Жанр: История
Петр первый
...х забав". Обучение, писал царевич, "мне было зело противно и чинил то с
великою леностию, только б, чтобы время в том проходило, а охоты к тому не
имел".
Когда в 1712 году царевич возвратился из-за границы, где провел около трех лет,
отец спросил его, не забыл ли он то, чему учился, и тут же велел принести
чертежи. Алексей, опасаясь, что отец заставит сделать чертеж в своем
присутствии, решил уклониться от экзамена самым трусливым образом. Он "умыслил
испортить себе правую руку" выстрелом в ладонь. Решимости всерьез выполнить
намерение у него не хватило, и дело ограничилось ожогом руки. Симуляция все же
избавила царевича от экзамена.
Окружение царевича сложилось из лиц, причастных к его воспитанию. Подражая отцу,
царевич тоже называл круг своих приближенных "компанией". На первых порах в ее
состав входило четверо Нарышкиных, а также родственники царевича по матери,
получившие доступ ко двору благодаря ее протекции. Один из Нарышкиных, Андрей,
имел прозвище Сатаны, другого, Василия, между собой называли Благодетелем, Ивана
- Молохом, а Андрея - Засыпкой. Видное место в "компании" занимал муж кормилицы
царевича Василий Колычев с выразительным прозвищем Ад, подьячий Федор Еварлаков,
имевший кличку Жибонда, учитель Никифор Вяземский и ряд духовных лиц: духовник
царевича Яков Игнатьевич, благовещенский ключарь Иван Афанасьевич, протопоп
Алексей и др.
Наибольшим доверием царевича пользовался Яков Игнатьевич, фактический глава
"компании", человек весьма властный и хорошо понимавший душевный склад своего
подопечного. Ему царевич дал клятву во всем "слушать и покорятися". О том, что
духовник пользовался у царевича огромным авторитетом и знал его самые
сокровенные тайны, свидетельствует переписка между ними. Царевич неоднократно
изливал ему нежные чувства: "В сем житии иного такого друга не имею, подобно
вашей святыни, в чем свидетель бог". В другом письме, отправленном духовнику из
Варшавы, царевич сообщал, что в случае, если он, духовник, умрет, "то уж мне
весьма в Российское государство не желательно возвращение". Духовник,
следовательно, являлся единственным лицом, связывавшим наследника престола со
страной, которой он намеревался править. Это письмо интересно и тем, что в нем
еще в 1711 году, то есть задолго до бегства, изложена мысль о возможности
невозвращения в Россию.
"Компания" сына существенно отличалась от "компании" отца. И дело здесь не
только в одаренности лиц, входивших в ту и другую "компании", в их кругозоре, в
степени причастности к современным событиям, а в принципиально ияом отношении к
этим событиям. Члены "компании" Петра являлись активными участниками
происходившего, каждый из них в меру сил и способностей вносил свою лепту в
дело, требовавшее от них полной отдачи. Члены "компании" Алексея были всегонавсего
созерцателями происходившего, причем созерцателями не только пассивными,
но и враждебными.
Достаточно беглого знакомства хотя бы с одним из 11 томов опубликованных писем и
бумаг Петра I, чтобы в полной мере ощутить ритм напряженной жизни страны.В 1711 году рязанский митрополит Стефан Яворский произнес в Москве проповедь,
вызвавшую гнев Петра. В ней митрополит осуждал введение фискалов и уповал на
наследника, с воцарением которого, как полагал проповедник, наступит возврат к
старине. До царевича, находившегося в Дрездене, слухи об этой проповеди
донеслись несколько месяцев спустя, и в его голове возникли надежды на бунт
духовенства. Очень осторожный, умевший глубоко упрятать свои подлинные чувства,
царевич все же не удержался от рискованного намерения запросить духовника
письмом - и оставить таким образом улику против себя - о содержании проповеди.
".Прошу, изволь то казанье (буде напечатано), что Рязанской в новый год
сказывал, прислать с Даудовым". В другом письме он просил сообщить о дальнейшей
судьбе митрополита. В том же 1711 году в Дрездене пронесся слух, оказавшийся,
впрочем, ложным, о смерти Меншикова. Это известие тоже вызвало у царевича
чувство радости: одним противником, готовым создать в случае смерти отца
непреодолимые препятствия на пути к престолу, стало меньше. Алексей проверяет
достоверность слуха специальным письмом, причем просит прислать зашифрованный
ответ с самым надежным курьером: "Есть ведомости здесь, что князь Меншиков
погибе, только мы не имеем подлинной ведомости. О сем, буде у вас есть, отпиши,
а напишите сею азбукою" (то есть шифром).
Переписываясь с духовником, царевич прибегал либо к шифру, либо к условному
языку, понятному лишь его корреспонденту, поскольку письма являлись как бы
продолжением конфиденциальных бесед. В одном из имеем духовнику царевич просит
его и всех членов "компании" не отвечать ему, "для того, что сам изволишь
ведать, помолись, чтоб скорее совершилось, а чаю, что не умедлится". В другой
раз царевич писал, что он и его друзья, находясь в Смоленске, молят бога, "дабы
нам скоровременно вся желаемая благая чрез свое заступление даровали". Ясно, что
царевич ожидал каких-то значительных перемен, но неизвестно, с чем эти перемены
были связаны, за что надлежало молиться, что подразумевалось под "вся благая":
то ли он уповал на ухудшение здоровья отца, то ли ждал его гибели от шальной
пули на театре военных действий, то ли, наконец, благом для себя считал
освобождение от поручений отца и возвращение в Москву, в лоно своей "компании".
Смысл некоторых писем Алексея не удается уяснить и сейчас. Однако встречающиеся
в них приписки "чтоб сие было тайно" или "как мочно тайно делать"
свидетельствуют о стремлении скрыть от посторонних глаз и прежде всего от отца
как собственные поступки, так и действия своей "компании". Особенно плотным
покровом тайны он окутывал свои связи с матерью и ее родственниками.
Чем дальше, тем отчужденность росла больше. Поручения отца царевич считал
тяжелой обузой - выполняя их, надлежало работать, а к работе он относился с
нескрываемым отвращением. Когда наследник стал взрослым, то заменил комнатные
игры с девками хмельным застольем. Царевич настолько пристрастился к вину, что
стал пить много и систематически. Напившись, он приходил в возбуждение,
становился болтливым и утрачивал контроль над собой.
Однажды царевич, будучи у кого-то в гостях, приехал домой совершенно пьяным.
Нетвердой походкой он отправился в покои супруги, но та его выпроводила. Алексей
вошел в свою спальню и стал изливать недовольство единственному собеседнику -
камердинеру Ивану Афанасьеву. Сначала он поносил супругу, а распалившись, гневно
кричал, что отрубит головы всем, кто причастен к заключению брачного союза,
поднимет бунт против отца.
Проспавшись, царевич попытался восстановить в памяти содержание своего ночного
монолога. Промелькнула тревожная мысль: Иван Афанасьев верный человек, а вдруг
донесет? Вызвал камердинера.
- Не досадил ли я вчерась кому? - спросил царевич.
- Нет, - ответил камердинер.
- Ин не говорил ли я пьяный чего?
Выслушав рассказ камердинера, царевич сказал:
- Кто пьян не живет? У пьяного всегда много лишних слов. Я сожалею, что пьяным
много сердитую и напрасных слов много говорю.
На всякий случай пригрозил:
- Никому не сказывай. А буде ты скажешь, видь тебе не поверят: я запруся, а тебя
станут пытать.
Собеседник успокоил, что услышанное останется при нем.
Собутыльники Алексея поносили царя, шептали осуждающие слова по поводу
преобразований, приносили в покои нелепые слухи, распространяемые поборниками
старины. Позже царевич признавался, что друзья все "больше отводили меня от отца
моего и утешали вышеупомянутыми забавами и мало-помалу не только дела воинские и
прочие от отца моего дела, но и самая его особа зело мне омерзела, и для того
всегда желал быть в отлучении". Но свидания изредка все же происходили, сыну
доводилось выслушивать упреки отца, иногда терпеть побои, но стоило Петру
переступить порог, как сын вновь оказывался в объятиях своих друзей.
У Петра было немало оснований для недовольства поведением царевича. Горечь
вызывало не только тяготение Алексея к монахам и кликушам, но главным образом
безразличие к тому, чем жила страна.
Первое приобщение царевича к делу состоялось в 1704 году, когда он находился в
составе русских войск, осаждавших Нарву, а затем участвовал в торжествах,
устроенных в Москве по случаю овладения этой крепостью.
Через три года 17-летний царевич был послан в Смоленск для заготовки провианта и
фуража. Осенью того же 1707 года круг обязанностей наследника расширился.
Сначала ему было поручено укрепить Москву на случай подхода к столице войск
Карла XII: отремонтировать брустверы, насыпать валы, укомплектовать
артиллерийский парк, пополнить московский гарнизон личным составом. После того
как угроза похода шведских войск на Москву исчезла, царевич по поручению отца
занимался укомплектованием пяти новых полков, экипировкой и обучением рекрутов,
а также участвовал в организации подавления Булавинского восстания.
Между отцом и сыном могла установиться атмосфера взаимного уважения и
солидарности на почве участия обоих в общем деле: одного в роли главного
действующего лица, другого в роли его активного помощника. Могла установиться,
но не установилась, причем не по вине Петра.
В письмах 1708 года уже сквозило недовольство нерасторопными действиями сына,
приходилось напоминать ему о срочности выполнения поручений. Но вскоре
представился случай убедиться в том, что сын проявлял к поручению полное
равнодушие и был озабочен не столько его выполнением, сколько пьянством в кругу
друзей. Он прислал в Преображенский полк, командиром которого являлся Петр,
малопригодных рекрутов, чем вызвал гнев царя. Петр проявлял снисхождение к
ошибкам, но никогда не прощал малодушия и промахов, порожденных отсутствием
прилежания. "Я зело недоволен, - прочел сын в письме отца, - присылкою в наш
полк рекрутов, которые и в другие полки не все годятся, из чего вижу, что ты
ныне больше за бездельем ходишь, нежели дела по сей так нужный час смотришь".
Упрек отца был совершенно справедливым. Сам царевич об этом времени позже
вспоминал так: "А когда уже было мне приказано в Москве государственное
правление в отсутствие отца моего, тогда я, получа свою волю (хотя я и знал, что
мне отец мой то правление вручил, приводя меня по себе к наследству), и в
большие забавы с попами и чернцами и с другими людьми впал".
Это признание царевич сделал десять лет спустя, а в тот день, когда прочитал
гневные слова Петра, он вел себя по-иному. Его поступками руководили страх быть
наказанным и стремление оправдаться любыми средствами. Он изворачивается, ищет
заступников. "А что ты, государь, изволишь писать, что присланные 300 рекрутов
не все годятся и что я не с прилежанием врученные мне дела делаю, и о сем некто
тебе, государю, на меня солгал, в чем я имею великую печаль". Далее следуют
слова, рассчитанные на то, чтобы разжалобить отца: "И истинно, государь, сколько
силы моей есть и ума, врученные мои дела с прилежанием делаю. А рекрут в то
время лутче не мог вскоре найтить; а ты изволил, чтоб прислать их вскоре".
Царевич сделал для себя вывод, что следует проявлять большую осторожность, но ни
он, ни его друзья-собутыльники не могли установить, кого надо остерегаться, кто
информирует царя о его поведении. Попробовал обратиться за помощью к кабинетсекретарю
Макарову: "Александр Васильевич! Пожалуй, отпиши ко мне, доведався,
какой и за что на меня есть государя-батюшки гнев, что изволит писать, что будто
я, оставя дела, хожу за бездельем, отчего ныне я в великой печали".
Ответа не последовало, и тогда Алексей обращается к мачехе. Екатерине удалось
уладить конфликт. 19 декабря 1708 года Петр отправил ответ на письмо сына,
написанное в конце ноября: "Так же пишешь, что рекрутов в то число добрых не
было и для того таких послал; и когда б о том ты так отписал тогда, то б я
сердит на тебя не был". Одно из обращений Петра к сыну звучит как мольба: "Чини
по данному тебе письму не с печалью, но с радостию, ибо все тебе ж пригодитца, и
у меня будешь в ласке".
В 1710 году царевич находился в Дрездене, а в следующем году был занят
устройством своих брачных дел. Алексею отец прочил в супруги вольфеибительскую
принцессу Шарлотту, сестра которой была замужем за австрийским императором.
Свадьба состоялась 14 октября 1711 года в Торгау в присутствии Петра. Туда,
между прочим, приезжал немецкий философ и математик Лейбниц. "Я ездил в Торгау,
- писал Лейбниц, - не столько для того, чтобы посмотреть на свадебное торжество,
сколько для того, чтобы видеть замечательного русского царя. Замечательны
дарования этого великого государя".
Брак не внес изменений в жизнь царевича. Высокая и худая, с лицом, изуродованным
оспой, Шарлотта не пользовалась любовью Алексея. "Жену мне на шею чертовку
навязали: как к ней ни приду, все сердитует и не хочет со мною говорить".
Супруга имела основания "сердитовать". Царевич по-прежнему пил, чем еще в
большей степени подрывал свое слабое здоровье. Кроме того, он завел любовницу. У
его учителя Никифора Вяземского была крепостная Евфросинья Федорова. Она
приглянулась царевичу, и привязанность к ней, как увидим дальше, он сохранил до
конца дней своих.
После женитьбы царевич с конца 1711 года выполнял в Польше поручение царя по
заготовке продовольствия для армии, находившейся за границей. Судя по письмам
Алексея, его усилия остались бесплодными: провианта он не заготовил, но
предусмотрительно, чтобы не быть обвиненным в упущениях, снабжал почти каждое
свое письмо либо копиями своих распоряжений, либо копиями донесений, полученных
от лиц, ему подчиненных и причастных к выполнению задания. Практическая школа
обучения наследника управления государством, таким образом, не удалась, как не
удалось и обучение его наукам.
С 1713 года Алексей жил в Петербурге. Отец лишь изредка обременял сына
поручениями, тем более что последний уклонялся от них, притворяясь больным. Об
этом умении симулировать болезнь писал сам царевич во время следствия:
"Притворяя себе болезнь, лекарство нарочно, чтоб не быть в походах, принимал, и
в том виноват".
В новой столице царевич жил в окружении старой "компании": Никифора Вяземского,
Ивана Афанасьева и др. Из нее выбыл только духовник, с которым у царевича
произошла какая-то размолвка. Место Якова Игнатьевича в качестве главного
советника занял Александр Васильевич Кикин - бывший денщик Петра, благодаря
своей расторопности и исполнительности получивший должность руководителя
интендантской службы в Адмиралтействе. В свое время Кикин пользовался
расположением царя, между ними существовали дружеские отношения, Петр называл
своего денщика "дедушкой". Кикин принадлежал к числу тех немногих
корреспондентов Петра, которых царь считал своим долгом лично информировать о
важнейших событиях на театре военных действий.
В 1714 году Кикин проворовался и в связи с этим был привлечен к следствию. "Он
так испугался, что с ним случился апоплексический удар", - записал современник.
Петр к казнокрадам был беспощадным. Тем не менее благодаря хлопотам Екатерины
Кикин избежал сурового наказания. "Она просила, чтобы в случае, если он не может
быть выпущен на свободу, ему, как паралитику, почти лишенному языка, ввиду
вероятности близкой его кончины дозволено было, по крайней мере, умереть
спокойно". Ходатайство имело успех: царь сохранил Кикину жизнь, но отстранил от
должности, лишил наград, так что, оправившись от удара, он, "как изгнанник,
отпустил бороду". В следующем году Петр предоставил Кикину право жить в
Петербурге, но о восстановлении между ними прежних отношений не могло быть речи.
Затаив злобу на царя, Кикин рассчитывал поправить свою оборвавшуюся карьеру, но
ставку сделал не на настоящее, а на будущее, когда трон займет наследник
Алексей. С этой целью он сблизился с царевичем, стал его приятелем. Впрочем,
дружеские связи и расположение царевича он не рекламировал, предпочитал всегда
находиться в тени и, соблюдая предосторожности, навещал Алексея сравнительно
редко, хотя всякий раз появлялся в те нужные минуты, когда тот остро нуждался в
совете.
Безмятежная жизнь царевича оборвалась совершенно неожиданно для него в один из
осенних дней 1715 года - 27 октября хоронили супругу Алексея, скончавшуюся после
того, как она родила сына. В этот же день ему вручили послание отца, подписанное
11 октября 1715 года.
Царь напоминал о времени, когда "наш народ утеснен был от шведов, которые не
только ограбили толь нужными отеческими пристаньми, но и разумным очам к нашему
нелюбозрению добрый задернули завес и со всем светом коммуникацию пресекли",
писал о первых неудачах в начавшейся войне, о том, как "горестию и терпением сию
школу прошли" и "неприятель, от которого трепетали, едва не вящшее от нас ныне
трепещет".
Но автора письма, когда он размышлял о наследнике, снедала "горесть", ибо видел
"тебя, наследника, весьма на правление дел государственных непотребного (ибо бог
не есть виновен, ибо разума тебя не лишил, ниже крепость телесную весьма отнял;
ибо хотя не весьма крепкой природы, обаче и не весьма слабой); паче же всего б
воинском деле ниже слышать хощешь, чем мы от тьмы к свету вышли, и которых не
знали в свете, ныне почитают. Я не научаю, чтоб охоч был воевать без законные
причины, но любить сие дело и всею возможностию снабдевать и учить, ибо сия есть
едина из двух необходимых дел к правлению, еже распорядок и оборона".
Царя далее огорчало не столько отсутствие личного вклада наследника в победы над
неприятелем, сколько отсутствие у него интереса к делу. Послание заканчивалось
угрозой лишить его престола, если он не одумается и не изменит поведения, "ибо,
- писал царь, - за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то
како могу тебя непотребного пожалеть. Лучше будь чужой добрый, неже своей
непотребный".
Прочитав послание отца, Алексей обратился за советом к Кикину. Последний
рекомендовал отречься от престола, ссылаясь на слабое здоровье.
Царевич ответил в соответствии с полученными советами. Не вдаваясь в
подробности, он писал, что желание отца полностью совпадает с его собственным
желанием: "Вижу себя к сему делу неудобна и непотребна, понеже памяти весьма
лишен (без чего ничего возможно делать), и всеми силами умными и телесными (от
различных болезней) ослабел и непотребен стал к толикого народа правлению, где
требует человека не такого гнилого, как я". Поэтому царевич заявил, что
отказывается от престола.
Через месяц после получения письма царь заболел. Болезнь была столь опасной, что
сенаторы в ожидании трагического конца круглосуточно находились в царских
покоях. Кризис миновал, и царь, оправившись, пишет еще одно послание сыну.
Зная характер Алексея, Петр усомнился в искренности клятвы об отречении от
престола: "тому верить невозможно". Остался отец неудовлетворенным и тем, что
сын в своем ответе коснулся лишь "слабости телесной", в то время как в первом
послании речь шла о "неохоте к делу". Отец вновь задавал сыну суровые вопросы,
не удостоившиеся ответа: "Помогаешь ли в таких моих несносных печалях и трудах,
достигши такого совершенного возраста?" За царевича ответил сам Петр: "Ей,
николи, что всем известно есть, но паче ненавидишь дел моих, которые я для людей
народа своего, не жалея здоровья своего, делаю, и конечно по мне разорителем
оных будешь". Царь потребовал от царевича недвусмысленного ответа: "так
остаться, как желаешь быть, ни рыбою, ни мясом, невозможно, но или отмени свой
нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монахом, ибо без сего дух
мой спокоен быть не может, а особливо, что ныне мало здоров стал".
Из двух вариантов, предложенных царевичу относительно его будущего, он избрал
второй. Не без совета того же Кикина, сказавшего, что "клобук не гвоздем к
голове прибит", Алексей дал согласие на пострижение.
Через несколько дней, накануне отъезда за границу, Петр имел разговор с
притворно заболевшим Алексеем. Царь предложил еще раз обдумать свое решение и
окончательный ответ прислать в Копенгаген через шесть месяцев.
Внешняя покорность сына и его готовность отречься от престола или постричься в
монахи являлись чистейшим обманом. Пребывание в монастыре, на которое так охотно
соглашался царевич, могло устроить лишь человека, решившего полностью отказаться
от мирской суеты и мирских забот. Подобных намерений у него не было и в помине.
Поэтому келья, где можно было отсидеться в ожидании смерти отца, считалась не
лучшим местом жительства, ибо хотя клобук и не был птэибит к голове гвоздем, но,
как остроумно заметил В. О. Ключевский, сменить этот головной убор на корону
представлялось затруднительным. Пребывание в монастыре, кроме того, должно было
сопровождаться отказом от мирских удовольствий, в том числе потерей Евфросиньи,
занимавшей все больше места в его сердце.
Именно поэтому Алексей решил бежать за границу. Кикин, отправляясь в Карлсбад,
обещал ему: "Я тебе место какое-нибудь сыщу".
Но как выбраться за границу?
Осуществлению замысла помог сам Петр. Находясь в Копенгагене, он предпринял
последнюю попытку приблизить к себе сына и отправил ему послание с предложением
либо приехать в Копенгаген, для участия в военно-морских операциях против
шведов, либо определить время пострижения и назвать монастырь, в котором
намеревался жить. "И буде первое возьмешь, - писал царь, - то более недели, не
мешкай, поезжай сюда, ибо еще можешь к действиям поспеть". Алексей тут же
выразил желание ехать в Копенгаген.
Сборы были недолгими. Попрощавшись с сенаторами, Алексей 26 сентября 1716 года в
сопровождении Евфросиньи, ее брата Ивана и трех служителей отправился в путь.
"Не скажешь ли кому, что я буду говорить?" - разоткровенничался как-то царевич
со своим камердинером Иваном Афанасьевым. Тот обещал сохранить разговор в тайне.
"Я не к батюшке поеду; поеду к цесарю или в Рим. Только у меня про это ты знаешь
да Кикин, и для меня он в Вену проведывать поехал, где мне лучше быть. Жаль мне,
что с ним не увижусь: авось на дороге".
Встреча царевича с Кикиным все же состоялась. Между ними в Митаве произошел
разговор.
- Нашел ли место, где я могу укрыться? - спросил царевич.
- Нашел, - отвечал Кикин. - Поезжай в Вену к цесарю, там не выдадут.
Эта встреча развеяла все сомнения относительно того, куда бежать: в Вену или
Рим. Конечно же, надлежало держать путь в Вену, где можно было рассчитывать на
покровительство своего шурина.
Кикин вооружил царевича советами: "Ежели будет по тебя кто прислан от отца в
дорогу, чтоб от присланных уйтить тайно ночью одному". Чтобы замести вледы и
скрыть подлинный маршрут и как можно дольше держать отца в неведении
относительно подлинных намерений, Кикин рекомендовал ему отправить отцу письмо
из Королевца, стоявшего на пути продвижения к Копенгагену. Напоследок Кикин
сказал: "Если по тебя отец пришлет, отнюдь не езди".
Далее события развивались по законам детективного жанра, где героями сюжета
являются преступник-беглец и его преследователи. Беглец предпринял ряд
предосторожностей. В почтовой карете, выехавшей из Митавы, сидел не наследник
русского престола, а московский подполковник Коханский с супругой и поручиком. В
другой телеге разместились его служители.
В пути произошло еще несколько метаморфоз. Подполковник Коханский стал
регистрироваться на почтовых станциях польским кавалером Кременецким, он
отпустил усы, а его супруга, обрядившись в мужской костюм, сопровождала его в
роли пажа.
Поздно вечером 10 ноября 1716 года, когда вице-канцлер венского двора Шенборн
готовился ко сну, в дом вошел неизвестный человек и на ломаном немецкофранцузском
языке доложил графу, что русский царевич стоит у подъезда и просит
немедленной аудиенции. Войдя в покои, царевич Алексей, находясь в сильном
возбуждении, постоянно озираясь по сторонам, бессвязно изложил жалобы на отца,
стремившегося лишить его престола, на Меншикова, окружившего его дураками и
пьяницами, на ненасытно честолюбивую мачеху Екатерину. "Мой отец говорит, что я
не гожусь ни для войны, ни для правления; у меня однакож довольно ума, чтоб
царствовать. Бог дает царства и назначает наследников престола, но меня хотят
постричь и заключить в монастырь, чтобы лишить прав и жизни. Я не хочу в
монастырь. Император должен спасти меня".
Прибытие царевича в Вену поставило австрийское правительство в весьма
затруднительное положение: открытое предоставление убежища царевичу означало
вызов Петру, который, как полагали, возможно, не остановится перед вооруженным
конфликтом. Такое развитие событий не устраивало венский двор. С другой стороны,
в Вене не сочли целесообразным немедленно выдать царевича, ибо рассчитывали
превратить его в разменную монету в политической игре. Поэтому австрийский двор
решил приютить царевича тайно и отправил его вместе со спутниками в горную
крепость в Тироле - Эренберг, где он жил в строжайшей изоляции.
В те дни, когда царевич представлялся Шенборну и венские министры занимались
решением щекотливого вопроса, Петр, в течение двух месяцев тщетно ожидавший
приезда сына в Копенгаген, стал проявлять беспокойство, что означало его
продолжительное отсутствие.
На вопрос можно было дать два предположительных ответа: либо сын стал жертвой
дорожного происшествия, либо он скрылся. Хотя Петр и считал более вероятной
вторую версию, он все же 9 декабря послал предписание генералу Вейде,
находившемуся во главе русского корпуса в Мекленбурге, организовать поиски сына
силами подчиненных ему офицеров. Одновременно он вызвал в Амстердам
находившегося в Вене Авраама Веселовского и дал ему следующее распоряжение: "где
он проведает сына нашего пребывание, то, разведав... ехать ему и последовать за
ним во все места, и тотчас, чрез нарочные эстафеты и курьеров, писать к нам. А
себя содержать весьма тайно, чтоб он про него не проведал". Веселовскому, кроме
того, было поручено передать послание Карлу VI. Петр хотя и писал цесарю, что
его сын "незнаемо куды скрылся", но, как явствует из последующего текста
...Закладка в соц.сетях
