Жанр: История
Избранные Жизнеописания 1-2.
...ного собрания Перикл не созывал из оп
ния, что его заставят поступить вопреки его убе;
нию. Как кормчий на корабле, когда в открытом
ре поднимется ветер, приведя все в порядок, натз
канаты, действует по правилам искусства, невз!
иа слезы и просьбы испуганных пассажиров, стр;
ющих морской болезнью, так и Перикл, заперши
родские ворота и расставив везде караулы для
зопасности, руководился своими соображениями, IV
обращая внимания на негодующие крики и недов
ство граждан. :
А между тем многие друзья приставали к нея
просьбами, многие враги грозили и обвиняли его, я
пели насмешливые песни, чтоб его осрамить, изд
люсь над его командованием, называя его трусли
и отдающим отечество в жертву врагам. I
И Клеон уже тогда стал нападать на него, под
ясь раздражением граждан, чтобы проложить |
путь к верховенству над народом, как показь"н
следующие анапесты Гермиппа:
Эй, сатиров царь! Почему же ты
Не поднимешь копье? Лишь одни слова
Сыплешь ты про войну, все грозней и грозней,
А душа у тебя —Телета!
И когда острят лезвие меча,
То, в страхе дрожа, ты зубами стучишь
От укусов смелых Клеона.
XXXIV. ОДНАКО ничто не могло поколебать Перикла:
он кротко и молчаливо переносил унижение и вражду.
Он послал эскадру в сто кораблей против Пелопоннеса,
но сам не принял участия в походе, а оставался в
городе, чтобы держать его в своих руках, пока не ушли
пелопоннесцы. Ища популярности у народа, все
еще роптавшего на войну, он старался задобрить его
раздачею денег и предлагал выводить колонии: так,
изгнав жителей Эгины всех поголовно, он разделил
остров по жребию между афинянами. Некоторым утешением
служили также бедствия, которые терпели неприятели:
флот во время похода вокруг Пелопоннеса
разорил страну на большом пространстве, разрушил
деревни и небольшие города; а с суши Перикл сам
сделал вторжение в Мегарскую область и опустошил
ее всю. Несомненно, неприятели, нанося много вреда
афинянам на суше, но и сами терпя от них много вреда
с моря, не могли бы так долго вести войну, но скоро
изнемогли бы, как сначала и предсказывал Перикл,
если бы какая-то божественная сила не противодействовала
человеческим расчетам. Однако, вопервых,
разразилась губительная моровая болезнь и
поглотила молодежь в цвете лет и сил. Болезнь имела
вредное влияние и на тело, и на душу граждан: они
озлобились на Перикла. Как люди, обезумевшие от
болезни, оскорбляют врача или отца, так и афиняне
стали дурно относиться к Периклу по наущению его
врагов, которые говорили, что болезнь эту производит
скопление деревенского населения в городе, когда
множество народа в летнюю пору принуждено жить
вместе, вповалку, в тесных хижинах и душных сараях,
вести жизнь сидячую и праздную вместо прежней
жизни на чистом воздухе и на просторе; а виноват в
этом тот, кто в связи с войной загнал деревенский люд
в городские стены и ни на что не употребляет такую
массу народа, а спокойно смотрит, как люди, запертые
подобно скоту, заражаются друг от друга, и не
дает им возможности изменить свое положение и подышать
свежим воздухом.
XXXV. ЧТОБЫ помочь этому горю, а кстати и причинить
некоторый вред неприятелям, Перикл снарядил
полтораста кораблей, посадил на них много
храбрых гоплитов и всадников и собирался уже выйти
в море; такая крупная сила подавала большую надежду
гражданам и внушала не меньший страх врагам.
Уже войска сели на суда и сам Перикл взошел
на свою триеру, как вдруг произошло солнечное затмение,
наступила темнота, все перепугались, считая
это важным предзнаменованием. Перикл, видя ужас и
полную растерянность кормчего, поднял свой плащ
перед его глазами и, накрыв его, спросил, неужели в
этом есть какое-нибудь несчастие или о
считает это
предзнаменованием какого-нибудь несчастия. Тот отвечал,
что нет. Так чем же то явление отличается от
этого,— сказал Перикл,— как не тем, что предмет, который
был причиной темноты, больше плаща?
Такой
рассказ приводится в лекциях философов.
Как бы то ни было, Перикл отплыл. Но как видно,
оя не сделал ничего такого, чего можно было бы ожидать
после столь внушительных приготовлений. В том
числе и осада священного Эпидавра, хотя и была надежда
взять его, успеха не имела из-за болезни, которая
губила не только самих воинов, но и всех так
или иначе соприкасавшихся с войском.
Эти несчастья вызывали сильное раздражение
афинян против Перикла; он пробовал их успокоить и
ободрить, но не мог утишить их гнев и переубедить их:
их раздражение кончилось лишь тогда, когда они с
камешками в руках стали голосовать против него и,
получив всю пол-ноту власти, лишили его должности
стратега и наложили денежный штраф. Минимальный
размер штрафа наши источники определяют в пятнадцать
талантов, а максимальный — в пятьдесят.
Обвинителем в жалобе был назван, по Идоменею,
Клеон, по Теофрасту — Симмий; а Гераклид Понтийский
называет Лакратида.
XXXVI. НАРОДНОЕ волнение, однако, продолжалось
недолго: народ, нанеся Периклу удар, оставил
свой гнев, как оставляет жало пчела. Но дома положение
его было печально: во время эпидемии он потерял
немало близких людей, и семейный раздор с
Давних пор беспокоил его. Старший из законных сыновей,
Ксантипп, был и сам по натуре расточителен,
Да к тому же у него была молодая, избалованная жена,
дочь Тисандра, Эпиликова сына. Ксантипп был недоволен
расчетливостью отца, который давал ему
317
Нлутарх. Избранные жизнеописания
деньги скупо и понемногу. Однажды он послал к кому-то
из отцовских друзей попросить денег взаймы
будто бы по поручению Перикл а и получил их. Когда
тот впоследствии стал требовать уплаты долга, Перикл
даже начал с ним судебный процесс. Молодой
Ксантипп был огорчен этим, бранил отца, сперва
представлял в смешном виде его домашние философские
рассуждения и разговоры с софистами. Так, когда
какой-то пентатл нечаянно брошенным дротом
убил Эпитима из Фарсала, Перикл, по словам Ксантиппа,
потратил целый день, рассуждая с Протагором
о том, кого, по существу, следует считать виновником
этого несчастного случая,— дрот, или бросавшего, или
распорядителей состязания. Кроме того, Ксантипп, по
свидетельству Стесимброта, распространял в народе
грязную сплетню по поводу своей жены, и вообще у
молодого человека до смерти оставалась непримиримая
вражда к отцу (Ксантипп захворал во время эпидемия
и умер).
Перикл потерял тогда также и сестру, и большую
часть свойственников, и друзей, бывших очень полезными
помощниками в его государственной деятельности.
Однако он не изнемог под бременем несчастий и
не потерял величия духа и твердости; его никто не
видал даже плачущим ни на похоронах кого-либо из
родных, ни впоследствии на могиле, пока, наконец, о
не потерял и последнего из законных сыновей, Парала.
Это несчастие сломило его; он старался выдержать
характер и сохранить душевную твердость,
но, когда возлагал на умершего венок, не мог при
виде его устоять против горя, разразился рыданиями
и залился слезами; ничего подобного с ним не случалось
во всю жизнь.
XXXVII. МЕЖДУ ТЕМ афиняне испытывали других
стратегов и ораторов, насколько они пригодны для ведения
войны; но ни у кого из них не оказалось ни
влияния, достаточного для такой высокой власти, ни
авторитета, обеспечивающего надлежащее исполнение
ее. Афиняне жалели о Перикле и звали его на
ораторскую трибуну и в помещение для стратегов.
Но Перикл лежал дома, убитый горем, и только Алкивиад
и другие друзья уговорили его пойти на
площадь.
Народ просил простить ему его несправедливость,
и Перикл опять принял на себя управление делами и
был выбран в стратеги. Тотчас после этого он потребовал
отмены закона о незаконнорожденных детях,
который он сам прежде внес,— для того, чтобы за отсутствием
у него наследников не прекратились совершенно
его род и имя.
История этого закона такова. Когда Перикл
очень задолго до этого был на вершине своего политического
могущества и имел, как сказано выше, законный
детей, он внес предложение о том, чтобы афинскими
гражданами считались только те, у которых и
отец и мать были афинскими гражданами. Когда египетский
царь прислал в подарок народу сорок тысяч
медимяов пшеницы и надо было гражданам делить
ее между собою, то на основании этого закона возникло
множество судебных процессов против незаконнорожденных,
о происхождении которых до тех пор или
не знали, или смотрели на это сквозь пальцы; многие
делались также жертвой ложных доносов. На этом
основании были признаны виновными и проданы в
рабство без малого пять тцсяч человек; а число сохранивших
право гражданства и признанных настоящими
афинянами оказалось равным четырнадцати
тысячам двумстам сорока. Хотя и странным представлялось,
что закон, применявшийся со всею строгостью
против стольких лиц, будет отменен именно по отношению
к тому, кто его издал, семейное несчастье Перикла
в данном случае смягчило афинян: они полагали,
что он терпит какое-то наказание за прежнюю
гордость и самомнение. Находя, что постигшее его несчастие
есть кара разгневанного божества и что его
просьба так естественна для человека, афиняне
позволили ему внести незаконного сына в список
членов фратрии и дать ему свое имя. Впоследствии
этот сын Перикла одержал победу над пелопоннесЦами
в морском сражении при Аргинусских островах
и был казнен вместе с другими стратегами
по приговору народа.
XXXVIII. ТОГДА, кажется, зараза коснулась Перикла,
но болезнь у него носила не острый характер, как
У Друпих, не сопровождалась сильными приступами, а
была тихая, затяжная, с различными колебаниями,
медленно изнурявшая тело и постепенно подтачивав,
шая душевные силы. Теоф1раст, например, в своем
Моральном трактате
, где он ставит вопрос, не изменяется
ли духовная природа человека под влиянием
внешних обстоятельств и не теряет ли он мужество
под давлением телесных страданий, рассказывает,
что Перикл показал одному своему другу, навестившему
его, ладанку, которую женщины надели ему на
шею: он хотел этим сказать, что ему очень плохо, раз
уж он согласен терпеть и такую нелепость.
Когда Перикл был уже при смерти, вокруг него
сидели лучшие граждане и остававшиеся в живых
друзья его. Они рассуждали о его высоких качествах
и политическом могуществе, перечисляли его подвиги
и количество трофеев: он воздвиг девять трофеев в
память побед, одержанных под его предводительством
во славу отечества. Так говорили они между собою,
думая, что он уже потерял сознание и не понимает их.
Но Пефикл внимательно все это слушал и, прервавши
их разговор, сказал, что удивляется, как они прославляют
и вспоминают такие его заслуги, в которых
равная доля принадлежит и счастью и которые бывали
уже у многих полководцев, а о самой славной
и важной заслуге не говорят:
Ни один афинский
гражданин,— прибавил он,— из-за меня не надел
черного плаща
.
XXXIX. ИТАК, в этом муже достойна удивления не ,
только умеренность и кротость, которую он сохран- I
нял в своей обширной деятельности, среди ожесточен- !
ной вражды, но и благородный образ мыслей: славнейшей
заслугой своей он считал то, что, занимая
такой высокий пост, он никогда не давал воли ни зависти,
ни гневу и не смотрел ни на кого, как на непримиримого
врага. Как мне кажется, известное его
прозвище, наивно-горделивое, заслужено им и не
может возбуждать ни в ком зависти единственно потому,
что Олимпийцем прозван человек такой доброй
души, жизнь которого, несмотря на его могущество,
осталась чистой и незапятнанной. Подобным образом
мы признаем, что боги, по самой природе своей являющиеся
источником блага, но не виновниками зла, по
праву властвуют и царят над миром. Мы не согласны
с поэтами, которые, сбивая нас с толку невежественными
учениями, опровергают сами себя своими вымыслами;
место, в котором, по их словам, пребывают боги,
они называют жилищем надежным, непоколебимым,
где нет ни бурь, ни туч, где небо ласково и ясно
и вечно сияет самый чистый свет; такая жизнь,
говорят они, наиболее подобает существу блаженному
и бессмертному. Но жизнь самих богов они изображают
полной раздора, вражды, гнева и других страстей,
не подобающих даже людям, имеющим разум. Впрочем,
эти вопросы, пожалуй, относятся к другого рода
сочинениям.
Что же касается Перикла, то события заставили
афинян почувствовать, чем он был для них, и пожалеть
о нем. Люди, тяготившиеся при его жизни могуществом
его, потому что оно затмевало их, сейчас же,
как его не стало, испытав власть других ораторов и
вожаков, сознавались, что никогда не было человека,
который лучше его умел соединять скромность с чувством
достоинства и величавость с кротостью. А сила
его, которая возбуждала зависть и которую называли
единовластием и тиранией, как теперь поняли, была
спасительным оплотом государственного строя: на
государство обрушились губительные беды и обнаружилась
глубокая испорченность нравов, которой он,
ослабляя и смиряя ее, не давал возможности проявляться
и превратиться в неисцелимый недуг.
ФАБИИ МАКСИМ
I. ТАКОВ был Перикл в описанных нами важнейших
делах его жизни. Теперь обратимся к рассказу
о Фабии.
По преданию, одна нимфа, или, по мнению других,
женщина-туземка, родила, сочетавшись с Гераклом
на берегу реки Тибра, Фабия, родоначальника
многочисленной и знаменитой римской фамилии Фа--
биев. Некоторые писатели говорят, что первые члены
этого рода назывались прежде Фодиями, так как ловили
зверей в ямах:
ямы
до сих пор называются, полатыни,
фоссы
,
рыть ямы
—
фодере
. Позже,
с переменой двух букв они стали называться Фабиями.
Ч. Плутарх, т. 1.
Этот род дал многих великих мужей. Фабий Максим,
жизнеописание которого мы предлагаем,—• четвертый
потомок Рулла, самого знаменитого из них,
прозванного римлянами Максимом, т. е.
Величайшим
.
Герой нашего рассказа имел прозвище Верру.
коз,— от слова
веррука
, небольшой бородавки, которая
была у него на верхней губе. Другое прозвище,
Овикула, овечка, ему дали за его тихий характер
и неповоротливость, еще в детстве. Его тихий и молчаливый
характер, необычайная робость во время
детских игр, медленное, сопряженное с трудом усваивание
им того, чему его учили, его уступчивость
и податливость по отношению к товарищам заставляли
посторонних считать его глупым и тупоумным.
Только немногие видели в его мнимой тупости —
признак глубокого ума и в его характере — признак
высокой души и чего-то львиного. Вскоре он принял
участие в государственных делах и доказал даже народу,
что его кажущаяся бездеятельность говорила
лишь о спокойном характере, робость его — о благоразумии,
его медлительность, отсутствие горячности во
всем — о твердости и постоянстве. Видя,. как сильно
государство и сколько войн ведет оно, он приучал
к войне свое тело, в котором природа дала нам как
бы доспех, но в то же время работал и над даром
красноречия, как орудием для убеждения народа,
что как нельзя более соответствовало избранному им
образу жизни. Его речь чужда всяких украшений, пустых
фраз или рыночной лести,— в ней виден ум, отточенность
и глубина изречений, что заставляет находить
в ней очень близкое свойство с речами у Фукидида:
до сих пор еще сохранилась похвальная
речь, сказанная Фабием в честь его умершего сына,
занимавшего должность консула.
II. САМ ОН был консулом пять раз. Первый триумф
он имел за победу над лигурийцами. Проиграв ему
сражение, они с громадными потерями перевалили
Альпы и перестали грабить и тревожить соседние области
Италии.
Через несколько лет вступил в Италию Ганнибал.
Одержав победу сперва при реке Требии, он, проходя
по Этрурии, опустошал страну и навел на римлян
страх и ужас. Но говоря уже об обыкновенных явле322
л и Фабий Максим
ниях — громе и молнии, римлянам пришлось увидеть
нечто совершенно невероятное, что-то сказочное: рассказывали,
что щиты сами собою покрывались
кровью; в окрестностях Анция }кали обрызганный
кровью хлеб; с неба падали раскаленные, горячие
камни; в Фалериях разверзлось, говорят, небо, и оттуда
выпало множество листиков. На одном из них
можно было ясно прочесть:
Марс потрясает оружием
.
Но консул Гай Фламиний, человек с горячим характером,
честолюбивый и страшно гордившийся
своими блестящими подвигами,—- раньше ему, сверх
ожидания, удалось разбить наголову галлов, хотя
сенат приказывал ему вернуться и хотя его товарищ
по начальству не разделял его Мнения,— ничего не
испугался.
Эти явления приводили в ужас многих; но Фабий
не обращал на них внимания, считая их сказкой.
Зная малочисленность неприятеля и его недостаток
в денежных средствах, он советовал римлянам ждать
и не вступать в битву с человеком, закалившим
войско во многих сражениях, но посылать вспомогательные
отряды союзникам, йе выпуская из рук
городов,— и плоды побед Ганнибала исчезнут
сами собою, как гаснет слабый огонь за недостатком
питания.
III. ЕМУ не удалось убедить Фламиния — последний
объявил, что не позволит неприятелю подойти к Риму
и не допустит, как некогда Камилл, чтобы в самом
городе шло сражение, где должна была решиться
его судьба. Он приказал трибунам вести войска.
Сам он хотел сесть на лошадь, как вдруг лошадь,
без всякой видимой причины, задрожала в испуге.
Консул упал и расшиб себе голову, но не отказался
от своего намерения. Он двинулся навстречу Ганнибалу,
как и предполагал сначала, и выстроил для
сражения свою армию на берегу Тразименского озера,
в Этрурии. В самом начале сражения произошло
землетрясение, разрушившее несколько городов. Реки
переменили русло; скалы растрескались. Несмотря
на то, что землетрясение было очень сильно, решительно
никто из сражавшихся не заметил этого. Сам
Фламиний, совершив чудеса храбрости и выказав
свою физическую силу, был убит вместе с храбрейшими
из своих солдат. Остальные обратились в бегство.
Резня была страшная — число убитых римлян
доходило до пятнадцати тысяч; столько же попало
в плен. Ганнибал приказал отыскать между убитыми
труп Фламиния, желая с почетом, с честью похоронить
его из уважения к его храбрости, но не нашел
— никто не знал, куда он исчез.
Что же касается до поражения римлян при Требии,
то ни писавший о нем консул, ни отправленный
с известием о нем нарочный не сказали правды —
они солгали, будто победа сомнительна, нерешительна.
Но на сей раз, когда претор Помпоний получил
известие о поражении, он созвал народное собрание и,
не прибегая к уловкам или обману, прямо сказал народу:
Римляне, мы проиграли большое сражение.
Нашего войска не существует. Консул Фламиний убит.
Подумайте о своем спасении и безопасности
. Его
слова страшно взволновали народ, как волнует море
ветер. Граждане были изумлены, вследствие чего не
могли составить ни о чем здравого понятия или принять
какие-либо меры. Но потом все они единодушно
решили, что положение дел требует выбора
лица, в руках которого должна сосредоточиться вся
власть, и притом неограниченная власть, т. е. диктаторская;
что ее следует вручить человеку твердому
и смелому и что Фабий Максим — один, чье благородство
и прекрасный характер соответствуют этой
должности; что в его годы телесные силы находятся
еще в полном соответствии с теми планами, которые
могут зародиться в его душе, и что его мужество
в полной гармонии с благоразумием.
IV. РЕШЕНИЕ было утверждено, и Фабия выбрали
диктатором. Начальником конницы он назначил
Марка Минуция. Прежде всего Фабий добился от сената
позволения сидеть в походе на лошади. Один из
древних законов не позволял этого диктатору, быть
может, потому, что главную силу войска считали в пехоте,
вследствие чего думали, что полководец должен
всегда находиться в строю пехоты, не покидать ее рядов,
или же этим желали показать, что диктатору
следует, по крайней мере в этом случае, зависеть от
народа, так как власть его в остальном была неограниченна
и велика. Желая показать всю силу и величке
своей власти, Фабий, по примеру других, неме
ленно вышел к народу в сопровождении двадцати ч
тырех ликторов, чтоб граждане более повиновали
ему и исполняли его приказания. Когда один из ко
сулов вышел к нему навстречу, диктатор послал св|
его ликтора, приказал ему распустить его ликторе
сложить знаки своего достоинства и явиться к нев
в качестве частного лица. Затем он вступил в отпра
ление своей должности и с первых же шагов пост
пил как нельзя лучше — обратился к божественн
помощи. Он говорил народу, что не трусость солд
была причиной их поражения, а неуважение, небре:
ное отношение полководца к богам. Он советов;
гражданам не бояться неприятеля, ко стараться сн
екать милость богов, почитая их,— он желал сдела
их не суеверными, но укрепить в них мужество блат
честием, утешая их надеждой на богов и убеждая
бояться неприятеля. В то время были вынуты мнол
ство таинственных, высоко ценимых римлянами С
виллиных книг, причем, говорят, некоторые из закл
чавшихся в них предсказаний имели отношение к тс
дашним делам и событиям; но о них, конечно, защ
щено было объявлять публично. Выйдя к наро;
диктатор дал богам обет принести в жертву припл
всякого рода скота — коз, свиней, овец и быков, ко!
рый будет кормиться будущей весною в горах, рав1
нах или лугах Италии, затем устроить музыкальн
и театральные состязания, употребив на них трис
тридцать три тысячи сестерциев и триста тридца
три с третью денария, или, переводя на греческ
деньги, сумму в восемьдесят три тысячи пятьсот ]
семьдесят три драхмы два обола. Трудно сказать, по1
му сумма эта была так точно высчитана и разделе!
Быть может, это желали сделать из уважения к тр"
Це, идеальному числу, первому из нечетных, нача
множества и числу, заключающему в себе первое^
чие и первооснову каждого следующего числа.
V. НАПРАВИВ мысли толпы к небу, Фабий внуи|
ей надежду на лучшее будущее. Что же касается л
но его, все надежды на победу он полагал в сам
себе — по его мнению, бог давал успех тому, кто с\
Душою и умен. Он двинулся навстречу Ганнибалу,
не с тем, чтоб дать сражение, а с целью истощить
и тянуть для этого время, скудости его казны противопоставить
богатство, его малочисленному войску-—
многочисленное. Вследствие этого он всегда избегал
встречаться с неприятельскою конницей и располагался
лагерем на возвышенностях. Когда карфагеняне
стояли, он не трогался с места, но, когда они снимались
лагерем, делал круговое движение, держась на
высотах. Он был виден на таком расстоянии, что его
не могли заставить дать сражение, и в то же время
своею медленностью наводил на неприятеля страх,
что хочет вступить в битву.
Фабий тянул время и этим возбудил презрение к
себе. В войске отзывались о нем с дурной стороны;
сами неприятели считали его совершенным трусом,
ничтожеством,— его понимал один Ганнибал. Один
лишь он видел в нем ум, разгадал тот способ, каким
он задумал вести войну, и решил с помощью какойлибо
хитрости заставить его дать сражение, иначе дело
карфагенян должно было погибнуть. Они не могли
действовать тем оружием, которое давало им перевес
над другими, тогда как в теш, что составляло их слабую
сторону,-— в людях и денежных средствах — чувствовали
недостаток, видели, что они, убывая постепенно,
превращаются в ничто. Ганнибал прибегал ко
всевозможного рода военным хитростям, стараясь,
как опытный атлет, найти место, за которое мог бы
схватить противника. Он нападал на Фабия, беспокоил
его, заставлял несколько раз менять позицию, чтобы
принудить его отказаться от осторожной тактики.
Но Фабий был уверен в превосходстве своего плана и
оставался спокоен, не изменял себе. Он боялся только
за начальника конницы, Минуция. Желая дать сражение
совершенно не вовремя, Минуций горячился, заискивал
у солдат и сумел разжечь их и внушить им
напрасные надежды. Солдаты смеялись над Фабием
и с презрением называли его
дядькой
Ганнибала,
Минуция же считали героем и достойным Рима полководцем.
Это сделало его еще более дерзким и смелым—
он смеялся над расположением лагерей на высотах,
говорил, что диктатор не забывает давать для
них красивые представления -— они видят, как жгут и
опустошают Италию,— и спрашивал у друзей Фабия,
не потому ли он хочет подняться с войском на небо,
326 .
что его прогнали с земли, или не думает ли спасти
от неприятеля под покровом туч и туманов? Друг
Фабия рассказали ему об этом и советовали дать с|
жение, чтобы рассеять идущую про него дурную с.
ву; но он отвечал:
Меня сочли бы еще большим т|
сом, чем считают теперь, если бы я отказался от с
его плана из страха быть поднятым на смех и а
шать дурные отзывы о себе. В боязни за отечество
ничего позорного; дрожать же перед людским мне
ем, клеветою и хулою не следует человеку, облечен
му такою властью, как моя,— или он сделается
слушным орудием в руках тех, кем должен повелев
и кому обязан показать свою власть в случае, е
они думают дурное
.
VI. ВСКОРЕ Ганнибал сделал ошибку. Желая 01
сти свои войска возможно дальше от Фабия и ра(
ложиться в равнине, где у него был бы поднож]
корм, он приказал проводникам тотчас после уж
вести армию к Казину. Они не поняли его чужезег
го выговора и привели его войска на границы Кал
нии, в город Казилин, разделяемый на две части
кою Лотроном, которую римляне зовут Вультур]
Местность эта отовсюду окружена горами; толькс
направлению к морю лежит узкая долина, куда
кает вода болот после разлития реки. Высокие хо,
песку доходят до самого берега бурного и не иа
щего удобного места для стоянки кораблей мюря.
гда Ганнибал стал спускаться в долину, Фабий,
красно знавший дорогу, обошел его и занял четьц
тысячами тяжелой пехоты выход из долины. Ост
кое войско он расположил на других возвышенное
в превосходной позиции, и с самыми легкими и х
рыми солдатами напал неприятелю в тыл
...Закладка в соц.сетях
