Жанр: История
Избранные Жизнеописания 1-2.
...днако народ не принял его отказа от должности
и кричал, что ему не нужно, чтобы он дрался верхом
или пешим,— он желает только, чтобы он давал советы
и приказания. Его заставили принять начальство
над войском и, вместе с одним из его товарищей по
службе, Луцием Фурией!, немедленно вести войско
против неприятеля,— пренестинцев и вольсков, с сильною
армией опустошавших владения римских союзников.
Камилл выступил с войсками и расположился лагерем
вблизи неприятеля, но желал тянуть войну
и в случае необходимости дать сражение, вступить
в битву лишь после выздоровления. Но честолюбивый
товарищ его, Луций, неудержимо бросался в опасности
и внушал те же чувства префектам и центурионам.
Камилл боялся, что его могут обвинить, будто
он из зависти мешает молодежи отличиться, показать
себя, поэтому позволил Луцию, хотя и против своей
воли, начать сражение, сам же, по нездоровью, остался
с небольшим отрядом в лагере. Луций поспешил
начать сражение и был разбит. Видя бегущих рими
лян, Камилл не мог сдержать себя — вскочил с постели
и направился со своей свитой к воротам лагеря.
Он обратил бегущих против преследователей, причем
одни тотчас же возвращались и следовали за ним,
другие, бежавшие к ним навстречу, останавливались
перед ним и строились в боевой порядок, советуя
друг другу не отставать от полководца. Таким образом,
ему удалось в тот день прекратить преследование.
На следующий день Камилл вывел войска, вступил
в. сражение, наголову разбил неприятеля, ворвался
вместе с беглецами в лагерь и взял его, перебив большую
часть неприятелей. В это время он узнал, что
город Сатрия взят этрусками и все его жители, римские
граждане, убиты. Он отослал свою многочисленную
тяжелую пехоту в Рим, сам же с самыми сильными
и храбрыми из своих солдат напал на занимав-.
ших Сатрию этрусков и разбил их, причем одних
прогнал, других убил.
277
XXXVIII. ОН ВЕРНУЛСЯ в Рим с богатою добычей
и доказал, что те, которые не боялись слабости и старости
опытного и храброго полководца и хотели избрать
лучше его, больного, против его желания, нежели
молодых, просивших и настойчиво добивавшихся
власти, были умнее всех. Когда поэтому было
получено известие об отпадении тускуланцев, народ
приказал Камиллу идти против них с войсками, взяв
с собою по выбору одного из пяти его товарищей по
должности. Вое желали и просили у него этой чести,
однако он выбрал, против общего желания, Луция
Фурия. Правда, он, желая дать недавно сражение
против воли Камилла, был разбит; но выбор Камилла
остановился предпочтительно на нем, вероятно, потому
что Камилл желал скрыть случившееся с Фурием
несчастие и дать ему возможность смыть с себя пятно
позора. Тускуланцы хотели исправить свою ошибку
и пустились на хитрость. Камилл уже шел на них;
но на их полях производились полевые работы, как
бы во время мира; множество пастухов пасло стада;
городские ворота были открыты; дети учились в школах;
ремесленники занимались, на виду у всех, своим
мастерством, горожане ходили на форуме в тогах,
магистраты же суетились и приготовляли постой римлянам,
как будто не ожидали ничего дурного и не
знали за собою никакой вины. Несмотря на это, Камилл
не сомневался в их измене. Но раскаяние их
в измене пробудило в нем чувство сострадания, и он
приказал им явиться просить себе прощения — в сенат.
Он помог им в их просьбе, и гражданам были
прощены все их вины и возвращено право гражданства.
Это принадлежит к самым блестящим его деяниям
во время шестого военного трибунства.
XXXIX. ВСКОРЕ Лициний Столон произвел в городе
большие волнения. Народ восстал против сената, требуя,
чтобы из двух избираемых консулов один был
непременно плебей, а не оба патриции. Народные
трибуны были избраны; но толпа не дала произвести
выбора консулов. Вследствие невыбора должностных
лиц дела грозили прийти еще в больший беспорядок.
Тогда сенат избрал Камилла, против воли народа,
диктатором в четвертый раз. Сам Камилл был против
этого — он не хотел выступать противником людей,
которые вследствие своего участия во многих
больших походах имели право свободно говорить
с ним. По его мнению, с ними он сделал больше на
войне, нежели с патрициями — во время управления
государством. Затем он понимал, что последние выбрали
его в этот раз из зависти,— чтобы он шип
одержал верх, сломил сопротивление народа, или погиб
побежденным. Несмотря на это, он старался предотвратить
грозящую опасность.
Он узнал день, в который трибуны намеревались
предложить закон, и, назначив тогда же набор войска,
стал приглашать народ с форума на Марсово
поле, причем грозил ослушникам большим штрафом.
В свою очередь, трибуны грозили, под клятвою, наложить
на него штраф в пятьдесят тысяч денариев,
если он станет мешать проведению закона и устройству
голосования. Боялся ли Камилл нового изгнания
и осуждения, недостойного старого героя, или считал
силу народа непобедимой, неодолимой, себя же бессильным
бороться с нею, только он ушел тогда домой,
а в следующие дни, под предлогом болезни,
сложил полномочия. Сенат избрал нового диктатора,
который назначил начальником конницы самого виновника
волнений, Столона, и позволил провести закон,
глубоко оскорбительный для патрициев. Закон
этот запрещал кому бы то ни было иметь земли более
пятисот югеров. В то время Столон приобрел себе
известность тем, что одержал победу при голосовании,
но вскоре сам был уличен, что у него земли столько,
сколько он запрещал иметь другим, и осужден на
основании своего же собственного закона.
ХЬ. ОСТАВАЛОСЬ решить спор об избрании консулов,
самый важный вопрос, из-за которого, собственно,
и начались волнения и который причинял всего
'более затруднений сенату в его несогласиях с народом,—
и вдруг приходит несомненное верное известие,
что галлы снова поднялись с берегов Адриатического
моря и в громадных силах идут на Рим.
Вместе с этим известием не замедлили обнаружиться
и следствия войны,— земля была опустошена; население,
которому было трудно бежать в Рим, рассеялось
по горам. Это ужасное известие заставило
прекратить внутренние несогласия. Чернь и аристо279
краты, сенат и народ сошлись в одном — все единодушно
в пятый раз избрали Камилла диктатором. Он
был очень стар — ему было почти восемьдесят лет —
но ввиду грозной опасности он не стал ни отговариваться,
как прежде, ни ссылаться на что-либо, принял
начальство и стал собирать войско. Он знал, что
главная сила галлов — в мечах, которыми они грубо,
без всякой ловкости, рубили, большею частью, руки
и головы. Диктатор приказал надевать почти всем
солдатам шлемы целиком из железа, с гладкою поверхностью,
чтобы меч или скользил по ним, или ломался.
Обод у щита он велел обложить медной пластинкой,—
одно дерево не могло выдержать удара —
самих же солдат научил владеть длинными копьями,
которые они должны были подставлять под удары
неприятельских мечей.
ХЫ. ГАЛЛЫ были уже близко. С огромною, богатой
добычей они расположились лагерем на берегу
реки Аниена. Тогда диктатор вывел свои войска
и поставил на некрутом возвышении, имевшем много
лощин. Таким образом, большая часть его войска была
скрыта, та же, которую было видно, толпилась
как бы в страхе на высотах. Чтобы еще более убедить
в этом неприятелей, Камилл позволял им грабить
лежавшие у подошвы холма поля. Окопавшись,
он не покидал лагеря, пока не увидал, что в то время
как одни из галлов отправились на фуражировку,
другие предавались в лагере день и ночь обжорству
и пьянству. Еще ночью он выслал вперед легкую пехоту,
чтобы помешать неприятелю выстроиться в боевой
порядок и привести его в замешательство при
первом же нападении. На рассвете он сошел с возвышенностей
и построил в равнине свою тяжелую пехоту,
многочисленную и храбрую, а не слабую и робкую,
как думали галлы. Первое же его движение нанесло
удар самолюбию галлов: они сочли себя
оскорбленными, что на них напали первыми. Затем
на них ударила легкая пехота и, не дав им построиться
в обычный боевой порядок, по частям, стала
беспокоить их своими нападениями и заставляла сражаться,
как ни попало, в беспорядке. Наконец, Камилл
ввел в дело тяжелую пехоту. Галлы подняли
свои мечи и быстро напали на римлян, которые
Фемистокл и Камилл
встретили их копьями, подставляя под удар части тела,
защищенные железною броней. Плохо выкованные,
тонкие железные мечи галлов легко гнулись
и ломались, в то же время их щиты пробивались
насквозь, и они становились тяжелыми от вонзившихся
в них копий. Вследствие этого галлы побросали
свое собственное оружие и хотели драться римским;
они хватались рукой за копья и тащили их
к себе. Видя их безоружными, римляне пустили в ход
мечи. Первые ряды галлов понесли страшные потери,
остальные — ударились в беспорядочное бегство
но равнине: холмы и возвышенности были заранее
заняты Камиллом; что же касается их лагеря, который
они оставили, в гордом мужестве, неукрепленным,
они знали, что взять его будет легко.
Сражение это произошло, говорят, через тринадцать
лет после взятия Рима. Оно внушило римлянам
глубокое презрение к галлам, между тем как раньше
они страшно боялись их и думали, что первый раз
их победили болезни и случайности, а не мужество
самих римлян. Страх их был так велик, что они определили
законом освобождать жрецов от военной
службы, исключая походы против галлов.
ХЫ1. ЭТА победа была последнею, одержанной Камиллом:
город Велитры он взял в этом по"ходе, если
можно выразиться, мимоходом,— он сдался ему без
боя. Ему оставалось совершить величайший из подвигов—
гражданский, подвиг более трудный, чем
остальные: ему предстояла борьба с народом, который
после возвращения из удачного похода почувствовал
свою силу и требовал вопреки существовавшим
законам, чтобы один из консулов был плебей. Сенат
не давал своего согласия и не позволял Камиллу сложить
с себя его звание, надеясь, что благодаря силе
и обширности его власти, они могут с большим успехом
отстаивать права аристократии. Однажды, когда
Камилл сидел на форуме и занимался делами, посланный
народными трибунами служитель приказал
ему следовать за собою и даже положил на него руку,
чтобы увести его. На форуме поднялся такой
крик и шум, какого еще не бывало. Окружавшие Камилла
толкали служителя с трибуны, народ кричал,
чтобы его тащили вниз. Несмотря на свое зат281
руднительное положение в эту минуту, Камилл не
сложил с себя своего звания,— он взял с собою присутствовавших
при этой сцене сенаторов и отправился
в сенат. Прежде чем войти в него, он обратился
к Капитолию и просил богов направить настоящее
к лучшему концу, причем дал обет в случае прекращения
беспорядков построить храм богине Согласия.
В сенате произошли жаркие прения; мнения разделились;
но победа осталась за тою партией, которая
не была сторонницей крутых мер, советовала уступить
требованиям народа и дать ему право избирать
одного консула из плебеев. Когда диктатор объявил
в Народном собрании согласие сената, народ, конечно,
принял его слова с восторгом, тотчас же примирился
с сенатом, и провожал Камилла до дому с рукоплесканиями
и криками. На следующий день, на
собрании, было решено выстроить в память случившегося
по обету, данному Камиллом, храм богине
Согласия там, откуда открывался вид на форум и место
Народного собрания, прибавить затем один день
к Латинским празднествам, так чтобы праздник продолжался
четыре дня, и, наконец, всем римлянам
принести немедленно жертву и надеть на голову венки.
Камилл председательствовал на выборах. Консулами
были выбраны: Марк Эмилий из патрициев
и Луций Секстий — из плебеев. Это было последним
делом Камилла.
Х1ЛП. НА СЛЕДУЮЩИЙ год в Риме появилась
чума, жертвами которой было множество простого
народа; но она не пощадила почти никого и из
магистратов. От нее умер и Камилл. Он жил долго,
привел в исполнение все цели своей жизни, достиг
такого возраста, какого удается достичь не всем,—
и все-таки римляне оплакивали его кончину сильнее,
нежели смерть кого-либо из умерших в то время
от чумы.
ПЕРИКЛ и ФАБИЙ
МАКСИМ
ПЕРИКЛ
1. ГОВОРЯТ, что однажды Цезарь увидал в
как какие-то богатые иностранцы носили за пазухой
Щеня"т и маленьких обезьян и ласкали их. Он спросил
их, разве у них женщины не родят детей? Этими
словами, вполне достойными правителя, он дал наставление
тем, которые тратят на животных присущую
от природы потребность в любви и нежность, так
как она должна принадлежать людям. Так как
наша душа от природы имеет склонность к познанию и
созерцанию, то разве не согласно с разумом порицать
тех, кто делает из этой склонности дурное употребление,
слушая и созерцая то, что не заслуживает внимания,
и пренебрегая прекрасным и полезным? Чувствами
внешними, воспринимающими все, что попадается,
вследствие их пассивного отношения к впечатлениям,
может быть, по необходимости приходится созерцать
всякое явление, полезно ли оно или бесполезно; но
умом всякий, кто хочет им пользоваться, очень легко
способен всегда как направлять себя к тому, что он
считает хорошим, так и изменять это направление.
Поэтому надо стремиться к наилучшему, чтобы не
только созерцать, но и питаться созерцанием. Как глазу
нравится цвет, который своим блеском и приятностью
живит и укрепляет зрение, так и ум надо направлять
на такие предметы созерцания, которые, радуя
его, влекут его к добру, ему свойственному. Эти
предметы созерцания заключены в делах, имеющих
своим источником добродетель: они внушают тем, кто
их изучит, стремление к соревнованию и желание
подражать. В других случаях за восхищением! чем-либо
сделанным не тотчас следует стремление к совершению;
напротив, часто, наслаждаясь произведением,
мы презираем исполнителя его: так, например, благовонные
мази и пурпурные одежды мы любим, а красильщиков
и парфюмерных мастеров считаем неблагородными,
ремесленниками. Поэтому умно сказал
Антисфен, услышав, что Исмений хороший флейтист:
А человек он скверный; иначе не был бы он таким
хорошим флейтистом
. Филипп сказал сыну, когда
тот на одной пирушке приятно, по правилам искусства
играл на струнном инструменте:
Не стыдно тебе
так хорошо играть? Довольно и того, когда у царя
есть время слушать музыкантов; он уже много уделяет
Музам, если бывает зрителем, когда другие люди
состязаются в таких искусствах
.
11. КТО занимается лично низкими предметами, употребляя
труд на дела бесполезные, тот этим свидетельствует
о пренебрежении своем к добродетели. Ни
один юноша, благородный и одаренный, посмотрев на
Зевса в Писе, не пожелает сделаться Фидием, или, посмотрев
на Геру в Аргосе,— Поликлетом, а равно
Анакреонтом, или Филемоном, или Архилохом, прельстившись
их сочинениями: если произведение дс
ляет удовольствие, из этого еще не следует, чтоб
тор его заслуживал подражания. Поэтому да
пользы не приносят зрителям такие предметы, ко]
не возбуждают в них рвения к подражанию и вн^
ней потребности, вызывающей желание и стрем!
к уподоблению. Но добродетель своими делами п
дит людей тотчас же в такое настроение, что
одно время и восхищаются делами ее, и желакп
ражать совершившим их. В благах, посылаемых
бою, нам приятно приобретение и пользован
благах, исходящих от добродетели, нам приятнь
ствия. Первые мы хотим получать от других, вр
предпочитаем! сами уделять другим. Прекрасно'?
чет к себе самым действием своим и тотчас все/
нас стремление действовать; не только изобра;
его на сцене влияет на душу зрителя, но и расе
факте дает человеку решимость действовать. По
и мы решили продолжать писание биографий
книга (десятая в нашем сочинении) содержит б]
фии Перикла и Фабия Максима, в течение всей I
боровшегося с Ганнибалом,— людей схожих во
своих добродетелях и притом бывших чрезвы
полезными каждый своему отечеству — прежде
кротостью, справедливостью и способностью ш
сить ошибочные суждения народа и товарищей п"
жности. Достигли ли мы нужной нам цели, об:
можно судить на основании нашего сочинения.
III. ПЕРИКЛ был из филы Акамантиды, из
Холарга — как с отцовской, так и с материнско!
роны из дома и рода, занимавших первое место,
типп, победитель варварских полководцев при .
ле, женился на Агаристе, внучке Клисфена, ко
изгнал Писистратидов, мужественно низвергнул
нию, дал афинянам законы и установил государ'
ный строй, смешав в нем разные элементы в
Целесообразно для согласия и благополучия гра
Агаристе приснилось, что она родила льва, и
несколько дней она родила Перикла. Телесных
статков у него не было; только голова была про
ватая и несоразмерно большая. Вот почему он и:
жается почти на всех статуях со шлемом на гол
очевидно, потому, что скульпторы не хотели
выставлять его в позорном виде. Но аттические поэты
называли его
схинокефалом
, потому что морскую
луковицу называют иногда
схиной
[зсЬшоз]. Один из
комиков, Кратин, в
Хиронах
говорит так:
Распря
и древлерожденный Кронос, сочетавшись браком, произвели
на свет величайшего тирана, которого боги
называют кефалегеретом
. Также в Немесиде
он
говорит: Приди, Зевс, покровитель иностранцев, головастый!
Телеклид говорит, что он то сидит в городе
в недоумении от множества дел, с тяжелой головой,
то один из головы своей огромной поднимает
страшный шум
. Эвполид в Демах
, спрашивая о
каждом вожаке народа, поднимающемся из преисподней,
говорит, когда Перикла назвали последним:
Зачем привел сюда главу подземных царств?
IV. УЧИТЕЛЕМ музыки у Перикла был, как сообщает
большинство наших источников, Дамон (первый
слог этого имени, говорят, следует произносить кратко)
; но Аристотель уверяет, что Перикл учился музыке
у Пифоклида. Дамон был, по-видимому, замечательным
софистом, но музыкой пользовался лишь как
предлогом, чтобы скрывать от народа свои способности.
Дамон был при Перикле учителем и руководителем
в государственных делах, каким бывает учитель
гимнастики при борце. Однако от народа не осталось
тайной, что Дамону лира служит лишь прикрытием:
как человек, мечтающий о крупных переворотах и сторонник
тирании, он был изгнан посредством остракизма
и доставил комикам сюжет для шуток. Так, например,
у Платона одно лицо даже задает ему такой
вопрос:
Прошу, ответ мне дай скорей на мой вопрос:
Ты, говорят, Хирон, Перикла воспитал.
Перикл был слушателем также и Зенона из Элей,
который, подобно Пармениду, занимался изучением
природы и выработал в себе искусство опровергать
других и возражениями приводить противников в безвыходное
положение; об этом Тимон из Флиунта гдето
говорит в следующих словах:
Неугомонный Зенон двуязычный, кто силою мощной
Всех переспорить готов...
Но самым близким Периклу человеком, который
вдохнул в него величественный образ мыслей,
возвышавший его над уровнем обыкновенного вожака
да, и вообще придал его характеру высокое достоинство,
был Анаксагор из Клазомен, которого современники
называли
Умом
— потому ли, что удивлялись
его великому, необыкновенному уму, проявлявшемуся
при исследовании природы, или потому, что он
выставил принципом устройства вселённой не
или необходимость, но ум, чистый, несмешанный
который во всех остальных предметах, смешанн и
выделяет однородные частицы. I
V. ПИТАЯ необыкновенное уважение к этом
веку, проникаясь его учением о небесных и а'
рических явлениях, Перикл, как говорят, не
усвоил себе высокий образ мыслей и возвыш
речи, свободную от плоского, скверного фшм
но и серьезное выражение лица, недоступно!
спокойная походка, скромность в манере носш
ду, не нарушаемая ни при каком аффекте в
речи, ровный голос и тому подобные свойства
ла производили на всех удивительно сильное в!
ние. Так, например, какой-то подлый нахал о
целый день его бранил и оскорблял; он молчг
это на площади, заканчивая в то же время ]
неотложное дело; вечером он скромно пошел 1
тот человек шел за ним и осыпал его всякий
тельствами. Перед тем как войти в дом, ког|
уже темно, он велел своему слуге взять свети
проводить этого человека до самого его дома.
Поэт Ион утверждает, что обхождение П"
людьми было довольно надменное и что к са
ству его примешивалось много высокомерия I
ния к другим. Ион хвалит Кимона за его об*
ность, гибкость и благовоспитанность в об]
Но оставим Иона; по его мнению, при доб{
как при трагедии, непременно должна быть I
ческая часть. Тем, кто называл величавость
тщеславием! и гордостью, Зенон советовал
иметь немножко такого тщеславия, потому 1
рил он, уже одно притворство в добродетели!
но производит стремление и привычку к ней
VI. ЭТО были не единственные плоды, которые получил
Перикл от общения с Анаксагором: по-видимому,
он стал выше суеверного страха, внушаемого удивительными
небесными явлениями людям, которые не
знают их причин, теряют рассудок и приходят в смятение
от божественных дел по неведению их, тогда
как наука о природе, устраняя боязнь, вместо устрашающего,
болезненного суеверия дает человеку спокойное
благочестие и благие надежды.
Рассказывают, что однажды Периклу принесли из
деревни голову однорогого барана. Прорицатель Лампон,
увидав, что рог, выросший на средине лба, был
крепок и тверд, сказал, что от двух могущественных
партий, существующих теперь в городе, Фукидидовой
и Перикловой, сила перейдет к одному, у кого будет
это чудо. А Анаксагор, разрубив череп, показал, что
мозг не наполнял своего основания, но, имея форму
яйца, собрался из всего вместилища своего в то место,
где корень рога имел начало. Тогда все присутствовавшие
удивлялись Анаксагору, а немного спустя
Лампону, когда Фукидид был низвергнут, а управление
всеми общественными делами перешло в руки
Перикла.
По моему мнению, оба они — как натуралист, так
и прорицатель — могли быть вполне правы: первый
правильно понял причину, второй — цель, первый поставил
себе задачей рассмотреть, по каким причинам
это произошло и что это такое, а второй — предсказать,
для чего оно случилось и что предвещает. Кто
считает открытие причины уничтожением предзнаменования,
не понимает, что он вместе с божественными
знамениями отвергает и искусственные сигналы: звон
диска, огонь факелов, тень солнечных часов; все эти
предметы сделаны по известной причине и имеют определенное
устройство, чтобы служить знаками чегонибудь.
Но эти вопросы, пожалуй, относятся к сочинениям
другого рода.
VII. В МОЛОДОСТИ Перикл очень боялся народа:
собою он казался похожим на тирана Писистрата;
его приятный голос, легкость и быстрота языка в разговоре
этим сходством наводили страх на очень старых
людей. А так как он владел богатством, происходил
из знатного рода, имел влиятельных друзей, то
он боялся остракизма и потому не занимался общественными
делами, но в походах был храбр и искал
опасностей. Когда же Аристид умер, Фемистокл был в
изгнании, а Кимона походы удерживали по большей
части вне Эллады, тогда Перикл с жаром принялся за
политическую деятельность. Он стал на сторону демократии
и бедных, а не на сторону богатых и аристократов
— вопреки своим природным наклонностям,
совершенно не демократическим. По-видимому, он
боялся, как бы его не заподозрили в стремлении к
тирании, а кроме того видел, что Кимон стоит на
стороне аристократов и чрезвычайно любим ими. Поэтому
он и заручился расположением народа, чтобы
обеспечить себе безопасность и приобрести силу для
борьбы с Кимоном.
Сейчас же после этого Перикл переменил и весь
свой образ жизни. В городе его видели идущим лишь
по одной дороге — на площадь и в Совет. Он отказался
от приглашений на обеды и от всех такого рода
дружеских, коротких отношений, так что во время
своей долгой политической деятельности он не ходил
ни к кому из друзей на обед; только, когда женился
его родственник Эвриптолем, он пробыл на пире до
возлияния и тотчас потом встал из-за стола. И действительно,
панибратство обладает такой силой, что перед
ним не может устоять никакая напускная величавость,
и при коротких отношениях трудно бывает сохранить
важность, которая рассчитана на приобретение
славы. Напротив, в истинной добродетели всего
прекраснее то, что в ней наиболее явно, и в добродетельных
людях ничто не кажется посторонним настолько
удивительным, как их повседневная жизнь —
лицам, их окружающим. Перикл так же вел себя и по
отношению к народу: чтобы не пресытить его постоянным
своим присутствием, он появлялся среди народа
лишь по временам, говорил не по всякому делу и не
всегда выступал в Народном собрании, но приберегал
себя, как Саламинскую триеру, по выражению Критолая,
для важных дел, а все остальное делал через своих
друзей и подосланных им других ораторов. Одним
из них, говорят, был Эфиальт, который сокрушил
мощь Ареопага, наливая, как сказано у Платона, гражданам
м/ного несмешанного вина свободы. Упившись
10. Плутарх, т. 1.
ею, народ, как конь, стал своевольным и, как говорят
комики,
не хотел больше повиноваться, но стал кусать
Эвбею и кидаться на острова
.
VIII. ПЕРИКЛ, настраивая свою речь, как музыкальный
инструмент, в тон этому укладу жизни и высокому
образу мыслей, во многих случаях пользовался
Анаксагором, примешивая понемногу как бы в подкрепление
к своему красноречию науку о природе.
Ту высоту мыслей и способность творить нечто совершенное
во всех отношениях
, как выражается божественный
Платон,
он извлек из этого учения и присоединил
к своим природным дарованиям, заимствуя
из него все полезное для искусства слова
. Благодаря
этому он далеко превзошел всех ораторов. По этой
причине, говорят, ему и было дано его известное
прозвище. Впрочем, некоторые думают, что он был
прозван
Олимпийцем
за те сооружения, которыми
украсил город, другие — что за его успехи в государственной
деятельности и в командовании войском; и
нет ничего невероятного, что его славе спос
...Закладка в соц.сетях
