложил удовлетворить эту просьбу и не вести
уже
дальше боя с людьми, обрекшими себя смерти, и не пытаться на себе испытать
смелость
людей, уже отчаявшихся в жизни, которая тяжка и для тех, кто ее проявляет, и для
тех, кто
им противится. "Достаточно, - сказал он, - для разумного человека одержать
победу, а
желание чрезмерного может иной раз обратиться для кое-кого и в несчастье".
Нарзес дал
убедить себя этим предложением. Они договорились йа том, чтобы варвары,
оставшиеся в
живых, взяли свои собственные деньги, тотчас же ушли из всей Италии и больше уже
никогда не вели войны с римлянами. И вот около тысячи готов, выйдя из лагеря,
удалились в город Тичино и в места по ту сторону реки По. Их начальником в числе
других был Индульф, о котором раньше я не раз упоминал. Все остальные, дав
взаимные
клятвы, утвердили все установленное соглашение. Так захватили римляне и Кумы, и
все
остальные места, и на восемнадцатом году закончилась эта война с готами, которую
описал Прокопий.
Примечания
Комментарии к статье "Прокопий Кесарийский: личность и творчество"
{*1} Н.а. IX. 53.
{*2} Литература о Юстиниане в его правлении огромна. Укажем лишь основные работы:
История Византии. М., 1967. Т. 1. С. 219-353; Browning R. Justinian and Theodora. L., 1971
(2nd ed., 1975); Культура Византии. М., 1984. Т. 1, Passim.
{*3} Трибониан был одним из наиболее деятельных и дельных составителей "Свода
гражданского права". См. о нем: Ноnоre A. Tribonian. L., 1978.
{*4} Иоанн, занимавший пост префекта претория Востока, при-надлежал в числу умелых,
ловких и беззастенчивых администраторов. Он принимал самое непосредственное
участие в формировании и проведении в жизнь политики Юстиниана. По мнению Э.
Штейна, серия административных реформ Юстиниана была подготовлена именно
Иоанном, в то время как Юстиниан лишь играл роль великого реформатора. См.: Stein E.
Histoire du Bas-Empire. Paris; Bruxelles; Amsterdam,1949. Т. 2. Р. 282.
{*5} Именно так определил место Прокопия среди выдаюящхся историков древности
один из крупнейших историков современ-ности А. Тойнби. См.: Тойнби А. Дж.
Постижение истории. М., 1991. С. 422: "Два первых места по праву занимают Фукидид и
Геродот; Полибию эллинисты отводят третье место, а четвертое автор этих строк отдал
бы не Ксенофонту, а Прокопию".
{*6} Дату рождения Прокопия исследователи определяют между 490 и 507 г. См.:
Moravcsik Gy. Byzantinoturcica. В., 1958. Bd. 1. S. 489. Исходя из того, что он начал свою
карьеру в 526-527 гг., мы считаем наиболее вероятной датировкой времени его рождения
начало VI в. Ср: Veh О. Einfuhrung // W. Bd. 1. S. 264.
{*7} Agaph. IV. 26.
{*8} De aed. IV. 2. 8-9.
{*9} B.G. I. 15. 4-9.
{*10} B.V. I. 2. 24.
{*11} В.Р. I. 17. 11.
{*12} B.G. IV. 5. 23 sq.
{*13} См.: Rubin B. Prokopios von Kaisereia. Stuttgart, 1954. Col. 28, Удальцова З. В.
Идейно-политическая борьба в ранней Визан-тии (по данным историков IV-VII вв.). М.,
1974. С. 173-178; Cameron Av. Procopius and the Sixth Century. Berkeley; Los Angeles, 1985, P.
227.
{*14} B.V. II. 18. 3.
{*15} Н.а. XVIII. 23.
{*16} B.V. II. 6. 22.
{*17} Н.а. XII. 6.
{*18} B.V. I. 9. 8; II. 4. 32.
{*19} Н.а. XI. 40.
{*20} Ibid. XII. 5.
{*21} В.Р. I. 26. 8; B.V. I. 16. 11; II. 21. 3.
{*22} Н.а. VII. 23; XXVIII. 12.
{*23} Панченко Б. О "Тайной истории" Прокопия//ВВ. 1895. Т. 2 С. 363-365.
{*24} Н.а. XXVIII. 3.
{*25} B.V. II. 24. 1.
{*26} См.: Joan. Lyd. De mag. III. 30.
{*27} B.V. I. 6. 5.
{*28} PLRE. II. Р. 696-697.
{*29} B.V. II. 6. 4.
{*30} Ibid. II. 6. 22.
{*31} H.a. XXIX. 17.
{*32} Ibid.
{*33} B.V. II. 15. 7.
{*34} В.Р. I. 26. 8.
{*35} Н.а. XII. 6; XXVIII. 2.
{*36} Ibid. XXVIII. 12.
{*37} Ibid. XI. 40.
{*38} Ibid. XII. 5.
{*39} Ibid. III. 10.
{*40} Ibid. III. 9.
{*41} Ibid. I. 11-12; II. 6.
{*42} Ibid. VI. 2; 11-16.
{*43} Ibid. X. 2.
{*44} B.G. III. 2. 10.
{*45} В.Р. I. 25. 40.
{*46} См., например: В.Р. II. 15.9.
{*47} См., например: Nov. 62. Cap. 2.
{*48} PLRE. II. Р. 353-354.
{*49} Ibid. P. 1054-1055.
{*50} Н.а. XII. 5.
{*51} Н.а. XV. 25 сл. Интерпретацию см.: Evans J. A. S. Procopius. N. Y., 1972. Р. 92.
{*52} Guilland P. Recherches sur les institutionsbyzantines. Berlin; Amsterdam, 1967. Т. 2. Р.
132-161.
{*53} Н.а. XII. 51-52.
{*54} Ibid. XVII. 31-32.
{*55} См., например: Н.а. VIII. 13-21; XIV. 7-8, где параллель между римским и
константинопольским сенатом наиболее очевидна.
{*56} Н.а. XXX. 21-22.
{*57} B.V. I. 14. 3-5.
{*58} Синесий, например, людей, занимающихся торговлей ради на-живы, ставит ниже
муравьев. См.: Synesii De Regno. XXV; Ер. 121. Ср.: Lib. Or. XL. 10.
{*59} Lib. Or. XLII. 24-25.
{*60} Ibid. Or. XVIII. 130-131.
{*61} H.a. XI. 1; XXVI. 28.
{*62} Lib. Ер. 1203.
{*63} Биографию Прокопия см. в: Rubin B. Ор. cit, Col. 23-28; Удальцова 3. В. Указ.. соч.
С. 146-160.
{*64} В.Р. I. 13. 12-39; 14. 1-55.
{*65} Ibid. I. 18. 24, 40.
{*66} Ibid. I. 18. 51-56.
{*67} Malal. P. 465.
{*68} B.P. I. 19. 1-37; 20. 1-13; 21. 2.
{*69} Ibid. I. 21. 1. 24-27: 22. 1-17.
{*70} Ibid. II. 21. 28-29.
{*71} Ibid. II. 9, 812; 21, 30; Н.а. VI. 19-21; VIII. 22-IX.1.
{*72} H.a. I. 8.
{*73} B.P.I. 22, 17; H.a. XI. 12.
{*74} В.Р. II. 10. 4-5.
{*75} Ibid. I. 18. 15; II. 11. 14 etc.
{*76} Ibid. B.P. I, 18, 17-23; II. 17.16. Подробнее см. ниже с. 444.
{*77} Rubin В. Ор. cit. Col. 51-55, 86.
{*78} B.P. I. 7. 5-11.
{*79} Ibid. I. 7. 28.
{*80} Подробнее см.: Чекалова. А. А. Иешу Стилит или Прокопий? (К вопросу о манере
изображения греческими и сирийскими авторами войны между Византией и Ираном в
502-506 гг.) // ВВ. 1981. Т. 42. С. 71-77.
{*81} В.Р. I. 5. 1.
{*82} Christensen A. Le regne du roi Kawadh I et le communnisme mazdakite. Kobenhavn, 1925.
P. 95-127; Дьяконов М. M. Очерк истории Древнего Ирана. M., 1961, С. 410-411. При-меч.
153.
{*83} В.Р. I. 24. 33-38.
{*84} Rubin В. р. cit. Col. 106; Veh O. ErlauterungeB // W. 1970. Bd. 3. S. 481. Annm. zum 33.
{*85} Evans J. The "Nika" Rebellion and Empress Theodora//Byz. 1984. Т. 54. Р. 381.
{*86} См., например: В.Р. II. 2. 6; 3, 37.
{*87} В.Р. I. 4. 17-31.
{*88} Ibid. I. 5. 8-40.
{*89} См. B.V. I. 2.
{*90} Вспомним, что и "Война с персами" начиналась о правления сына Феодосия
(Аркадия). См.: В. Р. I.2. 1.
{*91} Nov. 30. Cap. 11. 2.
{*92} B.G. I. 12. 1 sq.
{*93} Бенедикти Р. Взятие Рима Аларихом: (К вопросу об историо-графическом методе
Прокопия Кесарийского) //ВВ. 1961. Т. 20. С. 23-31.
{*94} Schmidt L. Geschichte der Wandalen. Munchen, 1942. S. 17. Anm. 1.
{*95} B.V. II. 2-3.
{*96} Ibid. II. 28.
{*97} Ibid. I. 25. 24-25.
{*98} B.V. II. 9. 14. Ср.: I. 25; II. 6. 30-34.
{*99} Ibid. II. 7. 20.
{*100} Ibid. I. 21. 7.
{*101} Ibid. I. 1. 2. 102 Ibid. I. 1. 3.
{*102} Ibid. I. 9. 12-1,
{*103} Н.а. VIII. 1-4. 105 B.V. I. 9. 20.
{*104} Ibid. I. 9. 16.
{*105} Ibid. II. 28. 51-52.
{*106} Димитриу А. К. К вопросу о Historia Arcana // Летопись историкофилологического
общества при Новороссийском универ-ситете. IV. Византийское
отделение. II. Одесса, 1894. С. 258-301.
{*107} Dahn F. Procopius von Caesarea: Ein Beitrag zur Historio-graphie der Volkerwanderung
und des sinkenden Romertums. B., 1865.
{*108} Haury S. Procopiana. Augsburg, 1892; Idem. Zur Beurteilung des Geschitsschreibers
Procopius von Casarea. Munchen, 1896.
{*109} Панченко Б. О "Тайной истории" Прокопия //ВВ. 1895. Т. 2. С. 24-57, 340-371;
1895. Т. 3. С. 96-117, 300-316, 460-527; 1897. Т. 4. С. 402-521.
{*110} Cameron ??. Ор. cit. P. 49-65.
{*111} Жанр псогоса, соединяющей в себе традиции языческой инвективы и
христианского псогоса, требовал от автора исклю-чительно очернительства.
{*112} Эту датировку (550 г.) предложил в свое время И. Хаури. См.: Haury J. Procopiana.
P. 9-21. С тех пор ее разделяет большинство исследователей. Правда, Дж. Эванс вернулся,
без достаточных, на наш взгляд, оснований, к старой датировке - середина 558-559 г.
См.: Evans J. A. S. Procopius. Р. 45-46. Г. Фатурос относит создание "Тайной истории" к
552 г., а предисловия к ней-ко времени после смерти Юстиниана. См.: Fatouros G. Zur
Prokop-Biographie // Klio. 1980. Bd. 62. S. 517-523.
{*113} Haury J. Procopiana. P. 7 sq.; Rubin B. Ор. cit. Col. 81.
{*114} B. V. II. 9. 1-14.
{*115} Н.а. IV. 13-36.
{*116} Ibid. I. 2.
{*117} Ibid. XVII. 24-26.
{*118} Диль Ш. Юстиниан и византийская цивилизация в VI в. СПб., 1905. С. X-XI.
{*119} H.a. IV. 16.
{*120} B.G. II. 8. 1; 10. 10; III. 12. 16 etc.
{*121} Н.а. I. 14, 27.
{*122} Gesta Pont. Rom. I. 148.
{*123} Н.а. IV. 22-30.
{*124} Mickwitz G. Die Kartellfunktionen der Zunfte nnd ihre Bedeutung bei der Entstehung des
Zunftwesen//Soc. Scient. Fennika. Commentationes Humanarum Litterarum. 1936. Vol. VIII. 3. P.
198-204.
{*125} История Византии. Т. 1. С. 142. 210.
{*126} См.: Gordon С. D. Procopius and Justinian's Financial Poli-cies//Phoenix. 1959. Vol. 3.
P. 23-30; Cf.: Idem. Subsidies in Roman Imperial Defence // Phoenix. 1949. Vol. 3. P. 60-69.
{*127} Ioan. Lyd. De mag. III. 70-71.
{*128} Nov. 28. Cap. 5.
{*129} Nov. 8. Cap. 8, 10.
{*130} Nov. 147. Praef.
{*131} Nov. 95. Praef., Cap. 1; 128. Cap. 23; 80. Cap. 5; 86. Cap. 5 etc.
{*132} В. Р. I. 24. 11-16.
{*133} Joan. Lyd. III. 70-71.
{*134} Agath. V. 14.
{*135} Н.а. XVIII. 29.
{*136} B.G. II. 32. 9.
{*137} См., например: Chron. Pasch. P. 631-642.
{*138} Nov. 132.
{*139} H.a. XI. 14-33.
{*140} Nov. 45.
{*141} H.a. XI. 1.
{*142} PLRE. II. Р. 924.
{*143} Giraad P. Histoire du droit romain. Р., 1844. P. 411.
{*144} Cameron ??. Op. cit. P. 68, 73, 83. Cf.: Beck H.-G. Kaiserin Theodora und Prokop: Der
Historiker und sein Opfer. Munchen, 1986. S. 93-95.
{*145} Joan. Ephes. Comm. Р. 80.
{*146} Cameron Av. Op. cit. P. 83.
{*147} Cassiodori Variae. 10. 20.
{*148} H.a. VI. 10-16; VIII. 3.
{*149} Menae patricii cum Thoma referendario De scientia politica dialogus /Ed. C. M.
Mazucchi. Milano, 1982. P. 43. 160-168.
{*150} Досталова Р. Напряженность социальной обстановки в Визан-тии V-VI вв. в
отражении анонимного трактата "???? ????????? ?????????" // ВВ. 1990. Т. 51. С. 50.
{*151} H.a. VII. 1; B.P. ?. 24.1; De sc.pol. P. 32. 97-35. 114.
{*152} H.a. XIV. 8; De sc.pol. P. 20. 18-22. 38.
{*153} Досталова Р. Указ. соч. С. 51.
{*154} Н.а. X. 5; Досталова Р. Указ. соч. С. 49-50.
{*155} Н.а. IX. 51.
{*156} H.а. XIII. 28-33.
{*157} Synesii De Regno V-VI. P. 11-13.
{*158} Ibid. VI. P. 15. 161 Nov. 105. Cap. 4.
{*159} Joan. Lyd. De mag. I. 3.
{*160} Н.а. XII. 18-19.
{*161} Ibid. XII. 31-32.
{*162} Ibid. XII. 24-27.
{*163} Ibid. XII. 21-22.
{*164} По мнению К. Гантара, он оттуда и позаимствован. См.: Gantar К. Kaiser Justinian
als Kopfloser Damon//BZ. 1961. Bd. 54. S. 1-3.
{*165} Н.а. XII. 14-17.
{*166} Lactantii Divinae institutiones. VIII. 16.
{*167} См. выше. С. 435-436.
{*168} Nov. 148. Praef.
Война с персами
Книга первая
{1} ???????? - буквально царь. Поскольку Прокопий, писавший в традициях аттикизма
нарочито избегал в своем повествования латинской терминологии, а термин "царь" в
приложении к византийскому императору может показаться современному читателю
несколько странным, мы для того, чтобы сохранить колорит сочинений Прокопия,
оставляем этот термин без перевода. Тем более, если быть точным, латинское
"император" передавалось греческим "автократор". (См. Synes. De regno. XVII).
{2} Т. е. византийцев. При всем том, что Прокопий избегал употреблять слова
латинского происхождения, он, как и прочие византийцы, считал себя и своих
соотечественников истинными римлянами. В этом проявилось своеобразие и некий
парадокс мышления византийцев, охотно возводивших свою генеалогию к римлянам, но в
культуре отдававших предпочтение греческой традиции.
{3} В духе античной традиции Прокопий все народы, чуждые греко-римской культуре,
называет варварами.
{4} Разделение жанров в четкой форме встречается у Диодора Сицилийского (I в. до н.
э.). См.: Историческая библиотека. 1.2, 2.7. Но еще Платон в "Федоне" проводил
разграничение между ???? ? ?????, а Аристотель противопоставлял логографов поэтам
(Аристотель. Риторика. II.11.7).
{5} Провозгласив этот принцип в начале своего сочинения Прокопий, однако, не всегда
ему следовал, о чем он говорит и сам в "Тайной истории". См.: Н.а. I.2,3.
{6} До этого места Прокопий в качестве образца для введения использовал вступления
Геродота, а также Фукидида, которому он, в частности, обязан рассуждением о самых
великих войнах. Далее, однако, историк отходит от них, следуя за Полибием, ибо величие
и грандиозность войн эпоха Юстиниана он связывает не с событиями политического
характера, а с высоким уровнем современного ему военного дела. Вместе с тем
философские рассуждения Полибия оказались ему чужды.
{7} В "Илиаде" Гомера слово "стрелок" (???????) в самом деле употреблялось с
уничижительным оттенком. Так, Диомед, браня Париса, начинает свою тираду именно со
слова "стрелок". См.: Илиада. XI. 385. Ср.: "Тупа стрела мужа слабого, ничтожного" (Там
же. 390).
{8} Об искусстве стрельбы из лука, каким оно предстает в "Илиаде", на что обращает
внимание своего читателя Прокопий, см.: Илиада. V. 192; VIII. 267; XI. 370; IV. 123; XI.
390. Нельзя не заметить, однако, что историк осуществил сопоставление не вполне
логично, ибо он сравнил низший разряд войска древних с тем, что составляло в VI в. его
силу. Уместно вспомнить и о том, что роль стрелков уже в Древней Греции заметно
изменилась. Но у Прокопия была иная цель - прославить военное искусство своего
времени, и он сделал это наиболее выигрышным способом. Уже во введении сказалась его
забота не только об истине, но и красочности изложения.
{9} Мидийцы с древности населяли северо-западную часть Иранского нагорья. В
середине VI в. до н. э. они были побеждены персами, и их государство (Мидия) как
сатрапия вошла в державу Ахеменидов. У Прокопия "мидийцы" упоминаются как
синоним к слову "персы".
{10} Визaнтий - первоначальное название Константинополя. Столицу империи
называли также "вторым Римом" (до 381 г. (и "новым Римом". См.: Fenster Е. Laudes
Constantinopolitanae Munchen, 1968, S. 20-96. Воспитанный в традициях аттикизма,
Прокопий предпочитает называть Константинополь его древним именем.
{11} Аркадий, старший сын Феодосия I, - византийский император в 395-408 гг.
{12} Феодосий, сын Аркадия и Элии Евдоксии, родился 10 апреля 401 г. В то время как
Аркадий находился при смерти (умер он 1 мая 408 г.), ему, следовательно, было семь лет.
Видимо, здесь имело место смещение событий: провозглашение Феодосия августом,
имевшее место 10 января 402 г., т. е. когда ему не было еще и девяти месяцев от роду, и
его приход к власти в 408 г.
{13} Гонорий - младший сын Феодосия I и брат Аркадия. В результате раздела империи
в 395 г. получил западную ее часть. Под плачеваым состоянием дел в Италии Прокопий
имеет в виду угрозу нападения варваров с севера. Именно под ее давлением Гонорий
перенес столицу из Рима в Равенну (ок. 405 г.). В 406 г. вандалы, бургунды, аланы и свевы
перешли Рейн и устремились в Галлию и Испанию. 28 августа 410 г. король вестготов
Аларих взял Рим, и вестготы укрепились в Южной Италии и Испании.
{14} Речь, видимо, идет о консистории.
{15} Йездигерд I, [Язгард] шах Ирана в 399-421 гг. Его деятельность по-разному
оценивается христианскими и иранскими авторами. Христианские авторы восхваляют
Йездигерда, арабо-персидские, находящиеся в зависимости от историографической
традиция сасанидского Ирана, напротив, порицают его. При нем на некоторое время
прекратились преследования христиан, которые, начавшись вскоре после признания
христианства в Византии, с некоторыми перерывами продолжались в Иране в течение
двух столетий. Терпимость к христианам (равно ках и стремление к союзу с Византией)
Йездигерда исследователи объясняют политическими мотивами, поскольку, обеспечив
себе мир на западной границе, шах смог укрепить свою власть в борьбе со светской и
духовной знатью. См.: Christensen A. L'Iran sous les Sassanides. Copenhaque, 1944, P. 269273.
{16} Воспитателем Феодосия был перс Антиох. См. PLRE. II. Р. 101-102. Сведения об
усыновлении Феодосия II Йездигердом Прокопий, по всей видимости, почерпнул у
Приска Панийского. См.: Rubin В. Prokopios von Kaisareia. Stuttgart, №54. Kol. 88.
{17} Имеется в виду сенат Константинополя.
{18} Вараран - Варахран (Бахрам) V (421-438/9). Один из троих сыновей Йездигерда I.
По смерти Йездигерда знать, недовольная его правлением, пыталась отстранить от власти
всех его сыновей и посадила на престол Хосрова, отпрыска боковой ветви династии
Сасанидов. Варахрану удалось с помощью войска арабского правителя Мундира I, при
дворе которого он воспитывался, свергнуть Хосрова и захватить престол. Иранская
традиция сохранила по атому поводу романтическую легенду, согласно которой Варахран
предложил Хосрову следующий способ доказать свое право на царствование: корона
сасанидских царей должна была быть положена между двумя львами, и претенденты по
очереди должны были попытаться отнять ее у львов. Хосров отказался от такого
испытания, а Варахран смело подошел ко львам и взял корону.
В правление Варахрана V вся власть сосредоточилась в руках крупной земельной
аристократии. Христиане подвергались жестоким гонениям. В результате этих
преследований епископы христианской церкви в Иране созвали собор, на котором было
объявлено об отделении иранских христиан от Византии. Таким образом, вся политика
Йездигерда I была сведена на нет. Вскоре разгорелась война с Византией. В результате
этой войны, в общем для Византии удачной, христианам была обещана свобода
вероисповедания.
Ни с одним историческим лицом сасанидского периода не связано столько легенд и
преданий, как с Варахраном V. Рассказы о его охотничьих подвигах, любовных
похождениях, распространенные уже в сасанидское время, стали любимыми темами
фольклора, литературы и изобразительного искусства многих народов Переднего Востока.
Варахран V, получивший прозвище Гур (онагр, дикий осел), был связан в фольклоре с
образом божества Веретрагны, олицетворяющего мужскую силу, действенное мужское
начало. В феодальную эпоху этот космический образ превратился в небесного витязя и
несомненно повлиял на создание образа христианского святого - Георгия Победоносца.
Даже о смерти Варахрана создана легенда: рассказывают, что во время охоты он
провалился вместе с лошадыо в глубокую яму и исчез в ней.
{19} Флавий Анатолий - видный государственный деятель первой половины V в.
Трижды отправлялся послом к Аттиле; участвовал в заседаниях Халкидонского собора
(451 г.) как старший из сановников, представлявших императора. Эпизод, описанный
Прокопием и затем пересказанный Феофаном (А. М. 59201), отвосится не ко времени
правления Варахрана V, а я эпохе его оына и пре-емника Йездигерда II (438-457),
точнее - к 441 г., когда Анатолий в качестве магистра militum per Orientem находился на
восточной границе империи, защищая ее от вторжения персов. Тогда ему удалось
добиться заключения мпра сроком на год. Marcell. Corn. s. а. 441; PLRE. II. P. 84-85.
Прокопий в своем сочинении объединил две войны и два договора (422 г. и 441 г.)
{20} По условиям договора 422 г., который был заключен при Варахране V, в Иране была
предоставлена свобода христианам в отправлении их культа, а в Византии то же самое
предоставлялось зороастрпйцам, что, впрочем, не имело практического значения,
поскольку здесь господствующее в Иране вероисповедание не имело сколько-нибудь
существенного распространения. Византия, по этому договору, обязывалась вносить плату
за охрану Кавказских ворот. См.: Christensen A. L'Iran... Р. 281. Прокопий опустил в своем
повествовании оба этих пункта, но сказал об условиях договора, заключенного в 441 г., а
именно о запрещении строительства крепостей на византпйско-иранской границе. Для
его повествования это было важно потому, что нарушение этой статьи договора явилось в
дальнейшем поводом к войне 502-506гг.
{21} Пероз (Фируз I) правил с 459 г. по 484 г.; пришел к власти в результате
междоусобной борьбы со своим братом Ормиздом III. Внутренняя неустойчивость в
государстве осложнялась внешнеполитическими коллизиями, ибо Фирузу постоянно
приходилось защищать северные и восточные границы от набегов различных племен, в
том числе кидаритов, над которыми ему удалось одержать победу, и эфталитов (о них см.
ниже комм. 23). Кроме того, положение усугублялось длительным голодом,
продолжавшимся, согласно арабским источникам, около семи лет. Традиция приписывает
Фирузу ряд решительных мер по борьбе с голодом: он освободил население от некоторых
налогов, открыл государственные амбары, заставил крупных землевладельцев делиться
запасами с населением. См.: Noldeke - Tabari. S. 118-119, 121. По отношению к
христианам шах Фируз продолжал враждебную политику Варахрана V и Йездигерда II.
Воспользовавшись догматическими спорами среди христиан, он поддержал несториан в
их борьбе с ортодоксальной церковью. С тех пор несторианство стало господствующим
течением среди христиан Ирана и Средней Азии. См.: Christensen A. L'Iran... Р. 291-292.
{22} Горго, Горга, Джорждан (у античных авторов - Иркания, Вркан), совр. Горган;
расположен у юго-восточной части Каспийского моря.
{23} Самоназвание эфталитов - хиониты. Это народ индоевропейского (иранского
происхождения), говорил на одном из восточно-иранских (сакских) диалектов. Несколько
хионитских царей носило имя Эфтал, отсюда и возникло название эфталиты. Сходство
звучания хион и гунн (собственно hon), видимо, и объясняет тот факт, что византийские
историки называют хионитов (эфталитов) белыми гуннами. К началу V в. хиониты
(эфталиты) завоевали земледельческие оазисы за Аму-Дарьей и создали могущественную
державу на обширных пространствах Средней Азии, Афганистана, северо-западной
Индии и части восточного Туркестана. Их основная территория - Тохаристан и
восточный Афганистан. Ядро эфталитов составляли воинственные кочевые племена,
подвергшиеся влиянию городской культуры. См.: Ghirshmann. Les Chionites - Hephtalites.
Le Caire, 1948. P. XII - XIII, 66, 115; Althelm F. Geschichte der Hunnen. В., 1959. Bd. 1. S.
41-56.
Экскурс об эфталитах Прокопия является одним из пяти этнографических экскурсов,
содержащихся в его "Войнах". Скорее всего он основан на достоверных свидетельствах,
хотя во внешней форме этого эссе сказалось влияние Фукидида, а описание пира у
эфталитов напоминает рассказ о пиршестве Аттилы, сохранившийся во фрагментах
сочинения Приска Панийского. См.: Prisci fr. 8.
{24} Зинон - византийский император (474-475, 476-491), сторонник монофиситства.
В период его правления (так же как и двух его предшественников, императора Маркиана
и Льва) между Византией и Ираном не было никаких враждебных столкновений. Имели
место лишь инциденты дипломатического характера.
{25} Евсевий, посол к Фирузу, являлся, возможно, тем же самым лицом, что и магистр
оффиций 474, 492-497 гг. и консул 489 г. и 493 г. См.: PLRE. II. Р. 431, 433: Eusebius 18,
Eusebins 19, Eusebius 28. Посольство имело место в 483 г. Целью его, видимо, было
стремление добиться возвращения города Нисибиса, отданного во владение персам на
срок 120 лет по условиям договора, заключенного в 363 г. между императором Иовианом
(363-364) и шахом Шапуром II (309-379). См.: Bury J. History of the Later Roman Empire
from the Death of Theodosins I to the Death of Justinian (A. D. 395 to A. D. 565). L., 1931. Vol. 2.
P. 10.
{26} Имя царя эфталитов - Ахшунвар. См.: Noldeke - Tabari. S. 123. Нэльдеке, правда,
отождествляет Ахшунвара с Кунхой, сыном царя кидаритов - Кидары (Ibid.).
{27} Маги - жрецы зороастрийской веры. Роль магов в государстве Сасанидов была
очень велика. Со времен парфянской династии Аршакидов они вместе со знатью
образовывали собрание, которое избирало шаха из числа его детей или формально
закрепляло власть за кандидатом, названным в завещании умершего шаха. Это собрание
было особенно влиятельно в IV - V вв. в период усиления знати, и еще в правление
Кавада I .оно давало о себе знать. Об этом собрании не раз упоминает и Прокопий (В. Р.I.
5. 3-4; 21. 20-22). О роли магов упоминает и историк Агафий (Agath. II. 26). Об участии
магов в походах Прокопий говорит неоднократно (см., напр., В. Р. 1.7., 19; II. 26.3. II. 13,9;
II.24.2etc.).
{28} После этого поражения от эфталитов Фируз уступил им город Талекан, обещал
уплатить определенную дань, а сын Фируза Кавад был отдан заложником и пробыл у
эфталитов два года, пока условленная сумма не была уплачена. См. Josh. Styl. Ch. 10.
Рассказ Прокопия об этом поражении Фируза, имевшем место около 468 г., отличен от
изложения Иешу Стилита и близок к персидской традиции, сохранившейся у Табари.
Кроме того, Иешу Стилит говорит еще об одном (также неудачном) походе Фируза против
этого племени, имевшем место раньше и завершившемся тем, что на выручку Фирузу
пришел император Зинон, пославший шаху золото для эфталитов. Josh. Styl. Ch. 10.
{29} Событие относится к 484 г. См.: Christensen A. L'Iran... Р. 294.
{30} Об обычае персов клясться на соли известно и по другим источникам. См.: Адонц Н.
Армения в эпоху Юстиниана. Ереван, 1971. С. 469. Примеч. 3. У многих древних народов
соль была символом дружбы и гостеприимства. См.: Schleiden M. J. Das Salz: Seine
Geschichte, seine Symbolik und seine Bedeutung in Menschenleben. Leipzig. 1875. S. 70-73. У
армян, в частности, обет сопровождался клятвой, символическим выражением которой
служила соль. См.: Адонц Н. Указ. соч. С. 469.
{31} О том, что Фируз нашел свою смерть во рву, вырытом царем эфталитов, сообщает и
современник событий Лазарь Парбский. См.: Collection des historiens de 1'Armenie/Ed. V.
Langlois. P. 1876. P. 351. Ср., также: Agath. IV. 27. (Этот историк, правда, говорит о
нескольких рвах). Той же версии придерживаются персидские и арабские хронисты. См.:
Christensen A. L'Iran... Р. 294. История похода Фируза против эфталитов окутана
множеством легенд. Согласно одной из них, шах, чтобы не нарушать данную эфталитам
клятву не пересекать их границу, повелел поместить на повозку и везти перед войском
пограничный камень. По другой легенде он приказал тащить перед войском пограничную
башню, водруженную Варахраном V, на что потребовалось 50 слонов и триста солдат.
См.: Christensen A. L'Iran... Р. 294. N 2.
{32} Рассказ о жемчужине повторил в XII в. писатель Никита Хониат. См.: Nic. Chon.
Isaac Ang. III. 5. P. 577.
{33} В этом пассаже Прокопий допустил сразу две ошибки. Во-первых, Кавад не был
единственно оставшимся в живых сыном Фируза. Кроме него, жив был его брат Дьямаш
(Замасп). Во-вторых, после гибели Фируза персы избрали шахом брата Фируза Валаша
(Балаша), который правил Ираном в течение четырех лет. См.: Josh. Styl. Ch. 18-19; Agath.
IV. 28.
{34} Прокопий пропускает четыре года правления Балаша. Ряд исследователей считает,
что персы были данниками эфталитов вплоть до воцарения на шахском престоле сына
Кавада I - Хосрова. См.: Christensen A. L'Iran... Р. 297. N. 1. Допускает подобную
возможность и М. М. Дьяконов. См.: Дьяконов М. М. Очерк истории древнего Ирана. М.,
1961. С. 404. Примеч. 85.
{35} Речь идет о маздакитском движении, на которое решил опереться Кавад, с тем
чтобы укрепить шахскую власть и ослабить мощь крупной знати и зороастрийского
духовенства. Утверждение об общности жен у маздакитов, хотя, наряду с Прокопием, об
этом говорят почти все без исключения историки того времени (Ср.: Josh. Styl. Ch. 20),
является некоторым преувеличением, если не сказать, искажением сущности
маздакитского движения. Скорее всего, его приверженцы выступали против новых форм
семьи, пришедших на смену старым родовым отношениям. См.: Christensen A. Le regne du
roi Kawadh I et le cominunisme mazdakite. K?benhavn, 1925. P. 105-106; Дьяконов М. М. Указ
соч С. 303-305; 410-411.
{36} Вместо Кавада на шахский престол был возведен не Балаш (Валаш), а брат Кавада -
Дьямаш (Замасп). См.: Christensen A. Le regne... ?. 9. N. 1. Ioiеченные здесь и выше
(коммент. 33) неточности Прокопия объясняются отнюдь не его небрежностью или
невежеством, а тем, что он следовал одной из персидских традиций, нашедшей отражение
в "Книге государей". См.: Christensen A. Le regne... ?. 113. N. 2.
{37} Должность ханаранга носила скорее военный, нежели административный характер
и обозначала правителя востока Ирана - Хорасана, форпоста против кушан и зфталитов.
Согласно Прокопию (см. ниже, I. 6. 13-14), должность ханаранга была наследственной. В
сасанидском Иране существовал древний обычай, согласно которому семь главных родов
сохраняли в своих руках ведущие посты в государственном управлении. См.: Christensen.
А. L'Iran... Р. 107-108 et N. 3.
{38} Замок забвения (Анушбард) не раз служил местом заточения высочайших особ. По
всей видимости, идентичен с крепостью Гельгард или Андимишн на Сусиане. См.:
Christensen. A. L'Iran... Р. 307 et. N. 3-4.
{39} Речь идет, видимо, об "Истории армян" Фавста Бузанда.
{40} Пакурий - шах Ирана Шапур II (309/310-379), Современник Константина I,
Констанция II, Юлиана Отступника, Иовиана и Валента. Вел войны с Римом, затем с
Византией. При нем Иран внутренне усилился и укрепил свои позиции в Месопотамии и
Армении. По договору 363, заключенному Шапуром II и Иовианом, Иран получил
крепости Нисибис, Сингару и Бег-Забдэ. См.: Дьяконов М. М. Указ. сот. С. 265-268.
{41} Имеется в виду Аршак III (339-369). О войне между Арменией и Ираном,
продолжавшейся в одном случае 30, а в другом - 34 года, говорит и Фавст Бузанд. См.:
Collection.../Ed. V. Langlois. Т. 1. Р. 267, 270-271. Речь идет в данном случае об очередном
затяжном конфликте между Византией и Ираном, в который была вовлечена и Армения,
являвшаяся одним из объектов борьбы этих двух крупнейших держав Ближнего Востока.
Все тридцатилетнее царствование Аршака III (отсюда, видимо, и цифры 30, 32, 34) падает
на это тяжелое для Армении время.
{42} Этим армянином был евнух Драстамат, который получил в управление один из
кантонов Армении. Как-то в сражении с кушанами он спас Шапуру II жизнь. См.:
Christensen A. L'Iran... Р. 307-308.
{43} По другим источникам это была сестра Кавада. См.: Christensen A. Le regne... P. 112.
{44} Речь идет о знатном юноше Сиявуше, патроним которого неизвестен.
{45} Царь эфталитов был женат на сестре Кавада. На ее дочери, т. е. на собственной
племяннице и оказался женат Кавад. См.: Josh. Slyl. Ch. 24. Рассказ о бегстве Кавада
повторен и Феофилактом Симокаттой. См. Theoph. Sym. IV. 6. 5-11.
{46} Адергудунвад (Атургундад), племянник Гусанастада (Гушнаспдада) воспитывал
впоследствии внука Кавада, также Кавада, сына Зама. См. ниже, глава 23.
{47} Балаш (Валаш) в самом деле был ослеплен, но он являлся предшественником
Кавада. Что же касается Дьямаша (Замаспа), который тогда находился у власти, то он сам
добровольно от нее отказался. См.: Agath. IV. 28; Christensen A. Le regne... P. 114-115.
{48} '???????????? ???????, ?. ?. ??тештарансалар, возглавлял сословие воинов -
артештаран (второе сословие Ирана), т. е. являлся главнокомандующим армии. До
Сиявуша титул артештарансалара носил Кардар из рода Спендиат, сын Михр-Нарзеса,
известного визиря Варахрана. См.: Christensen A. L'Iran... Р. 131.
{49} Анастасий - византийский император 491-518 гг. Как и Зинон, поддерживал
монофиситство. В его правление произошла война между Византией и Ираном,
длившаяся с 502 по 506 г. Этой войне п посвящены главы 7-9 книги I "Войны с персами".
Подробно о манере изображения ее Прокопием, сходстве и различии его рассказа с
описаниями войны другими авторами (Иешу Стилитом, Псевдо-Захарией, Иоанном
Малалой, Феофаном и другими). См. нашу статью "Иешу Стилит или Прокопий? (К
вопросу о манере изображения греческими и сирийскими авторами войны между
Византией и Ираном в 502-506 гг.)" // ВВ. 1981. Т. 42. С. 71-77.
{50} Согласно Феофану, Кавад требовал деньги, а не заем. См.: Theoph. P. 144.
Притязания Кавада, надо полагать, вытекали из договора 441 г, который Византия из-за
ослабления Ирана, видимо, не соблюдала.
{51} Попытки Византии поссорить между собой персов и эфталитов, возможно, и в
самом деле имели место. Во всяком случае, Псевдо Захария утверждает, что Кавад
разгневался на византийцев за то, что они побудили эфталитов напасть на персов. См.:
Zach VII. 3.
{52} Во время этого похода Кавад взял Феодосиополь, о чем поведали Иешу Стилит и
Псевдо-Захария. См.: Josh. Styl. Ch. 48; Zach. VII. 3. Знал об этом событии и Прокопий,
упомянувший о взятии города персами в своем трактате "О постройках". См.: De aed III 5.
2. О возможной причине умалчивания историком этого факта в "Войне с персами" см,
выше нашу статью "Прокопий Кесарийский: личность и творчество". С. 438. По
сообщению Иешу Стилита, иранская армия захватила Феодосиополь и подвергла
разграблению не только области, тяготевшие к этому городу, но и ряд городов и областей,
близлежащих к Амиде и Эдессе. См.: Пигулевская Н. В. Месопотамия на рубеже V - VI
вв. н. э.: Сирийская хроника Иешу Стилита как исторический источник. М.; Л., 1940. С.
94.
{53} Кавад подошел к Амиде в октябре 502 г. Вторая армия персов под
предводительством Наамана, царя арабов, двинулась тогда на юг. Военные действия
развернулись и в районе Эдессы, о чем Прокопий вовсе не упоминает. Об этих событиях
подробно рассказано жителем Эдессы - Иешу Стилитом. См.: Josh. Styl. Ch. 58-63.
{54} Об обладавшем чудодейственной силой отшельнике Иакове известно и из житийной
литературы. См.: AASS (August. 2). Приведенная здесь легенда свидетельствует о том, что
Кавад старался щадить религиозные чувства местного населения.
{55} Как видно из этой фразы, несмотря на усилия константинопольской дипломатии,
эфталиты выступили на стороне персов,
{56} По свидетельству Псевдо-Захарии, амидяне прикрепили к зубцам стен цепями
матрасы и таким образом принимали удары баллист. См.: Zach. VII. 3.
{57} О хитрости с холмом, хотя и с некоторыми различиями в деталях, сообщают Иешу
Стилит и Псевдо-Захария. См.: Josh. Styl. Ch. 50; Zach. VII. 3.
{58} Употребление Прокопием словосочетания "так называемые" в применении к
монахам некоторые исследователи рассматривают, с одной стороны, как почтение к этой
части духовенства, с другой стороны, как подчеркнутую отстраненность историка от
религиозной темы. См.: W. III. Erlauterungen: S. 463 zum §22. В действительности, это всего
лишь описательная формула, используемая Прокопием, писавшим в традициях аттикизма,
для явлений и реалий, не существовавших в произведениях античных авторов. Ср.
Cameron Au. Agathias. Oxford, 1970. Р. 75, 98-99.
{59} По свидетельству Иешу Стилита, войска были посланы из Константинополя в
апреле 503 г. См.: Josh. Slyl. Ch. 54.
{60} Полководец Ареовинд и по отцовской, и по материнской линии принадлежал к
высшей военной знати; сын внучки всесильного некогда Аспара Диагисфеи. Консул 506 г.
Женат был на Юлиане, принадлежавшей к аристократическому роду Анициев. В 512 г. во
время восстания в Константинополе народ хотел провозгласить его императором, однако
он испугался оказанной ему чести и бежал на противоположный берег Золотого Рога. См.:
PLRE. II. Р. 143-144.
{61} Келер - иллириец, земляк императора Анастасия, - занимал пост магистра
оффиций в 503-518 гг. и играл в государстве весьма важную роль при всем том, что не
одобрял религиозной политики императора, являясь приверженцем православия. См.:
PLRE. II. Р. 275-277.
{62} Речь идет о Флавии Патрикии, консуле 500 г., магистре militum praesentalis 500-518
гг. Источники описывают его как справедливого и прямого мужа, но в 503 г. он был уже
достаточно стар и, по словам Псевдо-Захарии, отличался слабостью ума. См.: Zach. VII. 4.
Ср.: PLRE. II. 840-842.
{63} Ипатий - один из троих племянников не имевшего собственных детей императора
Анастасия I, сын его сестры Магны и патрикия Секундина. Консул 500 г., патрикий. См.:
Cameron Al. The House of Anastasius //GRBS. 1974. Vol. 15. P. 261-262. В войне 502-506 гг.
проявил себя как бездарный полководец и был отозван в Константинополь. См.: В. Р. 1.8,
13-19; Zach. VII.5; Theoph. P. 156. В 513 г. Ипатий возглавлял войско, направленное на
подавление мятежа Виталиана (См. о нем ниже: комм. 65). Сражение с мятежниками
Ипатий самым позорным образом проиграл, оказавшись причиной гибели огромного
числа людей. Самому же Инатию пришлось испытать в полной мере унижения плена,
прежде чем его выкупил его отец Секундин. См. нашу статью в ВВ. 1971. Т. 32. С. 31-32.
{64} Юстин - будущий император Юстин I (518-527), иллириец или фракиец по
происхождению, выходец из крестьян, - начал службу с солдата придворной гвардии при
императоре Льве (457-474) (H. a. VI.2). Во время войны 502-506 гг. занимал пост комита
rei militaris. См.: PLRE. II. Р. 648-649.
{65} Патрикиол - вероятно, гот или готско-римский метис, возможно, имел пост
комита федератов. См.: PLRE. II. Р. 837. Его сын Виталиан был одной из наиболее
популярных личностей своего времени. Псевдо-Захария называет его воинственным,
сильным, смелым и искусным в бою. См.: Zach. VII. 13. В 513 г. он поднял восстание
против императора Анастасия. Причиной мятежа было недовольство федератов, комитом
которых Виталиан в то время был. Одним из лозунгов восставших была защита
ортодоксии. В ходе восстания Виталиан подошел к Константинополю и серьезно угрожал
городу, но, в конце концов, он потерпел поражение в морском бою, в котором Марин
Сириец, возглавлявший направленное против него войско, использовал греческий огонь.
В 514-515 гг. Виталиан был назначен на пост магистра милитум Фракии, а в 518-520 гг.
был магистром милитум in praesenti. В 520 г. был удостоен звания консула, имел сан
патрикия. Население столицы боготворило этого отважного поборника православия, и
Юстиниан, опасаясь его соперничества, отдал приказание лишить его жизни. См.: PLRE.
II. Р. 1171-1176.
{66} Фаресман - лаз по происхождению, был, вероятно, в то время комитом rei militaris.
В 505-506 гг. он исполнял уже должность магистра милитум per Orientum. Внуки этого
Фаресмана Руфин и Леонтий принимали участие в войне с вандалами. См.: В. V. II. 19,1;
20.10.
{67} Годидискл и Весса принадлежали к тем семействам готов, которые остались во
Фракии, в то время как Теодорих, будущий король остготов, прозванный Великим,
двинулся в 488 г. по наущению императора Зинона в Италию, где и основал свое
королевство. Годидискл известен лишь по этой войне, когда он, по всей видимости, имел
чин трибуна. Между тем Весса стал впоследствии видным военачальником, сражавшимся,
на многих фронтах. При этом известно, что он отличался не только военной доблестью,
но и огромным корыстолюбием. См.: PLRE. II. Р. 515, 226-229.
68 Критикуя отсутствие единого главнокомандующего, Прокопий, по всей видимости,
намекает и на подобного же рода слабость системы военной организации на Востоке и
при Юстиниане. Такие намеки у историка достаточно часты. См.: Rubin В. Das Zeitalter
Justinians. В., 1961. Bd. 1. S. 256. Точку зрения Прокопия о необходимости единого
военного руководства разделяют Иешу Стилит и Иоанн Лид. См.: Josh. Styl. Ch. 55; Joan.
Lyd. 111. 53.
{68} Апион принадлежал к фамилии крупных египетских землевладельцев. См. о нем
Чекалова А. А. Константинополь в VI в.: восстание Ника. М., 1968. С. 35-36.
{69} Константина, основанная Севером или Каракаллой, имела название Антинополя.
При Константине I была укреплена и переименована по имени этого императора.
Арзамон (совр. Гарпам) расположен между Константиной и Дарой. Став здесь лагерем,
Ареовинд намеревался угрожать Нисибису. Ипатий же и Патрикий расположились
лагерем к северу от Амиды, примерно в 70 км от нее. Их целью было возвратить этот
захваченный персами город.
{70} По сообщению Иешу Стилита, Ареовинд, узнав о возможном походе против него
Кавада, обратился за помощью к Патрикию и Ипатию, но те отказали ему, говоря, что
заняты осадой Амиды. См.: Josh. Styl.Ch.55.
{71} Сходным образом описывает это поражение и Псевдо-Захария. См.: Zach. VII. 3.
{72} Т. е. в Иран. Арзанена - пограничная область Ирана.
{73} Осада крепости началась зимой 503-504 тт.
{74} Псевдо-Захария дает цифру 11 кентинариев. См.: Zach. VII. 5.
{75} Сходным образом, хотя и с некоторыми различиями в деталях, рассказывает о
гибели Глона Псевдо-Захария. Он приводит и имя этого крестьянина (уточняя, что он был
охотник и рыболов) - Гадона - и утверждает, что знавал его лично. Наиболее
существенное различие между двумя этими рассказами заключается в том, что в
изложении Псевдо-Захарии действует не Патрикий, а Фаресман (Фарзман). Кроме того,
Псевдо-Захария дает и иную цифру погибших персов - 400. См.: Zach. VII. 5.
{76} Ср.: Н. a. XXIII.7.
{77} Т. е. в 506 г. Следует отметить, что Прокопий в своих сочинениях пользуется
различными принципами датировки: то он счисляет время по годам правления
императора, то по годам войны. Нередко он ограничивается весьма общими замечаниями
типа "в то время", "около того времени" и т. д. Все дело в том, что для него на первом
месте стоят факты, события, а затем уже время.
{78} Здесь Прокопий расширяет понятие Тавр, распространяя егo и на Кавказ.
{79} В данном случае Прокопий повторяет распространенную в античные времена
ошибку, путая Кавказские (в Дарьяльском ущелье) ворота с Каспийскими,
расположенными между Тегераном и Семнаном. Именно через вторые ворота и проходил
Александр Македонский, хотя основателем их он не был, ибо ворота существовали уже до
него. У Кавказских ворот Александр Македонский вообще не появлялся, тем не менее
восточная традиция, которой следует Прокопий, приписывает их создание именно
Александру. См.: Kampers F. Vom Werdegange der Abendlandischen Kaisermystik. Leipzig,
1924. S. 97-113.
{80} Строительство города Дары (Анастасиополя) подробно описывают Иоанн Малала,
Иешу Стилит, Псевдо-Звхария, Пасхальная хроника и Феофан, См.: Маlal. Р. 399; Josh.
Styl. Co. 91; Zach. VII. 6; Chron. Pasch. P. 608; Theoph. P. 150.
{81} Имеется в виду сын Аркадия - император Феодосий II (402-450).
{82} В трактате "О постройках" Прокопий говорит об этих стенах, что хотя они и
толсты, но невысоки. См.: De aed. III. 5.9 sq.
{83} Здесь, как мы видим, Прокопий выступает сторонником престолонаследия. Однако
Византия VI в. еще не знала принципа легитимности в занятии трона. Напротив,
требовалось избрание императора сенатом, войском и народом. После смерти Анастасия
I, по свидетельству хрониста Иоанна Малалы и автора сочинения VI в. (возможно,
принадлежавшего перу известного дипломата Петра Патрикия), вошедшего в качестве
эксцерптов в произведение "О церемониях византийского двора" Константина
Багрянородного, ни одного из родственников умершего императора не рассматривали в
Константинополе как реального претендента на престол. Могущественный препозит
священной спальни Амантий добивался трона для своего племянника Феокрита, но
войско высказалось за комита экскувитов Юстина. На его же стороне оказались сенат и
народ, недовольные религиозной и социально-политической деятельностью Анастасия.
См.: Маlal. Р. 410-411; De cer. P. 426-430. Что касается троих племянников Анастасия
(Ипатия, Помпея и Прова), то при вcем том, что они не отличались особыми
дарованиями, они не были отстранены от двора и продолжали пользоваться высокими
титулами и должностями вплоть до 532 г., когда они оказались замешаны в восстании
Ника. См.: Чекалова А. А. Константинополь... С. 109-110.
{84} Каоc (Каус) был сыном Кавада от той его жены и сестры, которая помогла ему
спастись бегством из Замка забвения. Он родился еще в первый период правления Кавада,
и его воcпитание шах доверил маздакитам, приверженцем которых Каос, естественно, и
стал. Поэтому маздакиты держали его сторону. Между тем Кавад уже отходил от этого,
ставшего опасным в его глазах, течения. По всей видимости, это и явилось одной из
причин, по которой стареющий шах хотел видеть своим преемником своего младшего
сына Хосрова, придерживавшегося, напротив, зороастризма и имевшего тесные связи с
зороастрийским духовенством. См.: Christensen A. L'Iran... P. 354-355. О притязаниях
Каоса на шахский престол см. ниже: I. 21. 20.
{85} Хосров был сыном сестры того самого Аспеведа (Аспахбада), который заключал со
стороны Ирана мир с Византией. См. 1.9. 24. Этот Аспевед принадлежал к древнему
парфянскому роду и имел сан шпахбада, т. е. командующего военными силами Ирана.
См.: Chrlstensen A. Le regne... P. 95. N. 3.
{86} Прокл - юрист, квестор священного дворца 522/523-525/526 гг. См.: PLRE II. Р.
924-925. Об этом Прокле, игравшем важную роль в государстве в период правления
Анастасия и Юстина, Прокопий высоко отзывался и в "Тайной истории" (см.: Н. a. VI.13;
IX.41). Он является в сочинениях Прокопия антиподом другому известному квестору -
Трибониану (см. о нем ниже: I. 24. 11, 16), а возможно, и самому Юстиниану, который
"постоянно менял законы", принося этим, по словам историка, непоправимый вред
государству и его подданным. См.: Н.а. XIV. 1-10 etc.
{87} По свидетельству Псевдо-Захарии, Руфин, сын Сильвана, был другом самого шаха и
пользовался благожелательным отношением со стороны жены Кавада, ибо он советовал
шаху оставить трон ее сыну - Хосрову. См.: Zach. IX. 7.
{88} Мевод (Махбод) принадлежал к одному из знатнейших, еще парфянских родов -
роду Сюренов. Он имел должность шпахбада, т. е. командовал войсками Ирана.
{89} Лазикой называли в VI в. древнюю Колхиду. Со времени императора Льва (457-474)
Лазика находилась в зависимости от Ирана. В 522 г., однако, когда умер царь лазов
Дамназ, его сын Цафий, вместо того чтобы получить инвеституру от иранского шаха,
явился в Константинополь, принял там христианство и был удостоен знаков царского
достоинства от византийского василевса. Тогда же Цафий взял в жены дочь
константинопольского патрикия Нома - Валериану. См.: Theoph. P. 168-169. С тех пор
Лазика стала вновь объектом борьбы между Византией и Ираном, пока в 562 г. не была
закреплена договором за Византией.
{90} Нестерпимая обида, о которой говорит здесь Прокопий, возникла от того, что,
начиная с 283 г. между римским императором, наследником которого был византийский
василевс, и персидским шахом были официально установлены так называемые братские
отношения. См.: Dolger F. Die Familie der Konige im Mittelalter // Byzanz und die europaische
Staatwelt. Ettal, 1953. S. 60. Братом Юстиниана называет Кавада посол Руфин. См. ниже: I.
16. 1; Ср.: II, 10. 13. В сочинениях Менандра Протиктора шах Хосров обращается к
Юстиниану как к брату. См.: Menander. Fr. 11. Итак, отражая реальные отношения
равенства двух держав, категория братства вошла и в политическую идеологию обоих
государств.
{91} Прокопий - единственный автор, который сообщает об опале Сеоса (Сиявуша).
Однако он не упоминает о том, что Сиявуш принадлежал к маздакитам, движение
которых в ту пору было более сильным, чем когда бы то ни было. По предположению
исследователей, в опале Сиявуша сказался страх Кавада перед растущей силой
маздакитства. См.: Christensen A. Le regne... ?. 120-121; Idem. L'Iran... P. 356.
{92} Гурген (Бакур) правил грузинами с 514 по 528 г. С V в. Грузия была подвластна
Ирану. Желая укрепить здесь свою власть, шах Ирана стремился обратить ивиров (грузин)
в свою веру.
{93} Об этом же обычае, но с еще большими подробностями сообщает и историк Агафий.
См.: Agath. II. 22-23.
{94} О миссии к гуннам (впрочем, безрезультатной) младшего племянника императора
Анастасия патрикия Прова сообщает и Псевдо-Захария; см.: Zach. XII, 7. Целью этой
миссии, возможно, было не столько склонить гуннов на помощь грузинам, сколько
настроить их против персов. См.: Vasiliev A. A. The Goths in the Crimea. Cambridge (Mass.),
1936. P. 70.
{95} Двадцать дней пути составляло расстояние 4200 стадий (за один день покрывалось
расстояние в 210 стадий). По периплу Арриана расстояние между Боспором и Херсоном
равнялось 2260 стадиям. См.: Geographi Graeci minores/Ed. С. Muller. 1961. Vol. 1. Tab.
XVI. Разница в цифрах объясняется, скорее всего, тем, что, в то время как Арриан
исчислял путь по морю, Прокопий дает расстояние сухопутное.
{96} Ср.: BG. IV. 5.1-4.
{97} Петр - уроженец Арзанены, возможно, перс по происхождению. В 504 г. был взят в
плен будущим императором Юстином I (см. ниже: В. Р. II. 15.7), который дал ему
образование и сделал своим секретарем. При Юстиниане Петр стал полководцем и не раз
участвовал в походах против персов. См.: В. Р. II. 16.16; 18,16-26; 24.13 etc.
{98} Вариз Вой - главнокомандующий персидской армией. Имел титул эран-шпахбада.
А. Христенсен отождествляет его с Аспеведом. См.: Christensen A. L'Iran... Р. 337, 354.
{99} Пераний оказался затем на службе у византийцев, принимал участие в войне с
готами (В. G. 1.5.3) и с персами. См.: ниже II.27.42.
{100} Ириней был уроженцем Антиохии. Видимо, это то же самое лицо, о котором
упоминает Прокопий в "Тайной истории" (XIX. 16). См.: PLRE. II. Р. 625-626.
{101} В 528 г. Сита получил пост магистра милитум per Armeniam, а в 531 г. стал magister
militum praesentalis. Имел звание консула и патрикия. Был женат на сестре императрицы
Феодоры - Комито. Исследователи высоко оценивают деятельность Ситы, полагая, что
он нисколько не уступал Велисарию как полководец, а как политик даже его превосходил.
См.: Stein Е. Histoire da Bas-Empire. Paris; Bruxelles; Amsterdam, 1949. Т. 2. Р. 288-289.
{102} Нарсес и Аратий, так же как и их брат Исаак, принадлежали к известному
армянскому роду Камсаранан. См.: Адонц Н. Армения в эпоху Юстиниана. Ереван, 1971.
С. 26; Stein Е. Ор. cit. Р. 292 et N. 1.
{103} Войско, видимо, отступило из-за сильной жары. См.: Stein Е. Ор. cit. Р. 272.
{104} События, о которых идет речь, относятся к 527 г. Ливеларий имел должность
стратилата Востока. После его смещения с этого поста на него был назначен племянник
Анастасия I Ипатий. См.: PLRE. II. Р. 675-676. Велисарий же получил должность дукса
Месопотамии, которую ранее исполнял незадолго до этого умерший Тимострат. См.:
Zach. IX. 2.
{105} По мнению Б. Рубина, Куца и Вуза были сыновьями Виталиана. См.: Rubin В. Das
Zeitalter... S. 485. Anm, 747. Ср. PLRE. II. P. 1171. Однако прямых данных по этому поводу
нет. Более того, кажется маловероятный, чтобы Прокопию, который хорошо знал этот
круг людей и который неоднократно упоминал о племяннике Виталиана Иоанне, не был
известен подобный факт, имей он место.
{106} Об устройстве крепости Миндуй (Биддон) и битве при ней сообщает ПсевдоЗахария.
См.: Zach. IX. 5. Описывая битву при Миндуе, Прокопий вместе с тем опускает
удачные военные действия Ситы на севере, в Армении. Вообще полной картины военных
действий в Месопотамии в 528-530 гг. историк не дает, сосредоточиваясь главным
образом на действиях Велисария. См.: Rubin В. Prokopios von Kaisareia. Stuttgart, 1954. Kol.
93-94.
{107} Велисарий получил пост стратилата Востока в 529 г.
{108} Этническая принадлежность Гермогена не вполне ясна. Иоанн Малала называет
его скифом, на основании чего можно делать самые разные предположения о его
действительном происхождении. Одни исследователи считают его гунном (Diehl Ch.
Justinien et la civilisation byzantine au VIe siecle. P. 1901. P. 108; Bury J. Op. cit P. 87. N. l;
Guilland R. Recherches sur les institutions byzantines. Berlin; Amsterdam, 1967. T. 2. P. 141),
другие - готом (южнорусским или фракийским - см. Rubin В. Das Zeitalter... S. 280),
третьи - человеком, в чьих жилах смешалась готская и римская кровь (Stein E. Op. cit. P.
287). Некогда Гермоген был советником Виталиана, затем, удостоившись звания магистра
оффиций, привял участие в совместном с Велисарием руководстве византийским войском
во время войны с Ираном. Не раз Гермоген отправлялся к иранскому шаху для ведения
переговоров. См.: Malal. Р. 445, 452, 471. За свои успехи по службе Гермоген был
удостоен звания консула и патрикия. См.: Guilland R. Op. cit. P. 141.
{110 Схема сражения при Даре
{109} Поскольку Прокопий считает, что мирран - это должность, мы передаем это
слово с маленькой буквы. Однако скорее всего это было родовое имя одного из семи
ведущих родов Ирана, к которым должности переходили по наследству. Ошибка
Прокопия, по всей видимости, восходит к персидским источникам, поскольку она
встречается впоследствии и у Динавари. См.: Christensen A. L'Iran... P. 104-105; 274, 520.
{110} Фара принимал затем участие в войне с вандалами. См.: В. V. I, 11.11; 11.4.28 f;
6,15 f, 30 f; 7.6 f.
{111} О Сунике и Эгане см. также ниже: I.14 39.
{112} Т. е. гунны. Прокопий называет гуннов массагетами, по всей видимости, на том
основании, что гунны занимали области, населявшиеся в более отдаленные времена
массагетамя. Ср.: В. G. IV. 4.8, где историк именует расположившихся у Меотиды гуннов
киммерийцами.
{113} Об Иоанне, сыне Никиты, см. также: В. Р. II. 19. 36; 24.15. О Кирилле и Маркелле
см.: В. V. 1.11.16; II. 3.4. etc.
{114} Палестра - место для спортивной борьбы и упражнений, часто обозначение
спортивного сооружения.
{115} Слова Прокопия перекликаются со следующим известием Иоанна Марцеллина:
"Пехотинцы... несут службу обозных. Вся их масса следует за конницей, как бы
обреченная на вечное рабство, не будучи никогда вознаграждаемыми жалованьем, ни
какими-либо подачками. См.: Amm. Marc. XXIII. 6.83. Вероятно, эти свидетельства не
являются преувеличением, так как до реформы Хосрова I войско Сасанидов состояло из
ополчения, главной силой которого была конница из свободных. Зависимое население
составляло вспомогательные силы. Ненадежность этого войска, по всей видимости, и
послужила причиной реформы, в результате которой было создано регулярное ядро
войска. См.: Дьяконов М. М. Указ. соч. С. 312.
{116} Кадисины - племя, жившее у южной части Каспийского моря. По свидетельству
Агафия именно через их землю прошел Сасан, имя которого дало название всей династии
Сасанидов. См.: Agath. II.27.
{117} Суниты - одно из кавказских племен. Возможно, получило свое название от
влиятельного армянского рода Сюни.
{118} Мермерой (Мир-Мирое) - полководец и один из наиболее доверенных лиц при
дворе Хосрова. Агафий называет его человеком величайшего ума, виднейшим среди
персов, опытнейшим в военном деле, мужественнейшим духом. См.: Agath. II. 22.
{119} Дорофей был дуксом Армении, а Сита - магистром милитум per Armeniam et
Pontum Polemoniacum. См.: Адонц В. Указ. соч. С. 135.
{120} Сатала расположена в 100 км к югу от Трапезунда. Направление похода Хосрова
явно свидетельствует о том, что персы намеревались пробиться к Черному морю.
{121} См. выше § 4-8.
{122} фарангий - по-персидски значит рудник. Армянское название его Сперс.
Расположен Фарангий у реки Boa, т. е. в верховьях Чороха. О многочисленных рудниках в
бассейне этой реки упоминает еще Страбон (XI.14.474). См. Адонц Н. Указ. соч. С. 25-26.
{123} Цаны, или халды, жили в нагорной области, образуемой Пархарским хребтом,
между Чорохом и берегом Черного моря до Трапезунда. См.: Адонц Н. Указ. соч. С. 26.
{124} Прокопий путает здесь реку Фасис (Риони) с рекой Воа-Акампсий, которая
действительно берет начало в горах Тавра. Историк исправил свою ошибку в последней
книге "Войн" (См.: B.G. IV. 2. 6-8, 27-32), где им сделаны и другие корректировки, в
частности, относительно локализации храма Ифигении из Тавриды (См.: В. G. IV. 5. 2324
и ниже коммент. 133).
{125} О покорении цанов и той важности, которая придавалась этому факту
Константинополем, свидетельствует новелла I Юстиниана от 1 января 535 г. Ср.: Agath. V.
2.
{126} Hapcec - евнух, препозит священной спальни с 537 г.; талантливый дипломат и
полководец. В 530 г., т. е. в то время, о котором идет здесь речь, он занимал пост
примикерия священной спальни. О переходе на сторону Византии его соплеменников
Нарсеса и Аратия, см. выше: В. Р. 1.12.22.
{127} Крепость Вол Адонц отождествляет с крепостью Буа-Кала в Каргабазарских горах.
См.: Адонц Н. Указ. соч. С. 25.
{128} Об этом договоре см. выше: I. 2. 15 и коммент. 20.
{129} Здесь впервые встречается формула Фукидида (ср. ниже 1.17.1). Исследователи
видят в этом факте то, что истинная заинтересованность Прокопия в событиях на
восточной границе начинается лишь с 530 г. См.: Rubin В. Prokopios... Kol. 96.
{130} Аламундар - Аль-Мундир III - царь арабов-лахмидов (505-554), находившихся в
зависимости от Ирана. Один из наиболее грозных противников Византии. См. ниже: 1.17,
40-48; PLRE. II. Р. 40-43.
{131} Как явствует из этого пассажа, Прокопий не связывает миф об Ифигении с
Крымом. Причиной тому послужило то, что, как сам историк указывает в "Войне с
готами" (IV. 5.23-24), он опирался на местные предания армян, согласно которым
действие мифа происходило в их области.
{132} От греческого ????, что значит "волосы".
{133} Языческие храмы не раз использовались для культовых целей. Вместе с тем немало
известно и случаев, когда языческие храмы пустели и превращались в руины. На их
останках благочестивые византийцы высекали кресты, уничтожавшие, как им верилось,
силу демонов. См. нашу главу "Быт и нравы" // Культура Византии. М. 1984. С. 633.
{134} Малая Армения - часть Армении по западному берегу Евфрата - занимала
восточную часть Каппадокии. В самостоятельную провинцию была выделена в конце III в.
Диоклетианом. При Феодосии I была разделена на Армению I и Армению II. При
Юстиниане (вместе с западной частью Большой Армении) подверглась новому
административному делению. См.: Адонц Н. Указ. соч. С. 66-90; 172-173.
{135} Мелитина (Мелитена) первоначально служила стоянкой для римских войск.
Представляла собой небольшое укрепление на ровном месте в виде четырехугольника.
Стала городом во времена императора Траяна. Постепенно город разросся за пределами
укреплений. Юстиниан все это пространство обнес стеной. См.: Адонц Н. Указ. соч. С.
147.
{136} Т. е. Евфратисия.
{137} Речь идет о парфянах. Осров - глава Эдесского царства, которое существовало
примерно со 131 г. до н. э. по 217/219 гг. н. э.
{138} Нисибис и другие города Месопотамии отошли к Ирану по договору 363 г. См.
выше коммент. 40.
{139} В Византии пояса, пряжки, перстни нередко служили знаками отличия.
{140} Антиохия - главный город Сирии и всего Востока. Основана Селевком I
Никатором в 330 г. до н. э.
{141} Тимострат - дукс Осроены 503-504 гг., дукс Месопотамии в 527 г. На этом посту
его сменил Велисарий. Иоанн - сын Луки - был дуксом и комитом rei militaris. Оба они
были взяты в плен Аламундаром в 523 г. См.: PLRE. II. Р. 611, 1119-1120.
{142} Арефа, сын Гавалы - Харит ибн Габала. Наиболее яркий представитель арабовгассанидов,
царство которых, образованное в 530 г., находилось в зависимости от
Византии. Как и многим другим главам находившихся в зависимости от империи
государственных образований, Арефе жаловались византийские титулы и звания. Он, в
частности, получил, титул иллюстрия и патрикия. См.: Kawar J. The Patriciate of
Arethas//BZ. 1952. Bd. 52. P 336-337, 340-341.
{143} Этот Лонгин со своими исаврами принимал затем участие в войне с готами. См.:
В. G. II. 10., 19-20.
{144} Т. е. жители Ликаонии, области Малой Азии.
{145} Несколько иначе рисует это сражение хронист Иоанн Малала, согласно которому
последними на поле боя оставались Суника и Симма, в то время как Велисарий покинул
его до окончания сражения. См.: Malal. P. 462-465. В основу рассказа хрониста был, по
всей видимости, положен доклад императору магистра оффиций Гермогена, о котором
Иоанн сам упоминает. См.: Malal. Р. 465.
{146} Т. е. химьяритов, государство которых возникло в южной Аравии в конце II в. до н.
э. Начиная с IV в. н. э. вся южная Аравия (Йемен) оказалась под властью химьяритов. В
начале VI в. территория химьяритов была захвачена эфиопами, в 70-х годах - Ираном.
{147} Имеется в виду провинция Палестина Третья, находившаяся на территории
Синайского полуострова.
{148} Авохарав (Абу-Кариб) - филарх Палестины Третьей между 528 и 529 гг.
{149} Страна от Элы до Газы в древности составляла домусульманское арабское
государство - царство набатеев. Во времена императора Траяна (106 г.) оно было
завоевано римлянами и превращено в римскую провинцию Аравия.
{150} В данном случае Прокопий скорее всего имеет в виду не отсутствие железа как
полезного ископаемого, а отсутствие обработанного железа.
{151} Прокопий, видимо, имеет в виду закон императора Маркиана (450-457),
запрещавший продажу варварам панцирей, щитов стрел, мечей, всякого иного оружия и
железа вообще. См.: С. J. IV. 41.2.
{152} В I в. до н. э. влеммии (блемии) жили к востоку от Нила между вторым и
четвертым его порогом; новаты (нубийцы) располагались к западу от Нила, по левому его
берегу.
{153} Оазис - современный Оазис Хорга, расположенный в 200 км к западу от Луксора.
{154} При Диоклетиане границы Римской империи были отодвинуты к Элефантине.
{155} Филы - маленький остров у южной части первого порога Нила; главное место
поклонения богине Исиде. Прокопий производит название Фил от греческого слова ?????,
что значит дружба, и утверждает, что это имя дал островку Диоклетиан. Он повторяет
здесь какое-то неизвестное предание. Однако остров и до Диоклетиана носил название
Филы, которое, возможно, обязано своим происхождением слову ????? - врата, так как
это место замыкало Египет (ср.: Фермопилы). Впрочем, вполне возможно, что слово
Филы произошло от египетского "пилак", что значит граница, предел, ибо здесь
находилась граница между Нубией в Египтом.
{156} Еллисфей - Эла Ашбеха (Калеб) - царь эфиопов, который насаждал
христианство. События, о которых идет речь в этой главе, относятся к кушитохимьяритским
войнам, главным образом (со второй из них, имевшей место в 525-526 гг.
Подробнее см.: Пигулевская И. В. Византия на путях в Индию. М.; Л., 1951. С, 278-309.
{157} Есимифей (Сумайва Ашва) был сторонником Эфиопии и поддерживал ее
политику.
{158} Авраам (Абраха) боролся за независимость химьяритов между 530 и 533 гг.
{159} Юлиан был братом Сума, командующего войсками в Палестине Второй. Его
посольство имело место между 525 и 531 гг., скорее всего в 526-527 гг, и преследовало
главным образом коммерческие цели, ибо Византия, в которую шелк доставлялся через
Иран, намеревалась получать его через эфиопов. См.: Stein E. Ор. cit. Р. 298; Пигулевская
Н. В. Византия... С. 324, 310; Rubin В. Das Zeitalter... S. 315 und Аnm. 987.
{160} Кайс ибн Салама ибн Харит ибн Амр - филарх арабских племен Кинда и Маад.
Государство киндитов образовалось в середине V в, в центральных областях Аравии. Цари
из рода Кинда, возглавлявшие это государство, находились в родстве с родом царей
Химьяра и пользовались их покровительством. См.: Пигулевская Н. В. Арабы у границ
Византии и Ирана в IV - VI вв. М.; Л., 1964. С. 145-151.
{161} Смещение Велисария было, по-видимому, вызвано поражением при Каллинике, о
чем умалчивает Прокопий, но что явствует из других источников. См., например: Malal.
Р. 466. Его назначение главнокомандующим на войну с вандалами произошло позднее, в
533 г. Правда, уже зимой 531-532 гг. он был восстановлен на посту магистра militum per
Orientem. См.: Stein E. Ор. cit. P. 312.
{162} Прокопий опускает здесь поход персов против византийской провинции Осроены
(Malal. Р. 465-466), а также дипломатические миссии Руфина и Стратигия, сына Апиона
(Ibid. P. 467), и сразу переходит к осада Мартирополя.
{163} Кавад умер от паралича правой стороны, проболев, по свидетельству хрониста
Иоанна Малалы, всего пять дней. Скончался он в возрасте 82 лет и трех месяцев,
процарствовав 43 года и два месяца. См.: Malal. Р. 471.
{164} Мартин - один из военачальников эпохи Юстиниана, принимал участие в войне с
вандалами и готами. После отзыва Велисария в Константинополь в 542 г. (см. ниже: В.Р.
II. 24. 13; Н.а. IV. 13), Мартин получил должность магистра militum рет Orientem.
{165} События, имевшие место у Мартирополя, Прокопий описывает на основе устной
традиции, во всяком случае не как очевидец, ибо как секретарь Велисария он находился
тогда с ним в Константинополе. В то время как Иоанн Малала воспринимает действия у
Мартирополя как несомненный успех Ситы и Гермогена, победивших персов в сражении
благодаря примененной имя военной хитрости, Прокопий объясняет снятие персами
осады города политическими переменами в Ктесифоне и дипломатическими успехами
Юстиниана, которому удалось ввести в заблуждение гуннов. В данном случае, видимо,
сказалась тенденция историка умалить значение Ситы, сменившего Велисария в качестве
командующего войсками на Востоке.
{166} Александр - комит, не раз отправлявшийся с посольскими миссиями. См.: В. G.
1.3.13,14,16 etc.
{167} ? ????????? ????????? ?????? - древняя формула публичного права римлян. См.:
например: Dion. Hal. VI. 95.
{168} О Дагарисе см. выше: I.15.6.
{169} Характеристика Хосрова у Прокопия близка к образу Юстиниана в "Тайной
истории" и находится в резком контраста с восточной традицией, прославляющей
Хосрова как мудрого и справедливого шаха. Хосров в самом деле умело управлял
государством, реорганизовал армию, упорядочил сбор налогов, развернул обширное
строительство. См.: Christensen A. L'Iran... P. 389-440.
{170} Зам и Хосров были у Кавада от разных жен. См. выше: I.11.4-5.
{171} Событие относится к 533 г., но в интересах композиции Прокопий поместил его до
описания восстания Ника (гл. 24), разразившегося в Константинополе в 532 г. Сведения о
событиях в Иране содержатся и в "Хронографии" Иоанна Малалы, который объясняет
причину заговора против Хосрова его "разрешением верить манихеям, как им угодно"
(Malal, Р. 472). Иными словами он видит суть конфликта в религиозном мотиве.
{172} Новелла о судьбе внука шаха Кавада является, по всей видимости, данью устной
персидской традиции, при наложении которой Прокопий воспользовался как
литературным образцом рассказом Геродота о внуке Астиага - Кире. См.: Геродот. I.
112. Вместе с тем историческая подоплека события имелась и в данном случае. См.:
Christensen A. L'Iran... Р. 382.
{173} См. ниже В.Р. II. 17. 1 и след.
{174} О Завергане см. также II. 8; 30 сл: 26. 16-19. Этот вельможа, видимо, пользовался
большим влиянием у Хосрова, ибо к нему обратилась однажды с посланием императрица
Феодора, прося его внушать шаху Ирана хранить мир с Византией. См. Н. а. II. 32, 33.
{175} Мевод (Мабод) сам в свою очередь оклеветал Сиявуша, послужив причиной его
гибели. См. выше: I. 11. 31.
{176} 13 января 532 г.
{177} ?? ??? ????????????. Из этих слов, казалось бы, можно заключить, что восстание,
по мнению Прокопия, возникло неожиданно, случайно. Однако явный параллелизм 23-й
и 24-й глав I книги "Войны с персами", а также сходство характеристик данных
историком шаху Хосрову (в "Войнах") и императору Юстиниану (в "Тайной истории"
и - в завуалированной форме - в "Войнах", о чем см. ниже кн. II, гл. 5), позволяют, на
наш взгляд, сделать вывод, что в глазах Прокопия, восстание в Константинополе, равно
как и заговор в Ктесифоне, было вызвано страстью Юстиниана к нововведениям и его
стремлением все привести в расстройство и беспорядок.
{178} Употребляя древнюю римскую формулу senatus populusque, Прокопий
подчеркивает общность судеб сената и народа и как бы противопоставляет их императору.
{179} ?? ?????. По мнению А. Камерона, слово ?? ????? является синонимом к слову ?
?????, возникнув как результат развития, опрощения языка, одновременно с появлением
аналогичных форм ?? ????? ? ?? ?????. (Cameron Al. Circus Factions: Blues and Greens at
Rome and Byzantium. Oxford, 1976. P. 29, 33). To, что Прокопий в данном случае имеет в
виду самые широкие слои населения, сомнений не вызывает. Но поскольку Прокопий
писал не на койне (хотя следы современного ему живого разговорного языка в его
сочинениях имеются), думается, что историк употребил форму ?? ????? не как
простонародный вариант слова ? ?????, а как особый термин, свидетельствующий о
разделении народа на две большие группы. Иными словами, используя этот термин,
историк имел в виду партии ипподрома: партии венетов (голубых) и прасинов (зеленых).
Для обозначения их наряду со словом ?? ????? существовал термин ?? ????, ? ???
несколько ниже (24.5) свидетельствует и Прокопий. Относительно партий ипподрома,
этой новой, и, по существу, основной формы социальных связей в городах ранней
Византии см.: Чекалова А. А. Константинополь... С. 69-78.
{180} Это утверждение Прокопия перекликается со свидетельством Марцеллина Комита,
по словам которого в ходе мятежа 501 г. прасины, "обнажив мечи, обагрили себя кровью
многих горожан, не пощадив своих друзей и близких" (Marcel. Corn. Р. 95).
{181} Речь идет о префекте города - Евдемоне (Malal. P. 473).
{182} По всей видимости, имеется в виду тюрьма префектуры претория префекта города,
первого здания, которое было подожжено восставшими (Malal. Р. 474). В
Константинополе VI в. тюрьмы были в квартале Стратигий, Халке и других местах. Но,
вероятно, тюрьма претория являлась, так сказать, главной; в одном источнике, правда,
более позднего времени, слово "преторий" служит для обозначения тюрьмы (см. Janin R.
Constantinople byzantine. P. 1964. Р. 165). Кроме того, Прокопий отделяет нападение на
тюрьму от пожара в Халке (о ней см. ниже: коммент. 187), а тюрьма Стратигия в
событиях января 532 г. вообще не упоминается. Так что, скорее всего, Прокопий в данном
случае имеет в виду именно тюрьму претория префекта города. Историк, как уже
отмечалось, обычно избегает употребления слов латинского происхождения, даже если
речь шла об официальной терминологии. По всей видимости и при описании данного
эпизода он предпочел ограничиться греческим словом ??????????? (????полагая, что всем
ясно, о какой тюрьме идет речь), опустив явно латинское слово "преторий".
{183} Храм св. Софии - деревянная базилика, находившаяся на том же месте и имевшая
то же название, что и построенный Юстинианом после этого пожара один из величайших
шедевров мировой архитектуры, - знаменитый собор св. Софии.
{184} Бани Зевксипп - бани, построенные императором Севером. Этимологию этого
названия византийские авторы объясняют по-разному. По сведениям Гисихия
Милетского, название бань Зевксипп возникло по той причине, что они были
расположены возле храма конного Зевса. (По всей видимости, речь идет о храме со
статуей конного Зевса.) Иоанн Малала несколько иначе объясняет происхождение
названия. Некогда на агоре древнего Византия, пишет хронист, находился памятник
солнцу, на котором было написано: "Богу Зевксиппу". Так, поясняет Иоанн Малала,
называли солнце фракийцы. Построечные на агоре бани Севера (сам памятник Север снес
и заменил его статуей Аполлона, возведенной на акрополе - Janin R. Op. cit. P. 16),
поэтому н стали называться Зевксипп (Malal Р. 291-292; Chron. Pasch. P. 529; Janin R. Op.
cit. P. 222-224). Иоанн Малала сохранил еще одно интересное свидетельство. Хотя,
говорит он, Север, построив эти бани, приказал называть их банями Севера, жители
города называли их Зевксиппом (не бани Зевксиппа, а просто Зевксипп). Это место
"Хронографии" Иоанна Малалы поясняет высказывания других авторов, в которых после
слова "бани" стоит не родительный падеж, а именительный - Зевксипп (бани Севера, но
бани Зевксипп - В.Р. I. 24, 9; Cedr. P. 646-647; бани Севера по имени Зевксипп). Иоанн
Лид, желавший, по-видимому, блеснуть знанием старины, относит понятие Зевксипп
лишь к агоре древнего Византия, отмечая при этом, что она получила свое название от
царя Зевксиппа, при котором будто бы мегарейцы переселились в Византий. Сами бани
Иоанн Лид старательно именует так, как хотел этого построивший их страдавший
подагрой император Север (Joan Lyd. III. 70). Бани являлись своего рода музеем редких
произведений искусства. Здесь среди других многочисленных статуй находилась
скульптура, изображавшая Гомера, настолько удачная, что тот казался византийцам
живым (Cedr. Р. 646-647).
{185} Имеется в виду вход в Большой императорский дворец - здание, крыша которого
была покрыта позолоченной медью, откуда и произошло его название - Халка, а также
прилегавшие к нему строения (??????? - ????ый).
{186} ??????? ????? - имеются в виду портики, окаймлявшие центральную улицу
Константинополя - Месу. В ранневизантийских городах главная улица обыкновенно
была вымощена мрамором и украшена с обеих сторон колоннадами. В портиках
колоннадной улицы Месы, в той ее части, которая была расположена между Августеоном
и форумом Константина (см.: коммент. 189), находились лавки наиболее зажиточной и
влиятельной части торгово-ремесленпого населения города - ростовщиков и менял -
аргиропратов (о них см. нашу статью в ВВ. 1973. Т. 34. С. 15-21).
{187} форум Константина - вторая по важности после Августеона площадь города. На
площади был сенат, несколько церквей, в центре ее находилась порфировая колонна, к
которой примыкала часовня св. Константина.
{188} Прокопий, стремясь создать общую картину восстания, соединил и сблизил во
времени события нескольких дней. У другого современника событий, хрониста Иоанна
Малалы, изложение восстания Ника начинается следующим образом: "В то же время в
десятый индикт по вине каких-то злых демонов возник предлог для мятежа в Византии.
Эпарх города Евдемон, взяв под стражу нарушителей порядка, принадлежавших к
различным партиям, и допросив различных лиц, узнал от них имена семи человек,
виновных в убийствах. Четырех из них он присудил к отсечению головы, а троих приказал
повесить. После того, как их провезли по всему городу, их переправили на другую сторону
[Золотого Рога]. Из тех, которых вешали, двое (причем один был венет, другой - прасин)
упали, поскольку сломалась виселица. Увидев это, стоявший вокруг народ стал
прославлять василевса. Услышав это, вышли монахи, обитавшие возле храма св. Конона, и
увидели, что двое из повешенных лежат живые на земле. И отведя их к морю и посадив на
судно, они переправили их в храм св. Лаврентия, где было безопасно. Эпарх города, узнав
об этом, послал отряд солдат сторожить их там. Через три дня проходили конные
ристания, называемые идами... Во время ристаний 13 января обе партии призывали
василевса быть человеколюбивым. Они кричали до 22 байи (заезда), по не удостоились
ответа. Когда же дьявол внушил им злую мысль, они начали кричать друг другу:
"Человеколюбивым прасинам и венетам многая лета!". И, прекратив игры, толпа в
дружном единодушии покинула ипподром, дав друг другу пароль Ника, чтобы не
примешались к ним солдаты или экскувиты. И так она бушевала. Когда же наступил
вечер, они пришли в преторий префекта города, прося ответа относительно беглецов,
находившихся в храме св. Лаврентия. Ответа не последовало, и они бросили огонь в этот
преторий. И сгорел преторий, и Халка дворца до схол, и великая церковь, и общественный
портик. А народ продолжал беспорядочно бушевать"... См. Malal. P. 473-474.
{189} Возгласом ???? зрители обычно приветствовали возничего, победившего в
ристании (Cameron Al. Porphyrius the Charioteer. Oxford, 1973. P. 76-79). Возможно,
болельщики и подбадривали им состязающихся во время заездов. Вместе с тем, нельзя
исключить и того, что восставшие использовали греческое слово ???? как своего рода
протест против латинского tu vincas, которое являлось официальным приветствием
императору со стороны войска и народа.
{190} Имеется в виду одна из наиболее значительных личностей эпохи Юстиниана
префект претория Востока Иоанн Каппадокийский. Это был человек низкого
происхождения, сделавший блестящую карьеру благодаря незаурядному уму и
редкостному проворству. Начав службу чиновником по финансовой части, он дошел до
поста главы финансового ведомства префектуры претория, а затем с апреля 531 г. стал и
самим префектом. Смещенный в ходе восстания Ника, он вскоре (в октябре 532 г.) был
возвращен на этот пост префекта и занимал его до мая 541 г., когда был отстранен от
должности в результате тонко сплетенной интриги императрицы Феодоры, которую он
неоднократно поносил перед императором (см. ниже I. 25. 4-5). Иоанн дважды был
почетным консулом и один раз ординарным (Gailland R. Recherches... P. 48). Он принимал
самое непосредственное участие в формировании и в проведении в жизнь политики
Юстиниана. Из более чем 170 новелл, изданных после 534 г., три четверти, адресованные
по большей части непосредственно ему, относятся ко времени его пребывания на посту
префекта претория Востока и лишь одна четверть - к остальным 25 годам, в ходе
которых издавались новеллы. Серия административных реформ Юстиниана была
подготовлена именно Иоанном Каппадокийским. Его влияние сказалось и на судьбе
главного административного учреждения империи - возглавляемой им префектуры
претория Востока. Ее судебное ведомство было сокращено, судопроизводство упрощено,
латинский язык выведен из употребления. А между тем еще недавно именно юристы
возглавляли префектуру претория, а знание латинского языка было одним из
необходимых условий службы в префектуре Юстиниан же, регулярно испытывавший
нужду в деньгах, крайне необходимых ему для осуществления его широких замыслов, хотя
и заботился о кодификации права, пошел в данном случае на разрыв с традицией. Этот
разрыв проявился уже тогда, когда он вместо юриста назначил на пост префекта Иоанна,
мало смыслившего в законах, но хорошо разбиравшегося в налогах и финансах, Юстиниан
чрезвычайно дорожил своим префектом и, в первую очередь, потому, что тот обладал
поразительным умением выколачивать баснословные суммы денег из подданных. Иоанн
не только умел полностью собирать налоги вместе с недоимками, но и постоянно
изобретал новые средства для пополнения казны. Пп словам Псевдо-Захарии, Иоанн
"грабил людей из разных сословий во всех городах, и знатных, и ремесленников, добывая
таким образом в казну много золота" (Zach. IX. 14). Вымогательства Иоанна
Каппадокийского вызывали всеобщее недовольство как среди жителей столицы, так и
провинции (Ibid.; Joan. Lyd. III. 70). В своем описании восстания Ника Прокопий, по всей
видимости, отразил общую враждебность населения к Иоанну.
{191} Трибониан, родом из Памфилии, является одним из главных создателей
Юстинианского "Свода гражданского права". Свою карьеру начал как адвокат
префектуры претория. Должность квестора исполнял с октября 529 г. Получив отставку 14
января 532 г., Трибониан целиком занялся подготовкой второго издания "Свода
гражданского права". В ноябре 533 г. он был назначен на пост магистра оффиций, зимой
534-535 гг. совмещал эту должность с постом квестора, который занимал до восстания
Ника; затем, уступив должность магистра оффиций Гермогену, исполнял до самой смерти
должность квестора (Stein Е. Histoire... Р. 405). Автор книги о Трибониане Т. Оноре
склонен несколько скептически подходить к словам Прокопия о знаменитом квесторе
Юстиниана. Вместе с тем, он вполне резонно отмечает, что "Войны" увидели свет еще
при жизни Юстиниана, и по этой причине пассаж о Трибониане не мог быть явным
преувеличением (Honore T. Tribonian. L., 1978. Р. 53). Кроме того, изиестпо, что, несмотря
на то, что у него имелись законные наследники, Юстиниан конфисковал часть его
имущества (H.a. XX. 17). Вполне возможно, что император рассматривал эту меру как
своего рода наказание Трибиниану за взяточничество (Ноnоre T. Ор. cit. P. 53). Несмотря
на значительную роль, которую Трибониан играл в государстве, он не был удостоен
титула патрикия (во всяком случае, не имел его еще в 536 г.), что, по всей видимости,
объясняется соперничеством, которое существовало между Иоанном Каппадокийским и
Трибонианом и из которого Иоанн неизменно выходил победителем (Stein Е. Deux
quosteurs de Justinien et l'emploi des langues dans ses nouvelles //Bulletin de la classe des lettrs
de l'Academie royale de Belgique. 5 serie. 1937. XXIII. P. 369-371; Honore T. Op. cit. P. 46, 5859).
{192} Фока, сын Кратера, патриций. Видный юрист (Nov. 82), входил в первую комиссию
по изданию "Свода гражданского права". Принадлежал к высшей служилой знати. Был
очень богат. В 529 г. был осужден по обвинению в язычестве (Malal. Р. 449). Назначение
его на пост префекта претория Востока 14 января (это произошло на следующий после 13
января день - Маlаl. Р. 474-475), с одной стороны, являлось уступкой языческим кругам
(представителям сенаторской аристократии и интеллигенции), преследование которых
Юстиниан начал вскоре по приходу к власти (осенью 529 г.) (Маlal Р. 449), с другой
стороны, означало возврат, хотя и весьма кратковременный, к традиции, согласно
которой префектуру претория Востока возглавляли известные юристы. В изображении
Прокопия и Иоанна Лида Фока является полной противоположностью Иоанну
Каппадокийскому. Эти современники рисуют Фоку человеком мягким, с прекрасными
манерами, великодушным и неподкупным. См.: Н.а. XXI. 6; Joan. Lyd. III. P. 72-76.
Префектура Фоки продолжалась недолго: с середины октября 532 г. (поскольку империя
испытывала нехватку в деньгах) пост префекта претория Востока вновь занял Иоанн
Каппадокийский. В 542 г. судьба вновь столкнула двух этих людей. Иоанн
Каппадокийский, сосланный в результате опалы, последовавшей в 541 г., в г. Кизик, был
обвинен в убийстве местного епископа. Дело расследовалось специальной комиссией из
пяти сенаторов, в состав которой входил и патрикий Фока. См.: Ех de ins. Р. 172-173. В
445-446 гг. во время очередного гонения на язычников, развернувшегося на этот раз по
инициативе Иоанна Эфесского, Фока вынужден был покончить с собой. См.: Stein E.
Histoire... P. 371.
{193} Василид так же, как и Фока, входил в первую комиссию по изданию "Свода
гражданского права". Принимая участие в составлении Кодекса Юстиниана, в отличие от
Трибониана, подходившего к законодательству творчески (Ноnоre Т. Op. cit. Р. 53) и
потому ограничивавшегося зачастую изложением точки зрения того или иного юриста,
Василид цитировал древних юристов дословно (Ноnоre Т. Op. cit. Р. 236). Занимал в
период составления свода пост префекта Иллирии и именовался бывшим префектом
претория Востока, должность которого, вероятно, исполнял в правление Юстина I. В 531532
гг. находился на посту магистра оффиций. Должность квестора, на которой он
оказался в ходе восстания Ника, исполнял до конца 534 г., уступив ее Трибониану.
Карьеру закончил магистром оффиций, пост которого занимал в 535-539 гг. (Stein E.
Historie... P. 433; Guilland R. Recherches... P. 13). В эпилоге 22-й новеллы Юстиниана
Василид назван магистром оффпций, консулом и патрикием. В качестве магистра
оффиций ему адресована направленная на предотвращение мятежей 84 новелла об
оружии.
Особняк Василида находился неподалеку от храма св. Софии (у ее восточной стороны).
Квартал, в котором был расположен особняк этого сановника, носил его имя - ??
????????? и, по всей
видимости, находился под его полным контролем, а, возможно, и целиком являлся его
собственностью.
Одновременно с Иоанном Каппадокийским и Трибонианом был отстранен от должности
и префект города Евдемон, а на его место назначен брат бывшего эпарха города
Феодора - Трифон. См.:
Chron. Pasch. P. 621.
{194} Пятый день мятежа - 17 января (первый день мятежа - 13 января - Malal. Р.
474).
{195} Oб Ипатии см.выше I. 8. 2, и коммент.
{196} Помпей - второй племянник императора Анастасия I, брат Ипатия. Консул 501 г.,
патрикии. В начале правления Юстиниана был послан с войском против персов, но поход
оказался .безрезультатным. См.: Malal. P. 442.
По свидетельству хронистов, 15 (или 14) января восставшие попытались выдвинуть па
престол брата Ипатия и Помпея - патрикия Прова (Chron. Pasch. P. 622; Theoph. P. 184),
также но отличавшегося никакими особыми талантами. О его миссии к гуннам см выше I.
12. 6, 9. Тот, однако, в страхе бежал из города. По мнению ряда исследователей,
причастность Ипатия, Помпея и Прова к восстанию Пика означала тот несомненный
факт, что династическая оппозиция являлась одной из причин восстания. Наши
возражения см. в ВВ. 1971. Т. 32. С. 30-34.
{197} По свидетельству "Пасхальной хроники", Юстиниан удалил из дворца не только
Ипатия и Помпея, но и других сенаторов (Chron. Pasch. Р. 624).
{200 Поведение Марии вполне вписывалось в тот стереотип идеального женского образа,
который сложился в Византии в IV - VI вв. Кратко, по выразительно он был
сформулирован Григорием Богословом: "Жена сидит дома и любит мужа" (PG. Т. 35. Col.
798). По всей видимости, именно так представлял себе идеальный женский образ и
Прокопий.
{198} Скорее всего, речь идет о сенаторах, изгнанных из дворца. О количестве
причастных к восстанию Ника сенаторов и причинах, побудивших их примкнуть к
народному движению, см. наши статьи в ВВ. 1971. Т. 32. С. 24-30; ВВ. 1972. Т. 33. С. 3032.
{199} Дворец Плакиллианы получил свое название по имени построившей его первой
жены Феодосия Великого Элии Флациллы (Плакиллы). Находится он в западной части
столицы - XI регионе (Janin R. Op. cit. P. 413).
{200} Дворец Елены назывался по имени матери Константина Елены. Расположен был к
западу от форума Аркадия (Janin R. Op. cit. Р. 355).
{201} На первый взгляд, слова Оригена могут показаться отговоркой и даже
предательством. Но то обстоятельство, что Ориген, по всей видимости, входил в число
сенаторов, удаленных Юстинианом из Большого императорского дворца и,
следовательно, был враждебно настроен по отношению к императору, дает возможность
предположить, что он призывал превратить в центры восстания другие дворцы, считая
подобные действия наиболее целесообразными. Так, очевидно, воспринимал это и
Прокопий, который сразу же после речи Оригена весьма пренебрежительно отзывается о
"толпе", привыкшей все делать в спешке, как бы противопоставляя благоразумного
сенатора этой "черни" и Ипатию, которому не терпелось попасть в царскую кафисму (о
ней см. ниже, коммент. 209).
{202} По всей видимости, Ипатий отправился на ипподром по той причине, что именно
здесь, в цирке, осуществлялась сакрализация императорской власти. Ему хотелось быть
"законным" правителем, провозглашенным в том здании, где этого требовали обычаи
того времени. В поведении Ипатия отчетливо проявилась психология византийского
обывателя того времени, его стремление к соблюдению традиций и формальной
обрядности.
{203} Речь Феодоры, по-видимому, является реальным историческим фактом. Прокопий,
вероятно, передал с достаточной долей достоверности не только решимость и отвагу
императрицы, но и неотразимую убедительность ее слов. Вместе с тем речь, несомненно,
была подвергнута литературной обработке. Подробнее см. выше нашу статью
"Прокопий..." С. 439-440.
{204} Слова Прокопия подтверждаются данными "Пасхальной хроники", где содержится
упоминание о том, что часть схолариев и экскувитов отказалась защищать интересы
императора (Chron. Pasch. P. 625). 17 января Юстиниан призвал в столицу подкрепления
из близлежащих городов, но и они не смогли одолеть восставших (Chron. Pasch. P. 622).
Как сообщает Феофан, в распоряжении Юстиниана было всего три тысячи солдат
(Theoph. P. 184).
{205} Мунд - вождь гепидов. Был союзником Теодориха, после его смерти перешел на
службу империи и назначен стратилатом Иллирии (Маlal. Р. 450-451). В 531 г. получил
должность стратилата Востока, хотя, по всей видимости, ее не исполнял (Stein E.
Histoire... Р. 239; Rиbiп В. Das Zetalters... S. 289) Погиб во время войны с готами, пытаясь
отомстить за смерть, своего сына Маврикия (B.G. I. 7, 5). По словам Прокопия, Мунд был
исключительно предан интересам императора и очень сведущ в военном деле (B.G. 1.5,
2).
{206} Речь идет об императорской кафисме, располагавшейся на восточной стороне
ипподрома, примыкавшей к Большому императорскому дворцу. Здесь же находились
места для окружения императора и членов сената. Основная масса зрителей
располагалась на противоположной (западной) стороне ипподрома: прасины по левую
сторону от императора, венеты - по правую (Маlal. Р. 351-352).
{207} Мунд вышел из Большого дворца через расположенные в его западной части ворота
из слоновой кости. Эти ворота находились внизу галереи Дафны, к ним и вела лестница,
по форме напоминавшая улитку. Во времена Юстиниана это был единственный выход из
западной части Большого дворца (Gailland R, Etudes de topographie de Constantinople
byzantine. Berlin; Amsterdam, 1969. Т. 1. Р. 510).
{208} Проникнуть в императорскую кафисму из дворца можно было двумя путями. Вопервых,
по внутренней лестнице, которая вела в триклиний, находившийся
непосредственно за кафисмой ипподрома и отделенный от нее медными дверями. Это
был обычный путь, которым император направлялся в ипподром. Этим путем Велисарий
пользоваться не стал, поскольку, вероятно, опасался, как бы, в случае неудачи, мятежники
сразу не проникли в Большой дворец. Второй путь шел вначале через те же ворота
слоновой кости, через которые вышел из Большого диорца Мунд. Далее он вел через двор
Дафны к нижнему этажу и воротам дворца кафисмы ипподрома. Внутри этого дворца
находилась лестница, по которой можно было подняться на второй этаж и далее через
внутренний вестибюль добраться до императорской кафисмы (Guilland R. Etudes de
topographie... P. 510). На этот путь и возлагал надежды Велисарий, но солдаты,
находившиеся около дворца кафисмы ипподрома, не дали ему проникнуть туда.
{209} О Халке см. выше, коммент. 187.
{210} Велисарий вышел на Августеон, обогнул северную часть ипподрома и проник
внутрь здания через ближайшие ворота в западной части ипподрома - так называемые
ворота Антиоха (Guilland R. Etudes do topographie... P. 511-512).
{211} Ворота Некра также находились на западной стороне ипподрома недалеко от ворот
Аптиоха. Глика связывает название ворот Некра с той ужасной резней, которой
закончилось восстание Ника (Glykas. P. 406). Но, по-видимому, ворота назывались так
еще до Юстиниана и соответствовали воротам, через которые в древнем цирке выносили
убитых.
Велисарий и Мунд проникли на ипподром с той стороны, где находилось больше всего
людей. Это была наиболее ответственная часть общей атаки на восставших, связанных к
тому же с известным риском. Западная часть ипподрома была обращена к городу, а не к
Большому дворцу, и в случае поражения войска оказались бы отрезанными от дворца, им
некуда было бы отступать. В разгроме восстания приняли участие и другие
военачальники: Нарсес, сын Мунда Маврикий, Константиол и др. (Chron. Pasch. Р. 626).
Нарсес ворвался на ипподром с северной стороны, остальные со стороны Большого
дворца (Guilland R. Etudes de topographie... P. 513-515). Действия этих военачальников,
несомненно, носили вспомогательный характер. Прокопий же, как это он обычно и делал,
сосредоточил свое внимание на описании главного удара, к тому же это позволило ему
поставить в центр повествования о разгроме восстания действия основного героя его
"Войн" - полководца Велисария. По всей видимости, именно по этой причине
Прокопий не упомянул о том, что еще до начала действий Велисария евнух Нарсес (см. о
нем выше комм. 128), тайно выйдя из Большого дворца, раздал немало денег
представителям партии венетов (Маlal. Р. 476), после чего среди единой до этого времени
массы восставших вновь начались раздоры. По словам хрониста Иоанна Зонары, воины
напали на скопившихся на ипподроме людей, "уже и восставших друг против друга"
(Zonar. 155). По мнению Данлапа, именно Нарсес сыграл решающую роль в подавлении
восстания (Dunlap A. S. The Office of the Grand Chamberlain in the Later Roman and Byzantine
Empires. N. Y., 1924).
{212} Вораид, брат видного военачальника Германа, известен, главным образом,
благодаря своим столичным владениям - проастию (пригородному имению) на
азиатском берегу Босфора и вилле в Константинополе, расположенной в квартале,
получившем имя Вораида - ?? ???????? (Janin R. Op. cit. P. 304-305; Guilland R. Etudes de
topographie... II. P. 98).
{213} Юст - брат Германа и Вораида.
{214} Иоанн Малала, автор "Пасхальной хроники" и Феофан дают цифру погибших в 35
тысяч (Malal. P. 476; Chron, Pasch. Р. 627; Theoph. P. 185), Иоанн Лид - 50 тысяч (Joan.
Lyd. III. 70).
{215} Внук Ипатия Иоанн через некоторое время оказался женатым на племяннице
Юстиниана Прейекте (B.G. III. 31, 14-15) и таким образом был приближен к трону.
{216} Юстиниан не только вернул подвергнутым опале сенаторам их прежние титулы и
имущество, но и сделал ряд существенных уступок сенаторской аристократии в целом
(Nov. 62).
{217} По всей видимости, Трибониан умер от чумы, свирепствовавшей в
Константинополе в 542 г. См.: Ноnore Т. Ор. cit. О чуме см. ниже: Кн. II, гл. 22, 23.
{218} Т. е. в 541 г. Интрига против Иоанна, о которой повествуется в этой главе, была, по
всей видимости, сплетена зимой 540/541 г. во время его отсутствия в Константинополе,
ибо тогда Иоанн путешествовал по городам Востока. См.: Stein Е. Histoire... Р. 481. Иоанн
пребывал тогда на вершине своего могущества и даже снискал популярность у основной
массы населения империи тем, что он изобрел фискальные мероприятия, направленные
против высших сословий империи. См.: Joan. Lyd. III. 62.
{219} После успешной войны с готами, завершившейся взятием Равенны в мае 540 г.,
Велисарий был отозван в Константинополь. В марте 541 г. он был направлен против
Хосрова, тогда вторгшегося в Лазику. См.: В.Р. II. 14. 8.
{220} Об Антонине см.: Н.а. I. 11-42 etc. и коммент. 4.
{221} Т. е. короля покоренных вандалов Гелимера и короля завоеванного Велисарием
королевства остготов - Витигиса.
{222} Руфинианы - пригородное имение, некогда принадлежавшее префекту претория
Востока 392-395 гг. всесильному временщику Руфину, по имени которого оно и было
названо. Конфискованное после смещения Руфина, оно затем не раз переходило от одного
вельможи к другому, пока не оказалось в VI в. во владения Велисария. См.: Pargoire
J.//BZ. 1899. Bd. 8. S. 429-435; 458-461; 472-474.
{223} В "Тайной истории" (II. 16) Прокопий добавляет, что Антонина не просто
обманула Иоанна и его дочь, но убедила их, что у нее нет против них никакого коварного
замысла, поклявшись при этом множеством клятв из тех, что считаются у христиан
самыми страшными.
{224} Т. е. препозита священной спальни Нарсеса.
{225} Маркелл имел чин комита экскувитов. По свидетельству современников, это был
человек угрюмый, но честный и справедливый. См.: B.G. III. 32. 23.
{226} Город Антиной был построен императором Адрианом (117-138) в честь своего
любимца Антиноя. Город находился на границе Среднего и Нижнего Египта на правом
берегу Нила.
{227} В "Тайной истории" Прокопий рассказывает, как усилиями императрицы Феодоры
четыре года спустя после ссылки Иоанна были найдены два молодых человека, которым
предстояло свидетельствовать против бывшего префекта по делу убийства кизикского
епископа Евсевия. Однако один из них никак на это не решался, и усилия Феодоры
оказались тщетны. См.: Н.а. XXVII. 41-44.
{228} Т. е. в 537 г. См.: Rubin В. Das Zeitalter... S. 322.
{229} Анастасий впоследствии (539 г.) был отправлен послом к Хосрову. См.: В.Р. II. 4.
16, 26; 5. 27; 9, 10,
Книга вторая
{230} В промежутке между первой и второй войной с Ираном Византия при Юстиниане
завоевала королевство вандалов и добилась существенных успехов в войне с остготами,
покорив юг Италии и взяв Рим.
{231} Здесь как причину войны Прокопий выдвигает зависть Хосрова к славе
Юстиниана. В "Тайной истории" он утверждает, что все поводы к войне с персами
подавал сам Юстиниан. См.: Н.а. XVIII. 28. Хосрова, надо полагать, в самом деле
беспокоили успехи византийского оружия, а также оживленная строительная
деятельность, предпринятая Юстинианом на границе с Ираном. Однако скорее всего
Хосров лишь прекрасно воспользовался ситуацией, ибо византийский император,
стремившийся к завоеваниям на Западе, не имел возможности разместить достаточно
войска на Востоке.
{232} Иранская версия также называет поводом к войне спор между арабами, тем не
менее, всю вину, как того и следовало ожидать, возлагает на Аль-Харита (Арефу). См.:
Noldeke-Tabarl. Р. 238-239.
{233} Страта - укрепленная дорога южнее Пальмиры. Она была как торговой, так и
стратегической артерией, являясь частью сирийского лимеса Страты Диоклетианы,
проходившего от Босры (недалеко от Иерусалима) до Евфрата и соединявшего кольцо
крепостей и укреплений.
{234} Стратигий - комит священных щедрот 533-538 гг. Он был сыном того самого
Апиона, который во время войны с Ираном в 503 г, был назначен главным интендантом
византийской армии. См.: Кн. I. 8. 5. Стратигий исполнял ряд важных поручений при
Анастасий и Юстиниане; имел сан патрикия. См. Nov. XXII, CV.
{235} Об Юлиане и его посольстве см. выше кн. I. 20. 9.
{236} В отношении Страты со стороны Стратигия, занимавшегося финансовой и вообще
гражданской деятельностью, и военного мужа Сума отразились различные точки зрения
тех или иных слоев византийского общества на эту пограничную зону. Юстиниан же, по
всей видимости, пытался дипломатическими способами отвратить ненужный ему
военный конфликт с Ираном.
{237} Показательно, что Прокопий не отрицает попыток Юстиниана склонить на свою
сторону Аламундара и гуннов. А в "Тайной истории" он прямо упрекает императора в
подобных действиях. См.: Н.а. XI. 12. Между тем, на наш взгляд, это еще одно
свидетельство дипломатических усилий Юстиниана не допустить войны Византии с
Ираном.
{238} Витигис - король остготов 536-540 гг.
{239} Посольство имело место весной 539 г. Сведения о нем, по всей видимости, были
почерпнуты от одного из послов, который был впоследствии схвачен византийцами в
строго допрошен. См. ниже: II. 14. 12.
{240} Критика в адрес Юстиниана в речи лигурийских послов весьма близка к той, что
содержится в "Тайной истории". См.: Н.а. XI. 1-13; XIV. 1-14; XVIII. 1-30 etc.
{241} Сравнение Юстиниана с Киром и Александром проведено, конечно же, для того,
чтобы сгладить критикуй адрес императора.
{242} О Симеоне и Фарангии см. выше: кн. I. 15. 18, 27-28. Деревни, подаренные
Юстинианом Симеону, находились, видимо, в долине реки Акампсий (Чорох). См.: Адонц
Н. Армения в эпоху Юстиниана. Ереван, 1971. С. 26, 62.
{243} Амазасп был правителем провинции Внутренней Армении, которым он был
назначен после заключения мира в 532 г. См: Адонц Н. Указ. соч. С. 175.
{244} Акакий стал правителем Внутренней Армении до 18 марта 536 г. В 536 г. эта
провинция получила статус проконсульской. Столицей ее был город Юстинианополь
(прежде Вазан или Леонтополь, ныне - Цумина). См.: Адонц Н. Указ. соч. С. 174. Сын
Акакия Адолий оказался впоследствии в Константинополе в должности силенциария,
затем в 542 г. принимал участие в войне с персами. См.: В.Р. II. 21. 2.
{245} Восстание против Акакия имело место около 538 г. Решающую роль в нем сыграли
отпрыски царского рода Аршакидов. Причиной восстания явились притеснения армян со
стороны центральной власти, стремление поставить занимаемые ими области под
жесткий контроль. Немаловажную роль, по всей видимости, сыграли и попытки
приспособить патриархальное хозяйство Армении к денежному, а также вмешательство
Юстиниана в брачное и наследственное право армян, расшатывающее их древние обычаи
и устоявшееся право.
{246} Речь, надо полагать, идет об одном из влиятельных нахарарских родов -
Аспетуни. См.: Адонц Н. Указ. соч. С. 259, 263, 290, 417.
{247} Этот Артаван из рода Аршакидов и совершил убийство Акакия. Тем не менее
впоследствии он оказался на службе в византийской армии и принимал участие в войне с
вандалами и готами. Он обладал большой популярностью в Константинополе, и, когда
овдовела племянница Юстиниана Прейекта (см. ниже: B.V. II. 24. 3; 26. 33), он
вознамерился жениться на ней. Этому, однако, воспрепятствовала императрица Феодора,
поскольку, как выяснилось, у Артавана уже была в Армении жена. См.: B.G. III. 31. 1-14.
В силу этого Артаван оказался втянутым в неудачный заговор против императора. См.:
B.G. III. 31. 15; 32. 1-53.
{248} Васак принадлежал к знатному роду Мамиконидов. См.: Адонц Н. Указ. соч. С. 125.
{249} Посольство имело место в 539 г.
{250} Династия Аршакидов (Аршакуни) была младшей ветвью парфянской династии
Аршакидов. Основана Тиридатом I ( 66-88 гг.).
{251} Речь армянских послов, как и послов Витигиса, пестрит общими местами из
"Тайной истории", что является веским свидетельством в пользу того, что замысел ее был
уже готов в то время, как создавались "Войны". Литературным образцом при написании
речи армян послужили речь Агриппы (Иосиф Флавий. Иудейская война. II. 16) и один из
пассажей "Истории" Тацита (I. 2-11). Метод же "географического обзора" заимствовав,
по-видимому, у Аппиана.
{252} Утверждение власти Велисария над Италией являлось, вероятно, предметом
тайного вожделения Прокопия. См.: Rubin В. Prokopios von Kaisareia. Stuttgart, 1954. Kol.
108.
{253} Ср.: De aed. IV. 3. 21-22.
{254} Имеется в виду Херсонес Фракийский.
{255} Сист и Авидос - расположенные друг против друга города ва берегах
Геллеспонта.
{256} Событие имело место в 540 г.
{257} См. выше: кн. I. 26. 8.
{258} Речь Юстиниана представляет собой образчик дипломатического славословия, где
слова расходятся с действительностью.
{259} Тринадцатый год закончился 1 апреля 540 г.
{260} Этим же путем шел Аламундар в 531 г.
{261} В трактате "О постройках" Прокопий сообщает, что Киркесий, основанный еще
Диоклетианом и представлявший собой и без того ненадежное укрепление, ко времени
Юстиниана пришел в совершенный упадок. Юстиниан восстановил и перестроил прежнее
укрепление и вдобавок возвел еще одну стену со стороны Евфрата. См.: De aed. II. 6. 1-8.
{262} Речь идет о Септимии Оденате, правителе Пальмиры ок. 261 - ок. 267 г. В 262 г.
он одержал важную победу над персами, после того как те в 260 г. разгромили легионы
императора Валериана, самого его захватили в плен и заняли большую часть Римской
Сирии. Оденат, побив персов, гнал их до самого Ктесифона. В благодарность римляне
провозгласили его императором всего Востока и принцепсом Пальмиры. Кроме того,
Оденат был объявлен командующим всеми римскими легионами в Азии. Таким образом
Оденат получил волную власть над Сирией, Аравией и даже Арменией. Пальмира стала
первым городом в Азии, столицей Ближнего Востока. В 266 г. Оденат одержал еще одну
победу над персами. Вскоре, однако, по наущению Рима, опасавшегося его слишком
возросшего влияния, принципс Пальмиры был убит в Эмесе в 266 или 267 г.
Септимия Зиновия (Зубайдат), о которой Прокопий говорит лишь как о жене Одената,
оказалась не только красивой, но умной и энергичной женщиной. После смерти Одената
она взяла власть в Пальмире в свои руки. Армия Пальмиры встала на ее сторону, а
римские гарнизоны бежали ва сирийских городов. Три года пальмирцы боролись с
мощной армией Рима, наконец, в 272 г. армия Зиновии потерпела решительное
поражение под Эмесой, где шесть лет назад был убит муж царицы. Саму Зиновию,
закованную в золотые цепи, правели во время триумфа перед колесницей императора.
Свою жизнь поверженная царица завершила в Риме, будучи уже матроной. Согласно
одному позднему источнику, она вышла замуж за некоего римского сенатора. См.: PLRE.
I. Р. 638-639; 990-991.
{263} Сурон (Сура). В трактате "О постройках" Прокопий следующим образом пишет об
этом городе: "За Зиновией расположен город Сурон, лежащий на берегу Евфрата;
укрепления его пребывали в таком заброшенном и полуразрушенном состоянии; что при
нападении Хосрова он оказался не в состоянии сопротивляться даже в течение получаса,
но тотчас же сдался персам". См. De aed. II. 9. 1.
{264} Буквально: чистые хлеба.
{265} Сергий, принадлежавший некогда к преторианской гвардии, стад христианским
мучеником и принял смерть в этих местах в период правления Максимина Дай (305-313).
Прежнее назвал вне Сергиополя - Ресафа.
{266} Т. е. от Средиземного моря до Евфрата.
{267} Вуза находился в Иераполе, где проходила тыловая линия укреплений на Востоке.
{268} ??? ?????? ?????. Переводим это место буквально, так как, по, всей видимости,
здесь, как и в других местах этой книги (например, в описаниях действий Вузы), звучит
неприкрытый сарказм. В данном случае он заключается в том, что шума было много, а
войска фактически нет.
{269} ??? ????? ?... Невзирая на то, что это слово означает именно "двоюродный брат",
X. Девинг и О. Фей переводят его, следуя традиции, как "племянник". См.: H.W.I. Р. 309;
W. III. P. 241. См., однако, убедительные доказательства X. Калленберга: Kallenberg В.
Germanus Justinians Vetter, nicht Neffe // Berliner Philologischen Wochenschrift. 1915. Bd. 35. S.
991-992; Ср.: Stein E. Histoire du Bas-Empire. Paris; Bruxelles; Amsterdam, 1949. Т. 2. Р. 222.
N. 3.
{270} Об укреплениях Антиохии см.: De aed. II. 10. 1-12.
{271} Г. Дауни отождествляет Орокосиаду с южной частью горы Сильпий,
возвышавшейся у Антиохии. См.: Downey G. A History of Antioch in Syria: from Seleucus to
the Arab conquest. Princeton. 1961. P. 549. N 196.
{272} Рассказ Прокопия, вероятно, основан на отчёте самого Германа. Хронист же
Иоанн Малала, выходец из Антиохии, сообщает, что Герман вместо того, чтобы
готовиться к защите города, скупал у его жителей серебро по две или три номисмы за
либру (Маlal, Р. 480) при нормальной стоимости либры серебра в 12 номисм. См.: Downey
G. The Persian Campaign in Syria in A. D. 540 //Speculum. 1953. Vol. 28. P. 346. Впрочем, ряд
исследователей считает, что Герман скупал серебро для казны, в частности и для того,
чтобы отдавать его персам, предпочитавшим брать выкуп с городов серебром. См.: Stein
E. Op. cit. Р. 489, 426. N 1; Rubin B. Das Zeitalter... S. 509; Аnm. 1027.
{273} Вероя (Бероя) - современный Халеб (Алеппо). Старинный восточный город
Халаб, столица древнего государства Яхмада, располагавшегося на территории Сирии.
Город находился между Антиохией и Иераполем.
{274} Епископ Верой Мегас, вероятно, оказался здесь не случайно, поскольку Антиохия
как главный город Востока являлась и главной штаб-квартирой восточных войск. Мегас и
явился туда, видимо, для того, чтобы просить помощи и совета перед лицом нависшей над
его родным городом опасности.
{275} Прокопий называет Хосрова невеждой, а между тем этот государь имел склонность
к наукам, особенно к медицине, и даже основал снискавшую себе большую славу
медицинскую академию. Кроме того, он покровительствовал литературе и истории,
охотно окружал себя греческими законоведами и любил показывать себя знающим
греческий язык и читающим Платона. Едва ли об этом не было известно Прокопию, и все
же в его глазах Хосров был неотесанным жестоким варваром, поскольку, по понятиям
византийского аристократа духа, образование не задело главного в шахе - его души.
Показательно, что и здесь облику Хосрова соответствует образ Юстиниана, одного из
образованнейших людей своего времени, которого Прокопий также порицает за
невежество См.: H. a. XIV. 2-3.
{276} Стены Иераполя были укреплены уже при Юстиниане. До этого, по словам
Прокопия, город был совершенно заброшенным и предоставленным на волю всякому,
желавшему на него напасть. См.: De aed. II. 9.12-13.
{277} Учитывая быстроту, с которой продвигался Мегас, можно почти с уверенностью
заключить, что он был сравнительно молодым и чрезвычайно деятельным человеком, что,
впрочем, являлось характерной чертой многих епископов ранней Византии. Нередко
избираемые из местной аристократии, они играли важную роль как во внутренней жизни
города, так и в его отношениях с имперской властью, а то и с вторгшимся врагом. "Война
с персами" Прокопия не раз позволяет нам убедиться в этом.
{278} Упрек в мелочной скупости характерен для взглядов солдата и политика, не
учитывавшего в данном случае жизненно важных интересов жителей города. См.: Downey
G. Ephraemius, Patriarch of Antioch // Church History. 1938. Vol. 7. P. 364-370.
{279} Этот Иоанн был сыном известного посла Руфина, заключавшего Вечный мир с
персами. См. выше: кн. I. 22. 1-17. В Византии, как мы видим, существовали целые
посольские династии.
{280} Юлиан - одно и то же лицо, что и брат Сума, посол к эфиопам в 526-527 гг.
Тогда, по словам Феофана, он был (????????????, ?. ?. agens in rebus, теперь же более
десяти лет спустя он имел чин a secretis, т. е. принадлежал к высшему разряду
императорских секретарей. О должности a secretis, учрежденной лишь в VI в. и
пришедшей на смену посту референдариев, см.: Kazhdan A. Asekretis // Oxford Dictionary of
Byzantium/Ed. A. Kazhdan. Oxford, 1991. Vol. 1. P. 204.
{281} Послы, по всей видимости, имели указание от императора Юстиниана
приостановить спонтанный выкуп, осуществляемый отдельными городами, что наносило
немалый ущерб казне и существовавшей дипломатической практике. Кроме того, им, надо
полагать, было известно, что на помощь Антиохии направляются войска с южной
границы. Эти войска прибыли перед самым появлением персов у Антиохии и, учитывая
время и расстояние, которое им пришлось покрыть, исследователи считают, что приказ
двинуться к столице Востока им был дан либо в тот же самый момент, когда из
Константинополя отправлялись послы, либо чуть позже. См.: Downey G. The Persian
Campaign... P. 345.
{282} Ефремий из Амиды, прежде чем стать патриархом Антиохии (527-545), дважды
исполнял должность комита Востока (522/523 и 526). По словам церковного историка VI
в. Евагрия, именно по инициативе своего патриарха жители города захотели откупиться
от Хосрова, дабы избежать трагической участи для себя и для Антиохии. См.: Euagr. IV.
25. Такое же впечатление создается и из утверждения Прокопия. Во всяком случае,
Ефремий активно поддерживал этот план, за что против него и было выдвинуто
обвинение, и то ли по необходимости, то ли из предосторожности патриарху пришлось
покинуть город.
{283} Прокопий не говорит о причинах, по которым Герман удалился из Антиохии.
Вполне вероятно, что, не видя возможности защитить город, ибо никакой существенной
военной силы в городе пока не было, а из Константинополя, по его сведениям, подмога
даже и не предвиделась, царственный родич попросту дезертиром вал из города.
{284} Жест Хосрова, помиловавшего жителей Верои по просьбе епископа Мегаса,
свидетельствует об огромном влиянии священнослужителей, преодолевавшем пределы
государств и религий.
{285} Выше (В. Р. II. 6. 22-23) историк упомянул, что Павел вырос в Антиохии. Повидимому,
именно этим и объясняется особая ненависть, испытываемая к нему жителями
города, не желавшими прощать ему измены.
{286} Эти юноши (см. также ниже: § 17) и есть те самые стасиоты, о которых Прокопий
рассказывает в "Тайной истории" (VII. 1.сл.).
{287} С горы персы во главе с Шапуром I взяли Антиохию и в середине III в. См.: Downey
G. A History... P. 255-257. Но тогда город был взят в результате предательства. Ср.: Amm.
Marc. XXIII. 5. 3.
{288} Дафна - одно из красивейших предместий Антиохии, известное своей прекрасной
рощей, источниками, театром, храмом Аполлону, стадионом и другими великолепными
постройками.
{289} Насыщенное и живое изложение Прокопием осады персами Антиохии создает
впечатление рассказа очевидца. Однако историк, находившийся тогда при Велисарии
(скорее всего еще в Италии), не был в эти трагические дни в городе на Оронте. Но,
конечно, он бывал в Антиохии не раз и прекрасно знал топографию города. Поэтому,
пользуясь официальными докладами и устными свидетельствами, он легко смог
реконструировать детали осады, а дар писателя помог создать ему истинный историколитературный
шедевр.
{290} О Завергане см. выше: В. Р. I. 23. 25-26.
{291} Ср. высказывания о Юстиниане в "Тайной истории" (VIII. 24-25; XXVII. 1-2 etc.).
{292} Речь идет о Великой церкви - октогональном здании, отличавшемся
необычайными размерами и красотой. Ее постройка начата была Константином I и
завершена при его сыне - Констанции II. Храм являлся главным памятником
христианской Антиохии. По словам Евагрия, церковь была особенным образом украшена
патриархом Ефремием в надежде на то, что персы, взяв сокровища, пощадят самое здание.
См.: Euagr. IV. 25.
{293} Кератий - южный еврейский квартал Антиохии. Часть города между Кератием и
другими кварталами пострадала в результате землетрясений 526 и 528 гг. и поэтому
обезлюдела. См.: Downey G. A. History... P. 544 and N. 179.
{294} Храм находился примерно в трех километрах от города, но неизвестно точно, в
каком именно месте. К храму примыкали постройки, в которых останавливались
приезжие посетители. Однажды здесь даже проходил небольшой поместный собор. См.:
Downey G. A History... P. 544-549 and N. 180.
{295} Речь послов, по-видимому, является образчиком посольских речей, отнюдь не
соответствующих действительности, но насыщенных высокопарными фразами,
содержащими бессмысленные угрозы и обвинения.
{296} Ср. выше В. Р. II. 1. 13-15. Прокопий еще раз возвращается к этой теме, что лишний
раз свидетельствует о том, что он разделял эти обвинения в адрес Юстиниана.
{297} Ср.: Н. а. XI. 5-7.
{298} Жертва Солнцу и купание в море - это символическое религиозное празднование
иранским шахом прибытия к Средиземному морю. Хосров совершил жертву в качестве
главного священнослужителя культа Ахурамазды.
{299} Наряду с Антиохией, Селевкией и Лаодикеей, Апамея входила в число четырех
"сестер-городов", построенных Селевкидами См.: Downey G. A History... P. 54. Им
отводилась важная роль в обеспечении господства греков и македонян над завоеванной
территорией.
{300} Жертва нимфам в предместье Антиохии Дафне имела большое значение как
демонстрация религиозной терпимости Хосрова в противовес нетерпимости Юстиниана,
закрывшего языческую школу в Афинах в 529 г. Языческие философы этой школы нашли
приют при дворе персидского шаха, привнося знание классической культуры в Иран.
{301} Квартал Тритон, по мнению Г. Дауни, также находился в Дафне. В Антиохии было
всего три храма, посвященных Архангелу Михаилу, два из них располагались в Дафне.
См.: Downey G. A History... P. 545, 563; Rubin В. Prokopios... Kol. 114.
{302} См. ниже: II. 13. 16-29.
{303} См. ниже: В. Р. II. 21. 30-32.
{304} Имеется в виду, что Юстиниан покровительствовал факции венетов (голубых). См.:
Н. а. VII. 1. О факциях ипподрома см. также: Книга 1.24.2. и коммент.
{305} Халкида находилась примерно в 15 километрах к западу от Верои. Была укреплена
Юстинианом уже после этого похода Хосрова. См.: De aed. II.ll.l.
{306} Варвалис - крепость на берегу Евфрата, расположенная примерно на той же
параллели, что и Халкида. (Местечко Овваны находилось в километре от нее).
Следовательно, до этого места Хосров двигался прямо на восток; затем, как явствует из
изложения Прокопия, его маршрут лег на север, к городу Эдессе.
{307} Топарх - буквально: глава (архонт) местности.
{308} Далее следует экскурс об Авгаре, написанный, по всей видимости, на основе
существовавшей в Эдессе легенде. Как показали современные исследования, Авгар
легенды - это Авгар IX Бар Ма'ну, правивший в Эдессе в 179-214. В сказании, однако,
Авгар IX отождествлен с Авгаром V Укомой (4-7 и 13-19 гг. н. э.). См.: Rubin В.
Prokopios... Kol. 115-116.
{309} Римский император Октавиан Август (48 г. до н. э. - 14 г. н. э.). Реальный Авгар,
однако, посетил в Риме не Августа, а Септимия Севера, что имело место в 202 г.
{310} Эта часть экскурса (§ 8-19) представляет собой литературную обработку
Прокопием местной устной традиции. Следующая его часть (§ 20-25) находится в
зависимости от "Церковной истории" Евсевия Кесарийского (1.13) или общего с ней
источника. Смысл легенды об Авгаре - совместить по времени Авгара IX - первого
христианского правителя Эдессы - с первым римским императором Октавианом
Августом, открывшим в истории Рима новую эру, и основателем новой религии Иисусом
Христом и таким образом поднять авторитет Эдесского царства и его церкви.
Легенда об Авгаре известна была и Иешу Стилиту, который утверждал, что благодаря
"вере царя и справедливости его обитателей древних времен, этот город был достоин
подучить благословение Господне" (Ch. 36).
{311} В самом деле Евсевий, например, не упоминает об этой приписке к письму.
Вместе с тем, легенда об этой приписке возникла еще до того, как создавал свое
сочинение Прокопий. Во всяком случае, о "нерасторжимом слове Христа" было известно
уже Иешу Стилиту. См.: Josh. Styl. Ch. 58.
{312} Прокопий, по всей видимости, собственными глазами видел эту надпись на
городских воротах.
{313} Сын Авгара IX - Авгар X. См.: RE. Bd. I. Col. 95.
{314} Пропуск, имеющийся в данном параграфе, содержал, по мнению И. Хаури, пассаж
о разливе реки Скирт. Намек на это содержится в трактате "О постройках", где
одновременно рассказывается и о восстановительных работах в городе по ликвидации
последствий этого страшного бедствия. См.: De aed. II. 7. 2-9; Haury J. Prokopiana.
Augsburg. 1981, S. 18 f.
{315} Ср. сходный рассказ Иешу Стилита, повествующий о безуспешной попытке Кавада
взять в 503 г. "хранимую Богом" Эдессу. См.: Josh. Styl. Ch. 58-63. Ср. также: В. Р. II. 26.
{316} Вуза, возможно, действовал в соответствии с указаниями Юстиниана, который был
против того, чтобы "богатство римлян переправлялось варварам". См.: Н. а. XII. 9.
{317} Карры - небольшой городок к юго-востоку от Эдессы, совр. Харран.
{318} Имеется в виду язычество. Отказ Хосрова от выкупа у сторонников язычества
находится в том же ряду его поступков, что и жертвоприношение нимфам. Возможно, эти
поступки имели целью подогреть внутреннюю оппозицию в Византии и таким образом
осложнить ситуацию в империи. Источником сведений об этом событии, видимо,
послужили донесения приверженцев христианства, не исключено, что и лиц духовного
звания.
{319} Рассказ о Каваде в действительности относится к событиям, описанным в I книге
(гл. 7-9). Однако для оживления повествования Прокопий вставил его в эту главу.
{320} Мартин - полководец, принимавший участие в войнах в Африке и Италии. Тотчас
же после возвращения из Италии был направлен на Восток. В 543 г. после опалы
Велисария получил пост магистра милитум Востока. См.: Н. а. IV. 13.
Мартин, по всей видимости, оказался в Даре (так же, как в Вуза в Эдессе - см. 13.6) не
случайно. Византийцам был ясен маршрут Хосрова и, не дав ему овладеть Дарой, они тем
самым не позволили ему отклониться к северу.
{321} О постройке города Антиохии Хосрова, в обиходном языке Румаган (город греков)
или Сад Хосрова, сообщают и многие другие источники. См., например, Noldeke-Tabari.
P. 165 f.; Joan. Lyd. III. 54; Mich. Syr. IX. 24 etc. Город был построен по образцу Антиохии с
использованием мрамора и мозаик, доставленных из Сирии. Руины его сохранились и по
сей день. См.: Christ ensen A. L'Iran... P. 386-387. Насильственное переселение
византийцев, вероятно, служило экономическим целям и культурному развитию Ирана,
который испытывал нужду в разного рода ремесленниках, мастерах и художниках.
Примером для переселения антиохийцев послужил угон шахом Кавадом жителей в 503 г
См: Josh. Styl. Ch. 58.
{322} Имеется в виду землетрясение в мае 526 г. Землетрясения были одним из частых и
страшных бичей Византии. Сообщение Прокопия об антиохийском землетрясении 526 г.,
так же как и упоминание об урагане в Дафне в эпоху Анастасия, свидетельствует о
хорошем знании Прокопием событий в Антиохии.
{323} Отзыв Велисария из Италии был, по всей видимости, вызван не столько военной
обстановкой на Востоке, сколько недоверием Юстиниана к своему полководцу, которого,
по слухам, даже обвиняли в попытке учинить тиранию. Ср.: В. Р. II. 3.52.
{324} Валериан - видный полководец, участвовал в войне с готами. С 541 г. - магистр
милитум Армении.
{325} Король готов Витигис после доставки в Константинополь и унижений, выпавших
на долю плененного короля, получил сан патрикия и поместье на Востоке, мирно
скончавшись в 542 г. См.: Stein Е. Ор. cit. P. 368.
{326} Иоанн по прозвищу Троглита - дукс Месопотамии, один из лучших воинов эпохи
Юстиниана; принимал участие в борьбе с маврусиями и был воспет поэтом Кориппом.
См.: В. V. II. 17.6, 16; 28, 45. Coripp. I. 110-124.
{327} О Лазике см. выше: коммент. 90 к кн. I.
{328} К знакам власти, которые получил, например, в 522 г. царь лазов Цафий,
принадлежали: белая хламида (плащ) с изображением императора Юстина, белый
шелковый хитон и диадема. См.: Theoph. Р. 168-169. Ср.: В. V. 1.25.7.
{329} См. выше: В. Р. I. 12.4-12.
{330} О Петре см. также: I. 12.9-14. Возможно, именно этот Петр донёс на Велисария, о
чем сообщает Прокопий в "Тайной истории" (IV. 4).
{331} Ср. характеристику приближенных Юстиниана, данную Прокопием в "Тайной
истории" (XXI. 20-25).
{332} Пeтру исследователи обычно отождествляют с современным Цихисдзири. См.:
Леквинадзе В. А. О постройках Юстиниана в Западной Грузии // ВВ, 1973. Т. 34. С. 174. В
последнее время, однако, Г. К. Григолия выступил с критикой этой точки зрения и
предложил локализовать крепость Петру на территории современной Турции, возле порта
Хопы. См.: Григолия F. К. Вопросы локализации городских центров (Петра) древней
Колхиды // Сборник исторической географии Грузии. Тбилиси, 1989. Т. 7. С. 81. Но
поскольку Прокопий в "Войне с готами" сообщает, что Петра находилась на расстоянии
одного дня пути (ок. 37 км) к северу от Апсара, расположенного у устья Акампсия, и
южнее реки Фасис (Риони) (См.: В. G. IV, 2.21,29), предложенная Г. К. Григолия
локализация Петры, с нашей точки зрения, не может быть принята. Ср.: Seibt W.
Westgeorgien (Egrisi, Lazica) in fruhchristlicher Zeit // Die Schwarzmeerkuste in der Spatantike
und im Mittelalter. Wien, 1992. S. 142-143 und Anm. 29. Об ошибочном отождествлении
Прокопием в "Войне с персами" Фасиса с Акампсием, на чем, собственно, и строится
гипотеза Г. К. Григолия, см. выше: коммент. 126 к 1-й книге "Войны с персами".
{333} О монополиях в Византии. Ср.: С. J. IV.61.11; Н. а. XX. 2,4,5; XXV. 8-10; XXVI. 36.
{334} Имеется в виду 522 г., когда лазы приняли христианство.
{335} В этом параграфе по существу указана основная причина борьбы за Лазику -
стремление Ирана получить выход к Черному морю с тем, чтобы обрести возможность
вторгаться во внутренние пределы Византийской империи. Ср.: Agath. II. 18.
{336} Приводя эту речь Велисария, Прокопий, по-видимому, стремится оправдать
полководца за тяжкие поражения в будущем, возлагая ответственность за них на всех
остальных военачальников. Впрочем, речь отражала реальное положение стратига,
который больше не был самодержавным полководцем (????????? ??????????), ? ???ь
первым среди равных. Показательно в этом смысле его обращение к другим
военачальникам - ???????????. Речь пестрит извинениями Велисария и, вполне
возможно, именно поэтому она была исторически достоверна. Военные приготовления
византийцев шли параллельно с подготовкой к войне персов. Этот параллелизм
подчеркивается утаиванием персами своих приготовлений (§ 5) и описанием совещания в
Даре. Последнее имело также цель подчеркнуть недостаток военных сил и таким образом
лишний раз оправдать Велисария.
{337} События имели место в 541 г.
{338} См. выше: коммент. 103.
{110 Пeтра - по-гречески означает "скала".
{339} Рассказ об осаде Петры Хосровом, как и многие другие описания Прокопия,
производит впечатление рассказа очевидца. В действительности же историк в это время в
Петре не был и писал скорее всего на основе официальных донесений.
{340} Сисавранон находился к востоку от Нисибиса на расстоянии 20 км от нее.
Идентичен с Sarbane Певтингеровых таблиц.
{341} Этот Иоанн также участвовал в доносе на Велисария. См.: Н. а. IV. 4.
{342} О взятии крепости Сисавранон упоминается и в "Тайной истории". См.: Н. а. II. 18.
{343} Ср.: Н. а. II. 23.
{344} Согласно "Тайной истории" Велисарий отступил назад по личным мотивам,
упустив таким образом благоприятную возможность перейти Тигр со всем войском и
дойти до самого Ктесифона, ибо Хосров со всем войском находился тогда в Лазике. См:
Н. а. II. 15-25.
{345} Велисарий был отозван в Константинополь в результате интриги императрицы
Феодоры, опасавшейся за судьбу своей наперсницы Антонины, которой Велисарий
намеревался воздать полной мерой за ее прелюбодеяния. См.: Н. а. III. 4.
{346} Персидское войско переправилось через Евфрат весной 542 г., вероятнее всего, под
Варвалисом или Зевгмой. Ср.: Rubin В. Das Zeitalter Justinians. В.. 1961. Bd. 1. S. 514. В
походе с Хосровом принимал участие и Аль-Мундир.
{347} См. выше: II. 5.29-32.
{348} В этих словах явно сквозит критика в адрес Юстиниана.
{349} О Коммагене, получившей название Евфратисаи, см. выше: R Р.1.17.2,23.
{350} Тщательно налаженная государственная почтовая служба в Византии досталась ей
в наследство от Рима. Римляне же позаимствовали ее у диадохов. Почта служила почти
исключительно государственным целям: транспортировке людей, товаров и посланий" В
"Тайной истории" Прокопий едко высказывается о пренебрежении ею Юстинианом. См.:
Н. а. XXX. 1.
{351} О Юсте см. выше: В. Р. I.24. 53.
{352} Саркастическое замечание Прокопия о попрятавшихся в крепостях
военачальниках, так же как и их переписка с Велисарием, создает контрастный фон для
образа мыслей и поведения Велисария в будущем.
{353} Об Адолии, сыне проконсула Внутренней Армении Акакия, см. выше: В. Р. II. 3.10.
Впоследствии он оказался в Константинополе.
{354} Кесарь - Цезарь. Подобная титулатура императоров восходит ко времени римскопарфянских
отношений, когда Римом правил сначала Гай Юлий Цезарь, а затем его
преемники, также носившие уже как титул имя Цезаря.
{355} Живее, наглядное описание хитрых маневров Велисария Прокопий, по всей
вероятности, дал как очевидец.
{356} Невозможно, тем не менее, с достаточной долей уверенности решить, побудили ли
Хосрова отступить из Византии высказанные ему соображения Авандана или
свирепствовавшая в Палестине, куда он направлялся, чума.
{357} Детальное описание Прокопием техники персов в наведении моста
свидетельствует и о его любознательности, и о специальных познаниях историка в
военном деле. Это была важная часть его образования, приобретенного, правда, уже в
ходе его активной деятельности в качестве секретаря Велисария.
{358} Ср.: Н. а. XII. 6. Этого Иоанна, как сообщается в "Тайной истории", хотела
выкупить затем его бабка, но Юстиниан этого не позволил. См.: Н. а. XII. 8-9. Иоанн был
сыном того Василия, которого в 503 г. Ареовинд отдал заложником персам и который был
возвращен Келеру в 504 или 505 г. См.: Josh. Styl. Ch. 80; Theoph. A. M. 5998.
{359} В "Тайной истории" Прокопий возлагает на Велисария вину за то, что он не оказал
никакого сопротивления Хосрову, когда тот брал "многолюдный город Каллиник". См. Н.
а. III. 31.
{360} Прокопий весьма скупо сообщает о возвращении армян под византийское
покровительство. Отпадение армян в самом деле носило временный характер и не
привело к пересмотру границ. Более того, романизация Внутренней Армении при
Юстиниане продолжалась. См.: Адонц Н. Указ. .соч. С. 157 и след.
{361} Из "Тайной истории" мы узнаем, что причиной отзыва Велисария явились доносы
Петра и Иоанна Обжоры (Фаги). Велисарий был тогда отстранен от своего поста, а его
знаменитая дружина числом в семь тысяч человек пошла, что называется, с молотка. См.:
Н. а. IV. 1 сл. Его огромная свита, видимо, не давала царственной чете покоя и раньше,
ибо 9 марта 542 г. новеллой 116 предусматривался роспуск личных дружин.
{362} Речь идет о бубонной чуме. Эпидемия ее возникла в Абиссинии и Египте осенью
541 г., в середине мая 542 г. она достигла Константинополя, а в 543 г. она уже
свирепствовала в Восточной Европе, Африке, Испании и Галлии, закончившись лишь в
544 г. Экскурс о чуме (гл. 22 и 23) написан Прокопием как очевидцем (см. ниже: В. Р. II.
22.10). При всем том, что историк в качестве образца использует описание афинской
чумы Фукидидом (11.47-54), влияние его проявилось лишь в особенностях формулировок,
выражений, оборотов - словом, касается лишь литературной манеры изложения, ничуть
не уменьшая достоверности его Насыщенного любопытными подробностями, мастерскж
выполненного рассказа - одного из его многочисленных прекрасных эссе. О чуме,
наряду с Прокопием, содержатся сведения и у Иоанна Малалы (Р. 481-482), Евагрия (IV.
29), Феофана (Р. 222), Псевдо-Захарии (X. 9) и других авторов.
По мнению И. Хауры, экскурс о чуме в "Войне с персами", так же как в другие экскурсы
невоенного характера, добавлялись Прокопием к тексту произведения лишь после
создания им "Тайной истории", ибо, как полагает исследователь, здесь содержатся
намеки на этот памфлет. См.: Haury J. Prokop Verweist auf seine Anekdota //BZ. 1936. Bd.
36. S. 1-4. Возражения см.: Rubin В. Prokopios... Kol. 123.
{363} В "Тайной истории" Прокопий приписывает вину за все несчастья, постигшие
империю, Антихристу Юстиниану. См.1 Н. а. XVIII. 36-45.
{364} Сики - городской квартал Константинополя, расположенный на другом берегу
Золотого Рога.
{365} В то время как Фукидид сожалеет о распущенности нравов, вызванной эпидемией
(II. 53-54), Прокопий, видимо, уже не без влияния христианства, сообщает о целебном
воздействии чумы на нравственность ожидавших смерти людей.
{366} Прокопий имеет в виду верхнюю накидку - плащ.
{367} Ср.: Н. а. IV. 1.
{368} ??????????? идентичен с Aдхарбaигaн арабского историка Табари. См.: NoldekeTabari.
P. 363. От этого слова возникло и название Азербайджан.
{369} Имеется в виду храм на севере Ирана в Гапзаке (Шизе) в Азербайджане. Этот храм
был посвящен одному из трех великих огней, которым поклонялись в Иране, - шахскому
огню - Адхур Гушнасп. См.: Christensen A. L'Iran... P. 186.
{370} Т. е. адвокатами. Слово "ритор" имело в VI в. значение "адвокат". См.: Н. а. XX.
17.
{371} Константиниан сначала имел пост вакантного (заштатного) магистра милитум,
затем получил командование войсками на Востоке.
{372} Имеется в виду Двин в современной Армении.
{373} О Валериане см. выше: В. Р. II. 14.8. Тогда он являлся магистром милитум
Армении.
{374} Имеется в виду восстание против Хосрова его сына Ано-шахзада, которого шах
затем ослепил, хотя и оставил в живых. См.: Christensen А. L'Iran... Р. 383; Stein Е. Ор. cit.
P. 510.
{375} О Нарсесе см. выше: В. Р. 1.15.31; 25.24,27.
{376} Ильдигер - зять Антонины, полководец, принимавший участие в войне с
вандалами, готами и персами. См., например: В. V. II. 8. 24, 15. 49 etc.
{377} Феоктист - командующий войсками в Ливане. См. выше: В. Р. II. 8. 12,17; 16. 17
etc.
{378} Кифаризон расположен к юго-западу от Феодосиополя в северо-востоку от
Мелитины, ближе к последней.
{379} Об Исаке см. выше: В. Р. I. 15.32.
{380} Хорзианена расположена между Феодосиополем и Кифаризоном.
{381} Пераний - сын Гургена, царь ивиров (грузинов). См. выше: B. P. 1.1б. 11.
{382} О полководце Иоанне, сыне Никиты, см. выше; В. Р. I. 13. 21.
{383} Доментиол - племянник Вузы.
{384} Фисон (совр. Фис) расположен в 60 км к югу от Кифаризона. Таким образом
византийские войска заняли линию протяженностью примерно в 200 км от Феодосиополя
до Мартирополя с центром в Кифаризоне. Эта диспозиция войск, возглавляемых
Валерианом и Мартином, которых еще в качестве молодых военачальников Прокопий
знавал по Италии, отнюдь не казалась историку ненадежной, ибо в ней четко был
выражен центр и два фланга. Насколько явствует из § 19, она обеспечивала достаточно
быстрое соединение войск, которое произошло к северу от озера Ван. От северного
подножья Арарата войска двинулись к Дувию. Все же Юст, находившийся со своими
воинами на южном фланге, не успел соединиться с остальными войсками.
{385} Слово ????????? означает "касающийся до всего вообще, общий, все
объясняющий".
{386} Деревня Англон была расположена у северного отрога Арарата.
{387} Это важное место в данной главе "Войны с персами" подчеркивает, что не
отсутствие мудрой стратегии или нехватка сил, а недисциплинированность воинов и
отсутствие согласия между военачальниками явились причиной будущего поражения
византийцев. По существу, это - критика императора Юстиниана, не позаботившегося о
едином командующем войсками Востока.
{388} Вторжение Юста и Перания имело место к югу от озера Ван.
{389} Как уже упоминалось, легендой об Авгаре судьба древнейшего города Востока -
Эдессы - тесно связывалась с личностью Христа.
{390} ????????? - ????с. Ср.: Isocr. XIV. 31; Herod. VIII. 4. 23.
{391} Имеется в виду слово aggestum, означающее "насыпь", "курган".
{392} Речь Стефана, несмотря на наличие в ней общих мест, кажется, вполне достоверна.
{393} Хосров имел в виду то, что Петр был родом из Персоармении, а Пераний, сын
Гургена, из подвластной ему Ивирии (Грузии).
{394} Намек на Велисария - несомненная критика в адрес Юстиниана, отстранившего
его от должности и заменившего более молодым и менее опытным Мартином.
{395} Большие ворота Эдессы находились примерно в середине восточной стены города.
{396} О персе Азарете см. выше: В.Р. I. 17. 1; 18. 1, 9, 27 etc.
{397} Соинские ворота, видимо, идентичны Воротам солнечных часов в юго-западной
части города.
{398} Варлайские ворота расположены у северной стены города.
{399} Маркелл - сын сестры Юстиниана Вигилянции и Дулькиссима. Брат будущего
императора Юстина II. См.: PLRE. II. Р. 1315. Stemma 10.
{400} См. выше: II. 24. 3.
{401} Селевкия была действительно основана преемником Александра Македонского -
Селевком I Никатором (Победителем). Город вырос на правом берегу Тигра и стал
столицей эллинистического государства Селевкидов. К Селевкии перешли функции
Вавилона, и она стала главным городом Месопотамии. В III в. до н.э. парфяне разбила
напротив Селевкии военный лагерь, из которого затем выросла столица Парфии -
Ктесифон, ставший преемником Вавилона и Селевкии.
{402} Хосров выступил против заключения длительного мира, по всей видимости,
потому, что, уповая на еще неиссякшие силы, надеялся еще не раз потревожить пределы
Византии.
{403} Примеры Стефана и Трибуна свидетельствуют о том, что византийские врачи
пользовались большим авторитетом у персов. О Трибуне Прокопий сообщает еще в
"Войне с готами", где говорит, что этот врач пользовался большой благосклонностью со
стороны Хосрова, отличавшегося от природы болезненностью. Как-то, после того, как
Трибун избавил его от болезни, Хосров стал предлагать ему любые дары, а тот вместо
сокровищ попросил отпустить пленных византийцев, что шах и исполнил. См.: B.G. IV.
10. 11-16. Трибун известен и по другим источникам. См., например: Zach. XII. 7.
{404} Столкновение имело место в 546 г. О жертвоприношениях людей у арабов в эту
эпоху в источниках упоминается не раз. Под Афродитой имеется в виду почитаемая у
арабов Астарта (Аль-Узза). Война между арабами возникла еще раз несколько лет спустя,
и тогда она закончилась решительной победой Арефы. Аль-Мундир же погиб тогда (в 554
г.) в одном из сражений.
{405} Исдигусна (Йазд-Гушнасп) принадлежал к знатному роду Зикхов, одному из семи
первых родов империи Сасанидов. В течение последующих двух десятилетий ЙаздГушнасп
играл важкную роль в ирано-византийских отношениях и был главным
представителем шаха Хосрова при византийском дворе. См.: Christensen A. L'Iran... P. 105;
Stein E. Op. cit. P. 504 et N l; 510.
{406} См. выше: I. 12. 4 и след.
{407} Ср. выше: II. 15. 27 и коммент. 106.
{408} Еще у античных авторов общим местом для характеристики низкого жизненного
уровня варваров было отсутствие пшеницы и вина. См.: Strab. VII. 304; Юлий Цезарь.
Записки о Галльской войне. II. 15. 4 etc. Несколько раз, помимо этого места, оно
встречается и у Прокопия. См., например: B.V. II. 6. 13; B.G. iI. 15. 16-19.
{409} См. выше: В.Р. II. 19. 22-23.
{410} Особое негодование траты на это посольство, возможно, вызвали у историка
потому, что Велисарию, который вторично отправился в Италию, совершенно не было
отпущено никаких средств. См.: H.a. IV. 39.
{411} Дагисфей, гот по происхождению, сменил в качестве магистра милитум Армении
Валериана, вновь посланного в Италию. См.: B.G. III. 27. 1-3; 12-15. Позднее Дагисфей
проявил себя как воин, достойный всякой похвалы См.: B.G. IV. 31. 4; 32. 21 след. См.
также: En?lin W. // Klio. 1948. Bd. 36. S. 263.
{412} О Мермерое (Мир-Мирое) см. выше: В.Р. I. 15. 2, 7, 9 etc.
{413} Прокопий в данном случае путает реку Воа-Акампсий (Чорох) и реку Фасис
(Риони) (cр. выше: В.Р. I. 15. 21 и коммент.), но в §16 речь действительно идет о Фасисе.
{414} К северу от лазов вдоль Черного моря и до Азовского моря обитали абазги, зихи
(ср.: B.G. IV. 24. 2), сагины и гунны-утригуры; по другую сторону Кавказского хребта -
аланы и гунны-сабиры (савиры).
{415} О борьбе за эти города в 550-551 гг. Прокопий подробно рассказывает в IV книге
"Войны с готами". См. B.G. IV. 13. 15-22.
{416} См. выше: В.Р. II. 15. 10.
{417} Союз с гуннами-сабирами был действительно очень важен, поскольку это был
народ воинственный и хорошо знавший осадное дело. См.: B.G. IV. 2. 27-33; 14. 4-5.
{418} Это очередной выпад против Юстиниана, не обеспечившего союз с сабирами и
аланами.
{419} Несмотря на то что маршрут Мир-Мироя точно Прокопием не обозначен, можно
предположить, что он проходил через области, где находились города Сканда и
Сарапанис, иными словами, там, где ныне пролегла железная дорога Тбилиси - Гори -
Батуми. См.: Rubin В. Das Zeitalter... S. 518. Anm. 1131.
{420} Этот Иоанн являлся сыном комита Армении 526 г. Фомы. См.: Адонц Н. Указ. соч.
С. 178.
{421} Битва в теснинах уподоблена знаменитой битве при Фермопилах. Сражение имело
место возле Сарапаниса, соврем. Шорапани, который отстоит от Батуми на расстоянии
140 км по прямой линии. См.: Rubin B. Das Zeitalter... S. 518. Anm. 1136.
{422} Девять дней - это немного, поскольку местность между Сарапанисом и Батумом
по большей части покрыта чащобами и болотами, а местного проводника у Мир-Мироя не
было.
{423} Здесь Прокопий, по всей видимости, выражает собственную точку зрения, которая
сводится к критике организации военного дела при Юстиниане.
{424} Маршрут шел к Дувию (Двину). См.: Rubin B. Das Zeitalter... S. 518. Anm. 1137.
{425} Рекитанг - полководец в Ливане, принимавший участие также в военных
действиях в Лазике в Иллирии. См.: В.Р. II. 16. 17; 19. 23 etc.
{426} См. выше: В.Р. I. 25.
{427} Феодора умерла от рака 28 июня 548 г.
Война с вандалами
Книга первая
{428} Речь идет об окончательном разделении Римской империи между детьми
императора Феодосия I (379-395) - Аркадием и Гонорием, имевшем место 17 января 395
г. До этого времени империя разделялась неоднократно, и уже Диоклетиан (284-305)
узаконил это явление, учредив двух августов и двух цезарей. Феодосии, который был
первоначально императором восточной части империи, одержав в 394 г. в битве при
Фригидусе победу над узурпатором Евгением, провозглашенным после смерти
Валентиниана II (375-392) императором Западной Римской империи, вновь на короткое
время объединил две части империи в одну.
{429} Имеются в виду основатель Византийской империи Константин I (306-337) и его
сыновья - Константин II (337-340), Констант (337-350) и Констанций II (337-361),
который после смерти Константа, правившего на Западе, стал единоличным
императором.
{430} Т. е. Константинополем. Город был освящен 11 мая 330 г. Этот день стал одним из
важнейших государственных праздников Византии и ежегодно отмечался пышными
процессиями и яркими представлениями на ипподроме.
{431} Речь идет об Атлантическом океане.
{432} Septem - семь. Ныне это город Сеута.
{433} Ширина Гибралтара 14,6 км, что примерно соответствует данным Прокопия.
{434} Имеется в виду Босфор, ширина которого колеблется от 650 до 3350 м.
{435} Прокопий при описании Римской империи, очевидно, использовал карту IV в., ибо,
как видно из § 18, он включает в нее и Британию.
{436} Речь идет об остготах (остроготах), которых историк обычно называет просто
готами и отождествляет с восточногерманскими племенами вообще. В свою очередь,
западных германцев он объединяет под общим именем германцев. См., например: B.G. IV.
20. 2; 5. 5-6 etc. Образцами для историка послужили в данном случае Фукидид (1.3),
Страбон (CLXXXVI. 12) и Тацит (Германия. 3). А Плиний Старший объединял
восточногерманские племена под именем "вандалы". См.: Hist. Nat. IV. 14. 99.
{437} Савроматы, или сарматы, не являлись германским племенем, Здесь Прокопий, как
это нередко с ним бывало, использовал географический принцип, назвав один народ
именем другого, зачастую обитавшего на той же территории задолго до этого. Ср.
название гуннов массагетами (В.Р. I. 21. 13. etc).
{438} Меланхлены - буквально: черноризники. Ср.: Геродот. IV. 20.
{439} Аларих - вождь (король) вестготов (визиготов) (ок. 391-410). Из рода Балтов,
трижды осаждал Рим, взяв его, наконец, в 410 г.
{440} Тавлантии - племя, обитавшее в Западной Иллирии.
{441} Приск Аттал был одним из ведущих членов римского сената. Прокопий называет
его эвпатридом, что значит "благородный по отцу". Вполне возможно, что его отцом
являлся префект города Рима 371-372 гг, Публий Ампелий. Провозглашение Аттала
императором имело место после второй осады Рима - в ноябре 409 г. См.: PLRE. I. Р. 5657;
II. Р. 180-181.
{442} Имеется в виду Флавий Клавдий Константин, возможно, обыкновенный солдат,
провозглашенный императором армией, расположенной в Британии, в 407 г. В 411 г. он
был осажден в Арле, сдался полководцам Гонория и по дороге в Рим был убит. См.: PLRE.
II. Р. 316-317.
{443} Имеется в виду сын Аркадия и племянник Гонория - византийский император
Феодосий II (402-450).
{444} Атаульф - король вестготов 410-415 гг.
{445} См.: B.G. I. 1. 1-31.
{446} Прокопий, видимо, использует здесь предания вандалов. Однако насколько это
явствует из других источников, вандалы никогда у Меотиды не были. Путь их пролегал из
Скандинавии к Балтийскому морю, верхнему Одеру и затем к Паннонии, где в 335 г.
император Константин разрешил им поселиться в качестве федератов.
{447} Аланы - ираноязычные племена сарматского происхождения. Обитали в Нижнем
Поволжье, Южном Приуралье, Подонье, Северном Прикаспии, Предкавказье и южных
районах Северного Причерноморья. Об их местопребывании в Предкавказье Прокопий
упоминает в "Войне с персами". См.: В.Р. II. 29. 15. Часть аланов участвовала в великом
переселении народов, в ходе которого они в IV в. действительно присоединились к
вандалам и в начале V в. вместе с ними двинулись на Запад, прошли через Галлию и
расселились в Испании.
{448} Король Годигискл (Годигизел) предводительствовал вандалами в их походе из
Паннонии к Рейну и погиб в битве с франками у Рейна 31 декабря 406 г. незадолго до
того, как вандалы вторглись в Галлию. См.: Schmidt L. Geschichte der Wandalen. Munchen,
1942. S. 12-16, Утверждение Прокопия о том, что Годигискл перевел вандалов через Рейн
и поселил в Испании, надо полагать, основано на бытовавшей у вандалов устной
традиции, приписывающей одно из наиболее значительных событий их жизни их
великому королю. Действительное переселение вандалов в Испанию произошло в
сентябре - октябре 409 г. при сыне Годигискла - Гундерихе.
{449} О договоре Гонория с вандалами упоминают и западные источники. См.: Hydat.
Chron, XLIX; Orosias. VII. 4. 10; 41. 7 etc. Однако закон о тридцатилетней давности,
видимо, принадлежит не Гонорию, а Валентиниану III, издавшему его в 452 г. См.:
Schmidt L. Op. cit. P. 23.
{450} Флавий Констанций - римский император (8 февраля - 2 сентября 421 г.);
римлянин, родом из Иллирии. Поступил на службу к Феодосию I и участвовал во многих
военных кампаниях. В 416 г. он освободил дочь Феодосия I от второго брака и сестру (по
отцу) Аркадия и Гонория - Галлу Плацидию, которую пленил и сделал своей женой (414
г.) король вестготов Атаульф. В 417 г. Констанций в награду за освобождение Галлы
получил ее в жены. Это случилось как раз в год его второго консульства. В 421 г. он был
провозглашен августом вместе с Гонорием. В том же году Гонорий и Констанций
провозгласили августой Галлу Плацидию, обладавшую этим титулом и властью, которую
он предоставлял, до своей смерти, случившейся 27 ноября 450 г. В римскую историю
Галла Плацидия вошла как одна из самых замечательных и известных женщин. См.: PLRE.
II. Р. 321-322; 888-889.
{451} Речь идет о будущем императоре Валентиниане III (425-455). После ссоры с
императором Гонорием в 423 г. Галла Плацидия отправилась со своим маленьким сыном
в Константинополь.
{452} Здесь Прокопий допускает неточность, ибо Иоанн пробыл императором всего
несколько месяцев. Узнав о смерти Гонория, Галла Плацидия от имени своего сына
предъявила права на императорский престол, которые поддержал Феодосии II.
Валентиниан и Галла в сопровождении значительной армии были отправлены на Запад,
где узурпатор оказался без труда свергнут. См.: PLRE. II. Р. 1138-1139.
{453} Аспар - алан, видный византийский военачальник, magister militum praesentalis
431-471 гг., консул 433 г. Обладал настолько огромной властью, что смог обеспечить в
457 г. императорский трон своей креатуре - Льву. См.: PLRE. II. Р. 164-169.
{454} Ардавурий, сын Аспара, также избрал военную карьеру, был magister militum per
Orientem в 453-466 гг., консулом 447 г. См.: PLBE. II. Р. 135-137.
{455} Флавий Аэций - видный римский военачальник, один из выдающихся
полководцев Галлы Плацидии, патриций, трижды удостоенный консульства (в 432, 437,
466 гг.). Неоднократно одерживал победы над самыми разными варварами и, кроме того,
не раз улаживал конфликты с ними с помощью дипломатического искусства. См.: PLRE.
II. Р. 21-29.
{456} Бонифаций - второй выдающийся полководец Галлы Плацидии, magister militum
432 г., патриций. Соперник Аэция. В 432 г. они как враги встретились в битве при
Римини. Бонифаций одержал победу над Аэцием, но сам был смертельно ранен. См.:
PLRE. II. Р. 237-240.
{457} Гонтарис (Гундерих, Гунтирих) - король вандалов 406-428 гг.
{458} Гизерих (Гейзерих, Гензерих) - король вандалов 428-477 гг.
{459} Событие имело место в 429 г. и сопровождалось жестокими насилиями и
грабежами. Рассказ Прокопия о призвании Бонифацием вандалов в Африку Л. Шмидт
считает чистым вымыслом, возникшим при византийском дворе, где подобным образом
стремились объяснить потерю Африки. См.: Schmidt L. Geshichte der Wandalen. Munchen,
1942. S. 55-57. Напротив, К. Куртуа не склонен рассматривать изложение Прокопия как
плод фантазии. Исследователь ссылается при этом на стремление Бонифация обрести
независимость от императорского двора Рима, что явилось поводом для экспедиции
против него под началом Сигисвулта в 427 г. См.: Courtois С. Les Vandales et l'Afrique. P.,
1955. P. 156-157.
{460} Гиппонерегий, Гиппон Регий или Гиппон - город, в котором в 395-430 гг. был
епископом известный Аврелий Августин.
{461} Римские и византийские войска под началом Аспара прибыли в 432 г. Остальные
источники умалчивают об этой битве. Возможно, как предполагают исследователи, это
была лишь незначительная стычка. См. Courtois С. Op. cit. P. 157-160.
{462} Маркиан - будущий византийский император (450-457). Выходец из солдатской
семьи и сам начинавший как простой солдат, он в течение 15 лет служил при Аспаре и
его сыне Ардавуре. В 450 г. был провозглашен императором В этом деле главную роль
сыграла сестра скончавшегося императора Феодосия II - Пульхерия, которая вышла за
Маркиана замуж. Наиболее значительное событие при Маркиане - Халкидонский собор
(451 г.), закрепивший победу православия. Новелла о Маркиане, рассказанная здесь
Прокопием, возникла значительно позднее происходивших тогда событий и представляла
собой историческую рефлексию на пассивную политику Маркиава по отношению к
вандалам. Показательно, однако, что Прокопий, подчеркивающий бездеятельность
политики Маркиана в североафоиканских делах, находится в согласии с другими, в
частности западными источниками. Ср.: Jord. Rom. 33//MGH. АА. Т. V. Р. 43; Sidon. Apoll.
Canaiaa. VII. 558 // MGH. АА. Т. VIII. Р. 217. Вместе е тем здесь ве обошлось и без
исключений, так как Феодор Чтец сообщает о приготовлениях Маркиана к походу против
вандалов. См.: PG. Т. 36. Col. 169. Источником Прокопия для этих известий, как полагает
И. Хаури, явился Приск Панийский. См.: Prolegomena. P. XIII.
{463} Domesticus по-латыни означает в буквальном смысле слова "принадлежащий к
дому, домашний, собственный". К числу доместиков относились прислуга, челядь, рабы,
личная охрана.
{464} Об этом сообщает и Феофан. См.: Theoph. P. 105. Впрочем, возможно, он в данном
случае лишь повторяет Прокопия, у которого он позаимствовал свой рассказ о войнах,
происходивших в Африке и Италии.
{465} Мир был заключен в феврале 435 г. в г. Гиппон Регии. Согласно нему, вандалы
стали союзниками (федератами) империи. Ежегодная дань, о которой говорит здесь
Прокопий, являлась, видимо, поземельным налогом. См.: Schmidt L. Op. cit. P. 65.
{466} Имеется в виду византийский император Феодосий II. Женой Валентиниана III
была дочь Феодосия - Лициния Евдоксия, а дочерьми - Евдокия и Плацидия.
{467} Максим, который был убит при Феодосии I (388 г.), - это Магн Максим,
провозглашенный августом в 383 г. См.: PLRE I. Р. 588.
{468} Имеется в виду грозный повелитель гуннов Аттила (435/440-453), который в свое
время наводил ужас на всю Европу. Сражение, о котором говорит здесь Прокопий, - это
известная битва на Каталаунских полях (451 г.), в котором Аттила потерпел поражение от
римлян во главе с Аэцием и находившихся с ними в союзе вестготов,
предводительствуемых Теодерихом I (418-451).
{469} Здесь Прокопий допускает ошибку, ибо Аттила умер раньше Аэция, жизнь
которого оборвалась в 454 г. (в самом деле в результате убийства, совершенного по вине
Валентиниана III). См.: PLRE. II. Р. 28. Показательно, однако, что в известном согласии с
Прокопием находится Иоанн Малала, согласно которому Аттила был убит
телохранителем, подкупленным Аэцием. См.: Маlal. P. 359.
{470} Взятие Аквилеи Аттилой произошло в 452 г. Рассказ Прокопия об этом событии
восходит, по всей видимости, к устной былинной традиции гунно-тюркских племен. См.:
Нoтап В. A. magyar hunhagyomany es hunmonda. Budapest, 1925.
{471} Максим, полное имя которого Петроний Максим, убил Валентиниана III 16 марта
455 г. и на следующим день овладел императорским троном. См.: PLRE. II. Р. 751.
{472} Прокопий мотивирует поход Гейзериха в Рим исключительно его корыстолюбием.
В соответствии с этим он подробно рассказывает в этой главе о грабежах вандалов и
тщательно описывает сокровища, которые он сам, несомненно, видел, когда Велисарий
отвоевал их обратно.
{473} Убийство Максима сходным образом описывает Иоанн Антиохийский. См.: Joan.
Ant. Fr. 201 Оба историка, вероятио опирались в данном случае на рассказ Приска
Панийского.
{474} Младшая дочь Валентиниана III Плацидия (Плакидия, как ее звали в
Константинополе) была замужем за одних из наиболее видных римских аристократов
Аницием Олибрием, который в 472 г. с апреля по ноябрь был императором Западной
Римской империи.
{475} Т. е. византийского императора Льва (457-474).
{476} Название ливийцы происходит от слова "либу", которым египтяне обозначали
племена, жившие к западу от Египта. Древнегреческие писатели распространили термин
"ливийцы" на население Северной Африки, охватывающей территорию современного
Алжира, Туниса и Марокко. Прокопий под ливийцами подразумевает романизированное
население, в первую очередь Карфагена и других городов Северной Африки.
{477} Цифра восемьдесят тысяч спорна. Возможно, в данном случае имела место
контаминация более ранних данных с современными Прокопию. См.: Schmidt L. Op. cit. P.
31. Под цифрой восемьдесят тысяч, вероятно, подразумевалось число вооруженных
мужчин.
{478} Экспедиция против вандалов имела место в 468 г. Все источники согласно
свидетельствуют о приготовлениях огромного масштаба. См.: Candidus. Fr. 2; Prisci Fr. 42;
Joan Lyd. III. 43. Замечание Прокопия о щедрости императора, возможно, является
критическим намеком на скупость Юстиниана.
{479} Василиск - брат императрицы Верины и, следовательно, зять императора Льва.
Занимал последовательно ряд важных военных постов. В 468 ( - ? 472) был
главнокомандующим византийской армией.
{480} Анфимий, выходец из служилой константинопольской знати, был римским
императором с 467 по 472 г.
{481} См. выше коммент. 47.
{482} Марцеллиан - один из видных полководцев Запада, патриций 468 г. Он был
одним из тех, кто с большой армией сопровождал нового императора Анфимия в Италию.
См.: PLRE II Р. 708-709.
{483} Ираклий - магистр милитум Фракии 474 г. Во время своего участия в экспедиции
против вандалов имел пост комита по военным делам. См.: PLRE. II. Р. 541-542: Heraclius
4. По своему происхождению Ираклий принадлежал к служилой знати, ибо отец его,
Флор, был комитом Египта и префектом августалом 453 г., соединяя в своих руках
гражданскую и военную власть в Египте в момент возникшего там кризиса на
религиозной почве.
{484} Современное название Меркурия - Кап Бон.
{485} Об измене Василиска говорят и многие другие авторы, в том числе и современник
событий Приск (Fr. 42). В словаре Суда сообщается о двух тысячах либр золота и других
сокровищах, дарованных Василиску Гейзерихом. См.: Suida. Lexicon s.v. ??????????.
{486} Хронист Иоанн Малала рассказал то же самое об уроженце Антиохии Дамонике,
исполнявшем в то время должность магистра милитум (вакантного). См.: Malal. Р. 473.
{487} Имеется в виду Лев II, император 474 г., который умер в возрасте семи лет, а не
нескольких дней, как ошибочно утверждает Прокопий, процарствовав с 18 января по
ноябрь 474 г.
{488} Речь идет о будущем императоре Зиноне (474-475, 476-491) и его жене,
императрице Ариадне.
{489} Майориан был императором Западной Римской империи в 457-481 гг.,
следовательно, правил до Анфимия и Олибрия. Новелла о Майориане заимствована
Прокопием у Приска Панийского. Хотя в этой форме она, видимо, лишена достоверности,
нельзя не учесть тот факт, что все экскурсы у Приска имеют историческую канву. См.:
Benedicty R. Die historische Authentizitat eines Berichtes des Priskos // JoBG. 1964. Bd. 13. S.
If.
{490} Непот правил в 474-475 гг.
{491} Глицерий - римский император 473-474 гг. Как видно из этих данных, порядок
правления императоров Западной Римской империи у Прокопия существенным образом
нарушен.
{492} Т. е. Ромул Августул (475-476 гг.).
{493} Имеются в виду события в Константинополе, имевшие место с января 475 по лето
476 г. Зинон бежал из Константинополя 9 января 475 г.
{494} Армат приходился племянником Василиску и Верине. В то время как Василиск
обладал императорской властью, он был выдвинут на пост главнокомандующего
византийской армией.
{495} Речь идет о мире, заключенном между Византией в период первого правления
Зинона (летом 474 г.) и вандалами, по которому за вандалами закреплялась завоеванная
ими в Северной Африке территория, а римлянам гарантировалась свобода
вероисповедания и выкупа всех римских пленных.
{496} Этот параграф представляет собой один из важных источников для так
называемого завещания Гейзериха. Ср. также: Iord. Get. XXXIII. 169; Victor de Vita II. 1213
etc. В истории вандальского королевства порядок наследования впервые
регламентировался письменным документом. См.: Classen P. Studien zur Entstehung der
germanischen Koningsurkunden auf romischer Grundlage. Gottingen, 1950. S. 56.
{497} Гонорих (Гунерих) стал королем в возрасте 50 лет и правил с 25 января 477 г. по 23
декабря 484 г.
{498} Гензон (Гентон) - младший сын Гейзериха, умер раньше своего отца, т. е. до
января 477 г. См.: PLRE. I. Р. 502-503.
{499} В основе преследования ортодоксов преемниками Гейзериха лежали не только
политические мотивы (их упрекали в связях с Византией и явно подозревали в
предательстве), но и религиозный фанатизм ариан, особенно со стороны их духовенства.
Вместе с тем Прокопий либо не был посвящен во все детали ситуации в вандальском
королевстве этого периода, либо сознательно подчеркнул лишь негативные ее стороны.
Во всяком случае он не сообщает о перемене в религиозной политике Гундамунда
(Гунтамунда) в 486 г. направленной в пользу католиков. См.: Giesecke H. E. Die
Ostgermanen und der Arianismus. Leipzig. 1939. S. 169. Эта перемена в религиозной
политике, видимо, была связана с берберской опасностью. См.: Schmidt L. Op. cit. P. 108 f.;
Courtois С. Op. cit. P. 289-310.
{500} Трасамунд - король вандалов 496-523 гг.
{501} Имеется в виду Теодорих, король остготов с 471 г., основатель остготского
королевства на территории Италии, которым он правил в 493-526 гг.
{502} Событие имело место около 500 г.
{503} В описании похода Трасамунда против маврусиев сказывается влияние Геродота,
однако историческая достоверность рассказа от этого не уменьшается. См.: Schmidt L. Op.
cit. P. 113. К вопросу о берберской тактике ср.: Gautier E.-F. Le Passe de. l'Afrique du Nord.
P. 1937. P. 195 et suiv.; Courtois C. Op. cit. P. 100. N7.
{504} Король вандалов Ильдерих (523-530) в своей политической ориентации стремился
к союзу с Византией, а не с остготами, отсюда и его филокатоличество. Показательно, что
на вандальских монетах того времени чеканился портрет императора (Юстина I, что
подчеркивало подчиненность вандальского королевства Византии. Ср.: Wroth W. Catalogue
of the Coins of the Vandals, Ostrogoths and Lombards and of the Empires of Thessalonica, Niсaea
and Trepizond in the British Museum. L. 1911. P. 13.
{505} Ахиллом вандалов называет Оамера и Корипп. См.: Coripp. III. 198-261. Поскольку
невоинственный Юстиниан воздвиг себе памятник, где он представлен в образе Ахилла
(De aed. I. 2. 7), подобная характеристика вандальского предводителя представляет собой
дерзкий намек на не ходившего в походы византийского императора.
{506} Подробности экспедиции вандалов против Анталы сообщает Корипп. См.: Coripp.
III. 198-261.
{507} Ввиду ориентации Ильдериха на Византию, обвинение готов в их стремлении
произвести переворот, возможно, не было столь беспочвенным.
{508} Ср.: H.a. VI. 18-19; IX. 50.
{509} Гелимер - последний король вандалов (534 г.).
{510} В "Войне с персами" Прокопий, напротив, говорит, что Велисарий был отозван с
Востока для войны с вандалами. См.: В.Р. I. 21. 2.
{511} ???????? И. Хаури справедливо полагает, что здесь должно стоять ???????
??????????, т. е. префект претория. Именно эту должность занимал упоминаемый здесь
Иоанн Каппадокийский. См.: ниже § 7.
{512} Известие о сновидении епископа, почерпнутое, видимо, из церковных источников,
является отражением тяжелого положения католиков в Северной Африке, для которых
вмешательство Византии в дела вандальского королевства было вопросом жизни или
смерти. О религиозной мотивировке похода против вандалов ср.: C.J. I. 27. 1. 1-5; Nov.
LXXVIII. Cap. IV. 1.
{513} Приготовления к походу против вандалов были, по-видимому, завершены к июню
533 г. Цифровые данные, касающиеся размеров войска, скорее всего точны, ибо основаны
на официальных источниках, которые Прокопию как личному секретарю Велисария были
вполне доступны.
{514} О Дорофее см.: В.Р. I. 15.3.
{515} О доместике см. выше: коммент. 36.
{516} О Валериане см.: В.Р. II. 14. 8 и коммеит.
{517} О Мартине см.: В.Р. I. 21. 27 и коммент.
{518} Кирилл, так же как и Маркелл, принимал участие в битве при Даре. См.: В.Р. I. 13.
21. См. о нем также § 1 настоящей главы.
{519} О предводителе гуннов Эгане Прокопий неоднократно упоминал в "Войне с
персами". См., например: кн. I. 13. 20.
{520} О Фаре, который предводительствовал герулами, см. также: В.Р. L 1.3. 19, 25 и т. д.
{521} Буквально: бегуны.
{522} Речь идет о префекте претория Иллирика (до 524 г.), префекте претория Востока
524-527 гг. Архелае. Экспедицию Велисария Архелай сопровождал в качестве вакантного
префекта претория (как некогда во время войны 502-506 гг. с Иранои Апион; см.: В.Р. I. 8.
5). После завоевания королевства вандалов Архелай получил пост префекта претория
Африки. См.: C.J. I. 27. 1; PLRE. II. Р. 133-134.
{523} О Стоце см. ниже: II. 15. 1-5 etc.
{524} T. е. около 21-22 июня 533 г.
{525} Имеется в виду патриарх Константинополя Епифаний (520-535 гг.).
{526} Этим новокрещенным юношей являлся некий Феодосий из Фракии, которого
Велисарий сам крестил и затем сделал своим приемным сыном. См.: H.a. I. 14-15.
{527} Об Антонине см.: В.Р. I. 25. 11 и след.; H.a. I. 11-42 и т.д.
{528} Перинт - город на северном берегу Мраморного моря.
{529} Авидос - город на берегу Геллеспонта.
{530} Сигей - мыс у северо-западной части Малой Азии.
{531} Малея - мыс на юго-востоке Пелопоннеса.
{532} Тенар - один из мысов Пелопоннеса.
{533} Мефона - город на Пелопоннесе.
{534} Имеется в виду Иоанн Каппадокийский. См. о нем: В.Р. I. 24. 11-15 и коммент.
{535} Хлеб такого рода назывался ??????????? ??? ?????????. См.: ????????? ?.
?????????? ???? ??? ??????????, ??????, 1952. T. E'. ?. 24.
{536} ?????? (= 2 ?????? или 4 ???????) - хлебная мера, достаточная для однодневного
пропитания.
{110 См.: B.G. II. 3-6 etc. Амаласунта, дочь Теодориха Великого, в 526-534 гг. правила
Италией от имени своего малолетнего сына Аталариха, после смерти которого она стала
носить в 534 г. титул королевы готов. Об Амаласунте см. также: H.a. XVI. 1.
{537} Гелимер, видимо, в самом деле даже не подозревал о приближении византийского
флота, предполагая, что его не следует ждать ранее наступления прохладного времени
года. Поэтому он продолжал борьбу с берберами и отправил флот против Годы.
{538} Бизакий (Бизацена) - провинция в Северной Африке.
{539} Флот пристал к Капут-Ваде (Рас Капудии) 31 августа 533 г. См.: Korbst О.
Untersuchungen zur ostgotischen Geschichte. I: Das Kriegsjahr des Prokop. Jena, 1913. S. 102.
{540} Гавань Стагнон (mare Stagnum) идентична с Тунисским заливом (Эль-Бахира). Это
была естественная гавань для больших судов. См.: Audollent A. Carthage Romaine: 146 avant
Jesus Christ 698 apres Jesus Christ. P. 1904. P. 150.
{541} Толкование Прокопием изобилия воды в сухой почве как предзнаменование
будущих успехов - это характерная для византийского менталитета черта истолковывать
чрезвычайные обстоятельства как знамения свыше.
{542} Т. е. курьерами. Слово вередарий образовано от латинского veredus, что значит
"почтовая лошадь". Ср.: В.Р. IL 20. 20.
{543} Оптион - от латинского optio, -onis, означающего помощника, избираемого самим
начальником". В военном смысле - нечто вроде адъютанта.
{544} Т. е. примерно по 14 км в день (при обычной скорости передвижения войск 210
стадий в день (см. выше: I, 1. 17), что составляло около 37 км.). Медленный темп
продвижения византийской армии, видимо, объяснялся сильной жарой.
{545} Об апельсиновых рощах и дворце в г. Грассе (Сиди Калифа) ср.: Tissot Ch.
Geographie comparee de la province romaine d'Afrique. P., 1888. T. 2. P. 116.
{546} Византийцы, как уже отмечалось, считали себя истинными римлянами и по этой
причине претендовали на римское наследие. Эту мысль предельно откровенно выразил в
своем законодательстве император Юстиниан, считавший себя преемником цезарей и На
этом основании предпринявший реставрацию в прежних размерах единой Римской
империи. См.: C.J. I. 27. l. l; Nov. XXVIII, 4. l. Подобную точку зрения, как мы видим,
разделял и историк Прокопий.
{547} Битва при Дециме имела место 13 сентября 533 г.
{548} О городе Меркурии см. выше: I. 6. 10 и коммент.
{549} О происхождении названия бури см. ниже: I. 21. 17-18.
{550} Мандракий - искусственная гавань Карфагена, которая существовала уже при
пунийцах (карфагенских финикийцах) и являлась центром торговой жизни города. См.:
Audollent A. Op. cit. Р. 221.
{551} Вступление войск Велисария в Карфаген произошло 15 сентября 533 г.
{552} О помещении Дельфика, существовавшем и в Большом императорском дворце в
Константинополе см.: Guilland R. A propos du Livre des Ceremonies de Constantin VII
Porphyrogenete: le Delphax // Melanges Henri Gregoire. Bruxelles, 1950. P. 293-306.
{553} Прокопий, видимо, передает здесь предание, существовавшее в греческой среде, в
культурном плане всегда смотревшей на римлян свысока и, вероятно, считавшей их
способными лишь на заимствования, особенно у греков. В действительности слово
"палаций" (дворец) произошло от названия холма Палатина, на котором первоначально
были древнейшие поселения римлян и который впоследствии стал важным центром
государственной жизни Рима. В императорскую эпоху Палатин превратился в
грандиозный ансамбль императорских дворцов (палаций Августа, дворцы Тиберия,
Калигулы, Нерона, Флавиев и Сентимия Севера). Имя дворца "палаций", возникшее, как
только что было сказано, от названия одного из семи холмов (Палатина) живет и сейчас
почти во всех европейских языках (английском - palace, французском - palais,
немецком - Palast; русское слово "палаты" также происходит от латинского palatium).
Что касается палатия Гелимера, то он, видимо, был идентичен резиденции проконсула.
См.: Audollent A. Op. cit. P. 283.
{554} Ср.: De aed. VI. 5. 8.
{555} Имя Велисария действительно начинается со второй буквы греческого алфавита,
которую по Эразмовой системе следовало бы произносить как [б] "бета". В нашем же
издании, где византийские слова транскрибируются в основном по Рейхлиновой системе,
эта буква произносится как [в] ("вита") и, следовательно, вместо Белизарий имя
полководца передается как Велисарий.
{556} Киприан - епископ Карфагена 249-257 гг., первый крупный церковный деятель в
Африке, был причислен к мученикам 14 сентября 257 г. Битва при Дециме произошла,
таким образом, накануне дня этого святого, а византийские войска вошли в Карфаген на
следующий день после дня его памяти. Сведения о св. Киприане Прокопий, по-видимому,
заимствовал либо из агиографического источника, либо (что более вероятно) из устных
рассказов карфагенян.
{557} Посольство прибыло, по всей видимости, не из Силезии, где оставалась основная
часть не последовавших за Годигисклом вандалов, а из вандальских областей,
расположенных на территории современной Венгрии. См.: Alfoldi A. Der Untergang der
Romerschaft in Pannonien. Budapest, 1926. Bd. 2. S. 70; Schmidt L. Op. cit. P. 13 f.
{558} В "Тайной истории" Прокопий утверждает, что все вандалы в ходе этой войны
погибли. См.: H.a. XVIII. 5-6. Именно в этом месте он приводит цифру восемьдесят тысяч
(воинов-вандалов), что и в "Войне с вандалами", но при описании более ранних событий.
См. выше: I. 5. 18 и коммент. 50.
{559} При всей ироничности описания Прокопием "партизанской войны" Гелимера оно
свидетельствует, кажется, о том, что "освобождение" византийцами Северной Африки
отнюдь не было встречено с восторгом местным крестьянским населением.
{560} Письмо Цазона скорее всего исторически достоверно, хотя и несколько
переработано Прокопием стилистически. Историк, как секретарь Велисария, по всей
видимости, присутствовал на допросе пленных вандалов и собственными глазами видел
письмо брата Гелимера.
{561} Февдис (Тевд) - король вестготов в Испании в 531-548 гг. По происхождению -
остгот; был первоначально телохранителем короля остготов Теодориха. Около 511 г. был
послан Теодорихом в Испанию в качестве военачальника и опекуна своего внука -
малолетнего еще Амалариха, которому Теодорих передал власть над Испанией. Однако
Февдис женился в Испании на богатой и знатной даме, сам обзавелся огромной, в две
тысячи человек, дружиной и стал de facto правителем Испании, что вынужден был
признать и мудрый Теодорих. В 531 г. Февдис был провозглашен королем вестготов. См.:
B.G. I. 12. 50-54; PLRE. II. Р. 1112-1113.
{562} Так об этом стало известно и Прокопию.
{563} Равнина Булла расположена к югу от города Буллы, находившемуся между
Карфагеном и Гиппон Регием.
{564} Письмо Гелимера Цазону пестрит общими местами и либо подверглось
значительной литературной обработке, либо вообще является плодом воображения
историка. Вполне возможно, что Прокопий придумал его для того, чтобы придать
больший эффект концу I книги "Война с вандалами".
Книга вторая
{565} Имеются в виду служившие в византийской армии варвары, особенно готы и
герулы.
{566} Речь идет о том самом Петре, который был в одно время с Велисарием,
копьеносцем Юстиниана (В. Р. I. 18. 6). Видимо, с тех пор между ними развилось
известное соперничество, которое в 542 г. привело к тому, что Петр оклеветал Велисария
перед Юстинианом (см.: H.a. IV. 4). Этому Петру Прокопий и ставит в вину возможное
предательство гуннов.
{567} Bandum - термин более позднего происхождения. Равнозначен слову vexillum, что
означало "знамя" у конницы, союзных войск, ветеранов и мелких отрядов.
{568} Битва при Трикамаре имела место в середине декабря 533 г. См. ниже: B.V. II. 3.
23.
{569} Три приведенные здесь Прокопием речи (Велисария, Гелимера и Цазона) едва ли,
во всяком случае в том виде, как они изложены, могут считаться вполне достоверными,
ибо все они пестрят общими местами. Вполне возможно, что историк намеренно
насыщает свое сочинение литературными элементами.
{570} Невзирая на то, что Прокопий, возможно, тенденциозно подчеркивает размеры
грабежей вандалов, нельзя не вспомнить, что пиратство вандалов при Гейзерихе заметно
сказывалось на средиземноморской торговле.
{571} О процветании сельского хозяйства при вандалах говорят и другие источники. См.,
например: Coripp. III. 13; Victor de Vita. III. 55; Courtois С. Op. cit. P. 312 et suiv.
{572} С капитуляцией Гелимера падение вандальского королевства было завершено. Но
еще до битвы при Трикамаре (т. е. уже после взятия Карфагена) Юстиниан в институции
от 21 ноября 533 г. именует себя Africanus et Vandalicus. См.: Corpus juris civilis. Vol. 1.
Instit. P. XXI.
{573} Здесь Прокопий, вероятно, намекает на постоянные невыплаты казной жалованья
солдатам в эпоху правления Юстиниана.
{574} Точная локализация горы Папуа представляет собой спорный вопрос. Возможно,
что гора идентична массиву Эдух, расположенному к западу от залива Бона.
{575} Сообщая о занятии византийской армией стратегически важных пунктов
вандальского королевства, Прокопий по существу свидетельствует о том, что власть
византийцев простиралась главным образом на побережье, а во внутренних областях
господствовали племена маврусиев. К вопросу о населении Северной Африки см.:
Courtois С. Op. cit. P. 104-125.
{576} Т. е. Амаласунте.
{577} Переписка Велисария с готами относительно Лилибеи имела место зимой 533-534
гг. Излагая ее, историк, по всей видимости, сообщает истинную суть и смысл переговоров,
передав их лишь в несколько переработанном в литературном отношении виде сообразно
потребностям историографического жанра. Ср.: Rubin В. Prokopios von Kaisarea. Stuttgart,
1954. Kol. 144. Вместе с тем нельзя исключить и того факта, что письма от лица
Велисария писались самим Прокопием и уже тогда могли подвергаться известной
стилизации.
{578} Здесь Прокопий дал прекрасную сравнительную характеристику образа жизни
вандалов и маврусиев. Вместе с тем ради усиления контраста черты быта того и другого
народа несколько утрированы историком. См., например: Gernet L. De l'origine des Maures
selon Procope // Melanges E.-F. Gautier. P., 1937. P. 234-244.
{579} Переписка Фары и Гелимера несет на себе явный отпечаток стиля Прокопия.
Вместе с тем она дала историку возможность дать великолепный образ вождя вандалов.
{580} Гелимер сдался византийцам в конце марта - начале апреля 534 г.
{581} Велисарий, видимо, просился в Константинополь в надежде на триумф, на
который он после столь быстрой и столь эффектной победы справедливо рассчитывал.
{582} Здесь Прокопий, что характерно для его мировоззрения, совершенно пренебрег
упоминанием о пехоте.
{583} Соломон (ибо он был евнухом) и оказался тем безбородым вождем, о котором шла
речь выше в § 14.
{584} Новое устройство в завоеванной Северной Африке было введено законом
Юстиниана от 534 г. См.: C.J. I. 27. 2. Ср.; Diehl Ch. L'Afrique byzantine. P., 1896. P. 97-111.
{585} Ср.: H.a. XVIII. 10-12.
{586} Поскольку в Риме триумфов удостаивались лишь императоры, со времени
установления принципата Августа все триумфы справлялись от имени императора, а
полководцу-победителю лишь вручались триумфаторские инсигнии. Первым
полководцем, который отказался от триумфа, был Агриппа, совершивший успешный
поход в Испанию примерно за 550 лет до того, как Велисарий покорил королевство
вандалов.
{587} Тит Флавий Веспасиан - римский император 79-81 гг.
{588} Марк Ульпий Траян - римский император с 98 по 117 г., при котором Рим достиг
максимального расширения своих границ и пережил период наивысшего расцвета.
{589} Имеются в виду стойла (carceres), откуда выпускали лошадей в начале конных
ристаний - любимого зрелища константинопольской публики.
{590} Трон помещался в императорской кафисме, двухэтажном помещении,
расположенном в середине восточной части ипподрома, прилегавшей к Большому
императорскому дворцу. Подробнее о ней см.: В.Р. I. коммент. 209, 211.
{591} См. выше: I. 5. 3.
{592} Прокопий напоминает здесь о событиях, в ходе которнх Тит, подавив в 70 г.
восстание иудеев, захватил и разрушил Иерусалим.
{593} Народ располагался на ипподроме на длинной западной (т. е. противоположной
императорской кафисме) стороне. По правую сторону от императора располагались
венеты (голубые), по левую - прасины (зеленые). Ипподром таким образом, по
справедливому замечанию Ж. Дагрона, являлся живым воплощением единой
императорской власти и разделенного на две части народа. См.: Dagron G. Naissance d'une
capitale: Constantinople et ses institutions de 330 a 451. P., 1974. P. 344.
{594} Произнесение Гелимером слов, заимствованных из Экклезиаста (1.2), по всей
видимости, является достоверным фактом.
{595} Сцена с Велисарием, молящим василевса, и его приравнивание в данном случае к
военнопленным - это завуалированная критика клеветы в адрес Велисария. Вопреки
наветам Юстиниан отчеканил монету, где он изображен вместе с Велисарием;
изображение сопровождала надпись: Велисарий - слава римлян. Сцена триумфа
Велисария, равно как и сцена войн и битв при Юстиниане, запечатленные в мозаике,
украсили со временем вход в Большой императорский дворец - мини-дворец Халку. См.:
De aed. I. 10. 15-16.
{596} Согласно Кодексу Юстиниана, еретикам, к которым относились и ариане,
запрещалось иметь должности и титулы. См.: С J. I. 5. 5.
{597} Велисарий был удостоен консульского звания в 535 г. Об угасания консулата см.:
Н.а. XXVI. 12-15 и коммент.
{598} Соломон соединил в своих руках гражданскую власть (praefectura praetorii) с
военной властью (magisterium militum). См.: Diehl. С h. Op. cit. P. 48-50; 117.
{599} Иисус Навин, согласно Ветхому завету, был предворителем евреев, которые
завладели Ханааном и расселились в Палестине.
{600} Здесь Прокопий путает финикийцев, являвшихся семитским народом, и берберов.
Вообще в экскурсе об истории маврусиев он соединил самые разнообразные источники -
от Ветхого завета и мифологии до надписей. К вопросу об этнографии и истории
берберских племен см.: Courtois С. Op. cit. P. 91-105. Там же и литература вопроса.
{601} Излагая переписку Соломона с маврусиями, Прокопий пользуется случаем, чтобы,
с одной стороны, дать характеристику нравов и образа мыслей берберов, а с другой -
сделать выпад против императора, нарушившего договор, что и повлекло за собой
восстание маврусиев.
{602} ?????? ?? ?????? - идентично Генхиру Дуимису. Битва здесь произошла осенью
534 г.
{603} Ср. выше; B.V. I. 8. 25-26.
{604} Речь Соломона при всей ее литературной обработке Прокопием, видимо, является
достоверной, ибо содержит интересные данные о вооружении берберов и дает оценку их
боеспособности.
{605} Речь вождей маврусиев скорее всего является сочиненной самим Прокопием в
соответствии с законами жанра как рефлексия на речь Соломона; она пестрит общими
местами, характеризующими варваров - маврусиев. Любопытно подчеркивание роли
Велисария, которого дьявол (т. е. Юстиниан) устранил.
{606} Битва при Бургаоне имела место в начале 535 г. См.: Diehl Ch. L'Afrique... P. 69.
Поле битвы точно не определено, но ряд исследователей полагает, что это место
идентично современному Джебель Бон Ганаму. См.: Courtois С. Op. cit. P. 349. Подробное
и яркое описание событий историком привело к предположению ряда исследователей,
будто Прокопий был свидетелем сражения при Бургаоне. См., например: В. Rubin.
Prokopios... Коl. 147. Однако вопрос этот, на наш взгляд, следует считать спорным, ибо его
"Война с персами" не раз обнаружила умение Прокопия создавать живые, впечатляющие
картины на основании официальных отчетов и устной информации.
{607} Ср.: B.V. I. 8. 5.
{608} См.: B.V. I. 9. 3.
{609} Имеется в виду комит федератов, упомянутый в "Войне с вандалами". Кн. I.11. 6.
{610} Экспедиция Алфии в Нумидию имела место в 535 г.
{611} Поход Соломона против Иауды (Явды) состоялся, вероятно, еще осенью 535 г.
{612} Название Аврасий относилось не только к горному массиву, носящему теперь имя
Джебель Орес, но и весьма обширному пространству вокруг него.
{613} См. выше: B.V. I. 8. 5.
{614} А этот абзац уже явное свидетельство пребывания Прокопия в Северной Африке,
куда он вернулся, возможно, после триумфа Велисария в Константинополе, а, возможно,
и несколько позднее - уже после празднования консульства своего патрона в 535 г.
Сведения о вершине горы Аврасий и быте тамошних маврусиев историк, видимо,
почерпнул от Ортайи, с которым, как он сам говорит, ему приходилось иметь беседы.
{615} Гора Щит - это есть Clypea, от латинского clipeus, что означает "круглый щит из
бронзы".
{616} Прокопий ошибочно применяет название ???????????? по отношению к сосланным
на Сардинию, маврусиям. Латинская надпись из города Прэнесте говорит о civitates
Barbariae значительно раньше. См.: CIL. XIV. 2954. По всей видимости, речь шла о какомто
туземном племени. О маврусиях, упомянутых Прокопием, ср.: C.J. I. 27. 2, 3.
{617} 536-537 гг.
{618} 536 г.
{619} О запрещении арианского богослужения ср.: Nov. XXXVII от 1 августа 535 г.
{620} Разбор причин восстания еще раз дает Прокопию повод высказать критику в адрес
Юстиниана и более того - еще раз назвать его дьяволом.
{621} Имеется в виду Пасха, состоявшаяся в 536 г. 23 марта.
{622} Об этом Феодоре см. выше: B.V. II. 8. 24.
{623} В то время как речь Велисария полна общих мест, в обращении Стоцы содержатся
откровенные намеки на причины восстания, о которых речь шла выше. Что касается
требовавшего от солдат суровой дисциплины Соломона, то он не был популярен в
войсках. Кроме того, развернув в Африке широкое строительство крепостей, он не
позволял солдатам удовлетворять страсть к наживе. Этот мотив постоянно встречается в
речах Стоцы, и, следовательно, был одним из важных мотивов восстания, который
Прокопий в соответствии с потребностями жанра разнообразно формулирует. О
строительстве Соломона в Северной Африке см.: CIL. VIII. 1851; Tagura; VIII. 4677:
Madaura; VIIL 1863: Tebessa=Theveste. О Соломоне ср. также: B.V. II. 20. 29. Его
мелочность в противоположность щедрости Велисария постоянно подчеркивается
Прокопием.
{624} Константина прежде называлась Циртой. Ныне это Константина (Ксантина).
{625} В этом месте, возможно, есть скрытый намек на происхождение Юстиниана. Ср.:
H.a. VI. 2. См.: Rubin B. Prokopios... Kol. 149.
{626} Скале Ветерес=Cellas Vatari, Кербет Зерга. О местечке нет ясных данных.
Идентичность его с Vatari Певтингеровых таблиц (ныне Федж эль-Сиуда) не исключена,
но все-таки спорна. Ср.: RE. VIII. Col. 488.
{627} В новелле о Максимине Прокопий подчеркивает важное значение верности
дружинника и необходимость строгости наказания того, кто ее нарушил. Вероятно, здесь
на мировоззрении историка сказалось германское влияние. Ср.: Rubin В. Prakopios... Kol.
150.
{628} Т. е. 539-540 гг.
{629} О Фаресмане см.: В.Р. I. 8. 3; 20, 19.
{630} Река Абига (соврем. Вед Бу Дуда) протекает к северу от массива Аврасия (Джебеля
Ореса) и в полкилометре к западу от Ксар Багхая. Об оросительном устройстве,
применявшемся берберами, см.: Courtois С. Op. cit. P. 318-319.
{631} Об оптионе см. выше коммент. 117 к кн. I.
{632} Ситифис - ныне Сетиф.
{633} В результате этой экспедиции была восстановлена бывшая римская провинция
Африка.
{634} См.: B.V. II. V. 5.
{635} Имеется в виду 543-544 гг.
{636} Упадок благосостояния в Ливии Прокопий ставит здесь в вину Сергию и Киру,
между тем как в "Тайной истории" (V. 28-33) он открыто винит Юстиниана и Феодору,
оказывавших покровительство неспособному Сергию.
{637} См. выше: кн. I. 10. 22 и след.
{638} О битве ср.: Coripp. I. 473-477; II. 28-40; III. 343-441; IV. 365. Сражение произошло
под местечком Cillium (Kasserine) весной 544 г. См.: Stein E. Histoire du Bas-Empire. 1949.
T. 2. P. 548. N. l.
{639} О Сергии ср. также: H.a. V. 32-33. Прокопий сообщает здесь, что поскольку он
считался женихом внучки Антонины, жены Велисария, то императрица Феодора не
пожелала отрешить его от должности.
{640} Город Лариб расположен к югу от Капут Вады на западном побережье залива
Малого Сирта.
{641} Хвастовство Соломона-младшего и его безнаказанное преступление против
Пегасия, спасшего ему жизнь, также описаны в "Тайной истории" (V. 34-38). Ср.: Coripp.
III. 442-460; Marcell. Corn. a. 543, где события 543 г. в Триполи совместились с теми, что
произошли в 544 г. в Бизацене. См.: Stein E. Op. cit. P. 549.
{642} Этот Гимерий принимал затем участие в войне с готами в качестве начальника
гарнизона в Регии, который из-за отсутствия самого необходимого сдался Тотиле. См.:
B.G. III. 37. 20; 39. 5.
{643} Ареовинд, по всей видимости, приходился внуком тому самому Ареовинду,
который принимал участие в войне между Византией и Ираном в 502-506 гг. См.: В.Р. I.
8. 1 и коммент.
{644} Афанасий был братом посла Александра. См.: В.Р. I. 22. 1; в Италии Афанасий
выполнял главным образом посольские функции. См.: B.G. I. 6. 26; 7. 25.
{645} Имеется в виду Артаван из рода Аршакидов, тот самый, который убил Ситу. См.:
В.Р. II. 3. 25.
{646} Отец Артавана и Иоанна, Иоанн из рода Аршакидов, был в свое время
предательски убит Вузой. См.: В.Р. II. 3. 29-31.
{647} Сикка Венерия, современный Эль Кеф (или Шикка Баннар), расположена в 100 км
к югу от Карфагена.
{648} Описание битвы и смерти двух заклятых врагов - Иоанна, сына Сисиниола, и
Стоцы - достойна сцены из литературного романа. Сосредоточив внимание на
романтических деталях, Прокопий словно забыл рассказать о результате битвы. Во всяком
случае описание ее с исторической точки зрения явно не закончено.
{649} В Италии Сергий не сыграл никакой существенной роли. См.: B.G. III. 27. 2.
{650} Поднимая на смех неспособного в военных делах Ареовинда, Прокопий по
существу критикует Юстиниана, который остановил на нем свой выбор.
{651} События относятся к 544-545 гг.
{652} О крепости-монастыре на берегу Мандракия ср.: De aed. VI.5.11. Монастыри
подобного рода были характерны для строительной деятельности Юстиниана.
{653} Casula - плащ с капюшоном.
{654} Здесь те же тенденции, что и в предыдущей главе, - поднять на смех трусливого
Ареовинда. Весь рассказ о нем словно дышит сарказмом. Прокопий, видимо, хотел
подчеркнуть, что императору следовало бы лучше знать своих людей, кто из них
способен, а кто нет, для такого сложного и деликатного поста. Таким образом историк
ставит в вину и мятеж, и личное несчастье, случившееся с Ареовиндом, самому
императору.
{655} Убийство Ареовинда произошло в марте 546 г.
{656} Речь Григория дает Прокопию возможность подвергнуть уничтожающей критике
политику Юстиниана и оспорить значение и смысл войны с вандалами, которая стоила
огромных средств и многих жизней, но из-за ошибок императора фактически не имела
успеха. Более того, историк подчеркивает, что для спасения положения император
вынужден был прибегнуть к помощи бывшего врага империи. Едкий сарказм этой главы
достоин "Тайной истории".
{657} Девятнадцатый год правления Юстивиава - это 545-546 гг. Пир, на котором был
убит Гонтарис, состоялся в мае 546 г.
{658} Последние события из истории покорения Ливия упоминаются Прокопием лишь в
общих чертах. Вероятно, он не обладал более подробными данными.
{659} Замечание Прокопия о резком сокращении населения Ливии и обнищании ее
населения - это опять-таки критика в адрес Юстиниана, нашедшая затем свое полное
выражение в "Тайной истории" (см., например: VI. 25; XVIII. 7; 43 и т. д..).
Война с готами
{660} Малые хроники, 1, 308; Марцеллин Комес под 475 годом.
{661} Малые хроники, 1, 309; Марцеллин Комес под 476 годом.
{662} Малые хроники,1, 309.
{663} Малые хроники, 1, 310, 314; 3, 323; Марцеллин Комес под 476 годом.
{664} Феофан, 1, 94, 22; 131, 12; Эвагрий, 3, 27; Иордан, Romanica, 348; Getica, 290 сл.;
Марцеллин Комес под 487 и 488 годами.
{665} Феодосия.
{666} В 488 году.
{667} Небольшой городок цизальпинской Галлии приблизительно в 55 километрах от
Равенны. Он доныне сохраняет свое название. О нем есть более ранние упоминания у
Цицерона в письмах и у Плиния.
{668} Малые хроники, 1, 320.
{669} Марцеллин Комес под 489 годом.
{670} Малала, 384; Эвагрий, 3, 27; Феофан 1, 131, 13; 219. 2.
{671} В 526 году; Малала, 383.
{672} Малые хроники,1, 333.
{673} Малые хроники, 2, 235.
{674} Малые хроники, 1, 333.
{675} Иордан, Гетика, 306; Марцеллин Комес под 534 годом. Малые хроники, 1, 333.
{676} Иордан, Римская история, 370; Гетика, 309; Марцеллин Комес под 536 годом.
{677} Марцеллин Комес под 536 годом; Иордан, Римская история, 372; Гетика, 310.
{678} Марцеллин Комес под 536 годом; Малые хроники, 1, 333.
{679} Марцеллин Комес под 536 годом; Иордан, Римская история, 373; Гетика, 311.
{680} Иордан, Гетика, 297 и 299; Малые хроники, 1, 322 и 324.
{681} Иордан, Римская история, 374; Гетика, 311.
{682} Об этом коне Велизария см. статью Э. Шредера (Е. Schroeder) в Zeitschrift f.d. Alter,
т. 35. (1891), стр. 237 сл.
{683} Этим именем называются особого рода машины, описание которых оставил нам
Ливий (XXVIII, 3) и Бегоний ("О военном деле", 2, 25). Мы имеем о них довольно смутное
представление, так как ни одного рисунка их у нас не сохранилось. Описание Прокопия
говорит нам о машине совершенно иного рода.
{684} См. статью Дарко (Е. Darko, Influences touraniennes sur l'evolution de l'art militaire des
grecs, des romains et des Bizantins), в т. XII "Bizantion" (1937), стр. 119-147.
{685} В предании о походе "Семи против Фив" (срав. драму Лемм) оба братапротивника
Этеокл и Полиник убили друг друга, откуда и пошла эта поговорка.
{686} Марцеллин Комес под 472 и 512 годами; Малала, 372, 6; Крамер, anecdota, 2, 105;
Феодор Лектор, 1, 24; Никифор Каллист, 25, 20; О смерти Константиана, см. "Тайная
История", гл. 16.
{687} Иордан, Гетика, 312; Lib. Pontif., 145, 21.
{688} Эвагрий, 4, 20.
{689} Иордан, Гетика, 21; Павел, История лангобардов, 1, 5.
{690} Кедрен, 1. 649, 21.
{691} Захария, 109.
{692} Тайная История, 24.
{693} Такое же отсутствие эпигамии существовало и у других готских племен. Так,
остготы и вестготы не брали жен для себя из среды других народов.
{694} Т.е. подчиниться ему и отдать в его распоряжение и свои войска.
{695} Тибур расположен на реке, которая называется теперь Тевероне, или Анио.
{696} Ср. Тайная История, 5.
{697} Там же, 5.
{698} Там же, начало пятой главы.
{699} Lib. Font., I, 153, 14.
{700} Пакурий был племянником иберийского царька Гургена (1, 12, 4 сл.). О. Сергие, см.
IV [II] война с вандалами, 21.
{701} Малала. 484, 4; Феофан, 1, 226, 8; Крамер, 113; Зонар, 8, 282; Кенрен, 1, 658, 9;
Виктор Тонненский под 549 годом; 1, 334, под 548 годом. Императрицей Феодора была
коронована 1 апреля 527 г.
{702} Впервые на востоке такую золотую монету стал чеканить халиф Абель-Малек в 691
году н.э.
{703} Имя Цетега восстанавливает Хаури (Haury), на основании VII [III], 13, 12 и Lib.
Pont., 1, 153, 14. Рукописи дают "Готиг".
{704} Река Гевр совершенно неизвестна. Может быть это Морава?
{705} По данным греческих мифографов Ясон и Медея бежали не прямо в Грецию, а
сначала на север к Тавриде.
{706} Поставленное в скобках, по мнению Хаури, было написано на полях рукописи и
потом попало в текст Прокопия.
{707} Это событие падает на 428 год. Ошибку данного указания можно легко установить
по Аммиаку Марцеллину, XXXI, 3. Переход гуннов через Дон был в 376 году, прежде чем
вестготы перешли через Дунай. Ср. Иордан, 24.
{708} Т.е. magister officiorum (своего рода гофмаршал). Византийский двор был вообще
образцом для других "христианских" дворов маленьких царьков.
{709} Некоторые рукописи дают чтение DolomhtaV, - "хитрые-коварные". Древние
Коссеи?
{710} Этого нет в книгах Страбона.
{711} Ср. Зонара, 3.283.
{712} О взаимоотношениях между гепидами, лангобардами и франками и о политике
Юстиниана, предупредившей образование блока этих варварских государств, см. очень
интересную статью Нauptmann, les rapports des Вуzentins аvес lех slaves еt lеs аvаrеs реnadnt
lа sесоndе moitiее dе VI siсle ["Вуzаntiоn" (1928). т. IV. стр. 137-170].
{713} Иногда Прокопий называет их варнами. Если считать, что англы жили и Шлезвиге
(Тацит, гл. 40), то варны жили в Гольштейне и, вероятно, были нынешними саксами
(саксонцами). Отряд варнов участвовал в походе Нарзеса на Италию (Агафий, 1, 21). Что
касается имен островов, то Прокопий говорит о них понаслышке, и поэтому у него нет
обычной точности. Именем "Бриттия" он называет современную Британию (Англию);
имя "Британия" у кого равнозначно с Ирландией, а Фула - это Исландия, хотя некоторые
считают это место Скандинавией.
{714} Ср. Цецес (Тztеzes) к Ликофронту ст. 1204. Может быть этот таинственный остров
является островом "Сена"(Islе des Saints), где жили кельтские пророчицы и
заклинательницы ветров.
{715} См.Jung, Geograp-histor. bеi Ргосор v. Саеsaеа. Wiеn. Stud. (1883), стр. 85-115.
{716} Прокопий нигде об этом ничего не пишет.
{717} Эвгарий, 4, 23.
{718} Ливий, 5, 48, 3,12, 14, 11; Варрон, О латинском языке, 5, 15.
{719} Кедрен, 659, 16.
{720} По Агафию, стр. 31, имя этого брата было Алигер.
Закладка в соц.сетях
