Жанр: История
Петр первый
..., он не
сомневался, что беглец находится на территории, подвластной цесарю.
Поиски, организованные генералом Вейде, закончились безрезультатно. Зато
Веселовскому удалось напасть на след. В начале января 1717 года он установил,
что 29 октября прошедшего года царевич находился во Франкфурте-на-Одере и оттуда
поехал по направлению к Бреславлю. От станции к станции Веселовский следовал по
маршруту царевича и прибыл в Вену. Здесь нить оборвалась. В течение двух месяцев
Веселовский бесплодно разыскивал царевича в Вене и ее окрестностях. Лишь во
второй половине марта ему удалось установить, что Алексей находится в крепости
Эренберг. Теперь Веселовский действовал уже не один - в помощь прибыл
гвардейский капитан Александр Румянцев.
Располагая точными сведениями о месте нахождения беглого царевича, Веселовский
добился аудиенции у австрийского императора, которому передал послание Петра.
Карл VI, однако, сделал вид, что ему о пребывании царевича в его владениях
ничего не известно.
Австрийский двор занял выжидательную позицию.
Лишь спустя месяц, когда отрицать жизнь царевича в австрийских владениях стало
невозможно, Карл VI отправил ответ царю, в котором косвенно признавал, что
Алексей обрел приют у него. Цесарь заверял цара, что он будет заботиться "со
всяким попечением", чтобы Алексей "не впал в неприятельские руки". Уклончивое
письмо цесаря не давало ответа на главный вопрос царя о готовности венского
двора выдать царевича.
Венский двор туманным ответом пытался выиграть время до прояснения обстановки.
Важно было выяснить, применит ли царь силу для возвращения сына, как отнесутся к
этому делу европейские государства. Пока же в Вене решили перевести царевича в.
Неаполь, поскольку его пребывание в Эренберге перестало быть тайной. Однако и
переезд в Неаполь не остался незамеченным - за царевичем неотступно следовал
Румянцев.
Уклончивая позиция Карла VI вынудила Петра послать в Вену опытного дипломата
Петра Толстого с новым посланием, в котором царь недвусмысленно заявил, что ему
хорошо известно, что сын "по приезде своем в Вену, по указу вашего величества,
принят и отослан в Тирольский замок Эренберг, и. оттуда по нескояьком времени
отвезен за крепким караулом, в Неаполь и тамо содержится в замке за крепким же
караулом".
Венскому правительству отпираться от неопровержимых фактов, стало невозможно,
тем более что оно опасалось вторжения русских войск. Решено было допустить
Толстого к Алексею для переговоров относительно возвращения последнего в Россию.
26 сентября 1717 года состоялось первое свидание Толстого с Алексеем. Толстой
вручил царевичу послание отца: "Мой сын1 Понеже всем есть известно, какое ты
непослушание и презрение воли моей делал, и ни от слов, ни от наказания не
последовал наставлению моему; но наконец обольсти и заклинаясь богом при
прощании со мною, потом что учинил? Ушел и отдался, яко изменник, под чужую
протекцию, что не слыхано не точию междо наших детей, но ниже междо нарочитых
подданных, чем какую обиду и досаду отцу своему и стыд отечеству своему учинил.
Того ради посылаю ныне сие последнее к тебе, дабы ты по воле моей учинил, о чем
тебе господин Толстой и Румянцев будут говорить и предлагать. Буде же побоишься
меня, то я тебя обнадеживаю и обещаю богом и судом его, что никакого наказания
тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и
возвратишься. Буде же сего не учинишь, то, яко отец, данною мне от -бога
властию, проклинаю тебя вечно, а яко государь твой, за изменника объявляю и не
оставлю веех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцов, учинить, в чем бог
мне поможет в моей истине".
Прочитав письмо и выслушав уговоры Толстого, царевич сказал: "Сего часу не могу
ничего сказать, понеше надобно мыслить о том гораздо". Через два дня Толстой
услышал категорический отказ Алексея повиноваться воле отца: "Возвратиться к
отцу опасно и пред разгневанное лицо явиться не бесстрашно; а почему не смею
возвратиться о том письменно донесу протектору моему, его цесарскому
величеству".
Упорство царевича основывалось на его твердой убежденности в том, что
австрийский двор не откажется от покровительства, даже если царь предпримет
военные действия. Задача Толстого состояла в том, чтобы развеять заблуждения
Алексея на этот счет. Большого труда это не составляло, ибо Толстому доподлинно
было известно, что в Вене не намеревались пойти так далеко, чтобы из-за царевича
вступить в вооруженный конфликт с Россией.
Опытный дипломат действовал достаточно напористо. Ему удалось сломить
сопротивление безвольного царевича.
- Я не уеду отсюда до тех пор, - заявил Толстой царевичу, - пока не доставлю
тебя отцу живым или мертвым. Я буду следовать за тобой повсюду, куда бы ты ни
пытался скрыться. Если ты останешься, то отец будет считать тебя изменником.
Чтобы угроза подействовала в угодном ему направлении, Толстой придумал версию,
что он будто бы получил собственноручное письмо царя с извещением о
сосредоточении русских войск в Польше, готовых вторгнуться в австрийские
владения, чтобы вынудить австрийский двор выдать царевича.
Угроза подействовала, но Алексей все еще продолжал колебаться до тех пор, пока
подкупленные Толстым австрийские должностные лица в Неаполе не предприняли
попытки отнять у царевича его "девку", как называли Евфросинью официальные
австрийские документы. Этой угрозой Алексею дали понять, что австрийский двор
намерен действовать против его воли, фактически отрекся от него и в дальнейшем
не склонен осложнять отношений с русским царем.
Царевич было собрался уехать в Рим к папе, но от этого шага его удержала
Евфросинья, советы которой он неукоснительно выполнял. Оставался единственный
выход - возвращение в Россию. Пригласив к себе Толстого, Алексей заявил ему:
- Я поеду к отцу с условием, чтобы назначено было мне жить в деревне и чтобы
Евфросиньи у меня не отнимать. Приезжай завтра с Румянцевым, и я скажу вам свой
ответ.
На следующий день, 4 октября 1717 года, царевич неровным от волнения почерком
написал письмо отцу, в котором "всенижайший и непотребный раб и недостойный
называться сыном Алексей" извещал о своем намерении вернуться в Россию и еще раз
просил прощения. Готовясь к отъезду, царевич предусмотрительно сжег все бумаги и
черновики писем.
14 октября царевич Алексей в сопровождении Толстого и Румянцева выехал из
Неаполя. В пути он получил письмо отца, находившегося уже в Петербурге: "Мой
сын. Письмо твое, в четвертый день октября писанное, я здесь получил, на которое
ответствую: что просишь прощения, которое уже вам пред сим чрез господ Толстого
и Румянцева письменно и словесно обещано, что и ныне паки подтверждаю, в чем
будь весьма надежен. Также о некоторых твоих желаниях писал к нам господин
Толстой, которые також здесь вам позволятся, о чем он вам объявит".
Одновременно Петр отправил письмо и Толстому: "Между другими доношениями писал
ты, что сын мой желает жениться на той девке, которая у него, также, чтоб ему
жить в своих деревнях - и то, когда сюда прибудет позволено ему будет. А буде же
тогда здесь не похочет, то мочно где и в деревне учинить, по прибытии сюды".
Алексей находился в бегах около полутора лет. Месяцы добровольного заточения, на
которое обрек себя царевич, прошли в болезненных мечтаниях о троне. Живя в
полной изоляции, он получал от австрийских властей только те сведения, которые,
как казалось венскому двору, могли подогревать честолюбивые мечты царевича.
Равным образом и оставшиеся в России его сообщники не были осведомлены о том,
где и как пристроился беглец.
Снедаемый любопытством Авраам Лопухин, которого царевич не посвятил в тайны
своего плана бегства, приехал однажды к австрийскому резиденту в Петербурге и
затеял с ним рискованный разговор:
- Где обретается ныне царевич и есть ли о нем ведомость?
Получив уклончивый ответ, Лопухин спросил в упор:
- У вас ли ныне царевич обретается?
Лопухину очень хотелось, чтобы у австрийского резидента и его правительства
сложилось впечатление, что царевич не одинок, что в России у него масса
влиятельных сторонников, что они уже начали энергично действовать. Сочиненная
версия - в этом Лопухин тоже был убежден - станет достоянием не только венского
двора, но и Алексея, моральный дух которого надлежало постоянно взбадривать
приятными небылицами.
Расчет оказался верным: австрийский резидент поспешил донести о беседе с
Лопухиным вице-канцлеру Шенборну, а последний копию донесения переправил
царевичу. Читал ее царевич с нескрываемым удовольствием. Еще бы, в донесении
сообщалось о бунте, поднятом заговорщиками в пользу царевича: "здесь стоят и
заворашиваются уже кругом Москвы". Заговорщики якобы готовили убийство царя.
Австрийское правительство не скупилось на такого рода сведения. На радостях
царевич потирал руки, когда до него донеслась ложная весть о восстании против
Петра, якобы вспыхнувшем в войсках, находившихся за границей.
До него донесли молву о победе, будто бы одержанной шведами над русскими
войсками, - это тоже вызвало неподдельный восторг. Прослышав о болезни своего
сводного двухлетнего брата, которого Петр прочил в наследники, царевич усмотрел
и в этом промысел божий: "Батюшка делает свое, а бог свое".
В затуманенной винными парами голове царевича рождались планы один фантастичнее
другого. Позже он признается, что его сокровенной мечтой была смерть отца. Тогда
он, царевич, по зову вельмож вернется в Россию.
Серьезные надежды царевич возлагал на сенаторов и министров. Лица, своей
карьерой целиком обязанные отцу, сразу же переметнутся на его, Алексея, сторону,
как только он появится в России.
Лесть, расточаемая на всякий случай в адрес наследника, светские улыбки,
мимолетно оброненные фразы, знаки внимания - все запечатлевалось в мозгу
царевича, и из воспоминаний об этих встречах и разговорах он строил эфемерные
планы. Почему канцлер Головкин, вице-канцлер Шафиров, адмирал Апраксин, сенатор
Стрешнев и другие вельможи должны были встать под его, царевича, знамена? Потому
что всем им надоел Меншиков, и они "желали быть лучше подо мною, нежели под
своим равным". В ряды своих сторонников он зачислил старого фельдмаршала Б. П.
Шереметева на том основании, что "Борис Петрович и многие из офицеров мне друзья
же". Командир корпуса генерал Боур в представлении царевича тоже был его
закадычным другом, и если бы он, Боур, из Польши, где стоял корпус, двинулся на
Украину, то встретил бы поддержку со стороны киевского губернатора князя Д. М.
Голицына и киево-печерского архимандрита: "А на князя Дмитрия Михайловича имел
надежду, что он мне был друг верный и говаривал, что я тебе всегда верный
слуга".
Царевич не довольствовался обсуждением со своей возлюбленной слухов, рассказом
сновидений, которые, по его мнению, пророчили ему безмятежное будущее. Временами
он проявлял активность. Вел переговоры о предоставлении военной помощи
австрийским императором и, кажется, не прочь был переметнуться под
покровительство шведского короля и с его помощью добиваться трона.
В часы, когда на смену тревожному состоянию приходило успокоение, он садился за
стол и медленно, взвешивая каждое слово, писал письма Карлу VI, русским
сенаторам и архиереям. Одно из таких фарисейских писем, адресованных сенаторам,
Алексей передал 8 мая 1717 года австрийскому чиновнику, с тем чтобы последний
переправил его в Россию. Письмо это сенаторы так и не получили, австрийский двор
не рискнул переслать его по назначению, оно лежало без движения в Венском архиве
130 лет, пока его не обнаружил историк.
Корреспондентов царевич извещал, что "ныне обретаюся благополучно и здорово под
хранением некоторые высокие особы до времени, когда сохранимый меня господь
повелит возвратитися в отечество паки, при котором случае прошу не оставить меня
забвенна; а я всегда есмь доброжелательный вашей милости, так и всему отечеству
до гроба моего". Далее Алексей просил не верить слухам, если таковые
распространяются, о своей смерти.
А что будет потом, когда наконец долгожданная власть окажется в нетвердых руках
наследника?
На этот вопрос Алексей не мог дать развернутого и конструктивного ответа ни
себе, ни своим друзьям, ни своим недругам, записывавшим пыточные речи, когда
каждое слово признания вытягивалось ударами кнута. Лишь одна черта программы
царевича, если так можно назвать его бессвязную болтовню, которую доводилось
слушать Евфросинье, вырисовывалась достаточно определенно - возврат к старому,
полный отказ от преобразований в области культуры, быта, административного
устройства. Он намеревался предать забвению флот, оставить Петербург, "жить зиму
в Москве, а лето в Ярославле". Крутой поворот во внутренней и внешней политике
царевич предполагал осуществить людьми, придерживавшимися старомосковских
обычаев: "Я старых всех переведу, а изберу себе новых по своей воле". Под
"старыми" он подразумевал ближайших сподвижников Петра, людей, пользовавшихся
доверием царя. Планы царевича, таким образом, зачеркивали усилия страны и
огромные жертвы народа, в итоге которых Россия вышла к берегам Балтики.
Путь от Неаполя до Москвы царевич преодолевал в течение трех с половиной
месяцев. В то время как карета с беглецом катилась по размытым осенней непогодой
дорогам, беременная Евфросинья в сопровождении брата и Ивана Афанасьева, чтобы
не потревожить себя на ухабах, ехала не спеша, а затем по настоянию царевича до
наступления родов остановилась в Берлине.
Сохранилась переписка между Евфросиньей и царевичем, любопытная прежде всего для
характеристики их взаимоотношений. В них трогательная забота о женщине, которая
готовилась стать матерью его ребенка, слепая вера в привязанность к нему. "Не
печалься, друг мой, для бога", - пишет Алексей из Болоньи. "Маменька, друг мой!
По рецепту доктурову вели лекарство сделать в Венеции, а рецепт возьми к себе
опять. А буде в Венеции не умеют, так же как и в Болоний, то в немецкой земле в
каком-нибудь большом городе вели оное лекарство сделать, чтобы тебе в дороге без
лекарства не быть".
"Матушка моя, друг мой сердешный, Афросиньюшка, здравствуй! - пишет царевич из
Инсбрука. - И ты, друг мой, не печалься, поезжай с богом, а дорогою себя береги...
А где захочешь отдыхай, по скольку дней хочешь. Не смотри на расход денежный:
хотя и много издержишь, мне твое здоровье лучше всего".
Последнее письмо Евфросинье Алексей направил из Твери. Царевич выражал надежду,
что "меня от всего уволят, что нам жить с тобою, будет бог изволит, в деревне и
ни до чего нам дела не будет". Царевич полагал, что его давнишнее намерение
жениться было близко к осуществлению. Мысль об этом он как-то высказал Ивану
Афанасьеву задолго до бегства: "Ведайте себе, что на ней женюсь. Ведь и батюшка
таковым же учинил", то есть вступил в брак с безвестной пленницей.
31 января 1718 года царевич был доставлен в пригород Москвы, а 3 февраля
состоялся его въезд в старую столицу, где находился двор и куда вызвали
сенаторов, высшее духовенство и генералитет. Сцена встречи царевича с отцом
описана современником-иностранцем.
"Войдя в большую залу дворца, где находился царь, окруженный всеми своими
сановниками, царевич вручил ему бумагу и пал на колени перед ним. Царь передал
эту бумагу вице-канцлеру барону Шафирову и, подняв несчастного сына своего,
распростертого у его ног, спросил, что имеет он сказать. Царевич отвечал, что он
умоляет о прощении и о даровании ему жизни.
На это царь возразил ему: я тебе дарую то, о чем ты просишь, но ты потерял
всякую надежду наследовать престолом нашим и должен отречься от него
торжественным актом за своею подписью.
Царевич изъявил свое согласие. После того царь сказал: "Зачем не внял ты моим
предостережениям, и кто мог советовать тебе бежать?" При этом вопросе царевич
приблизился к царю и говорил ему что-то на ухо. Тогда они оба удалились в
смежную залу, и полагают, что там царевич назвал своих сообщников".
После уединенного разговора собеседники возвратились в зал, где царевич подписал
заготовленное отречение от престола: он обещал "наследства никогда ни в какое
время не искать и не желать и не принимать ere ни под каким предлогом". Тут же
был обнародован манифест о лишении Алексея права наследовать престол.
Догадка иностранного дипломата о содержании уединенной беседы отца с сыном
оказалась правильной: Алексей назвал главных сообщников. Петр, как и во время
розыска над стрельцами в 1698 году, руководство следствием взял в свои руки. В
тот же день он отправил двух курьеров в Петербург к Меншикову. "Майн фринт, -
обращался царь к губернатору. - При приезде сын мой объявил, что ведали и
советовали ему в том побеге Александр Кикин и человек его Иван Афанасьев, чего
для возьми их тотчас за крепкий караул и вели оковать".
Несколько часов спустя царь, уточнив, что оба брата Афанасьевых назывались
Иванами, отправил другого курьера с письмом, в котором разъяснил, что сковать
надлежит старшего, "а не хуже, чтоб и всех людей подержать, хотя и не ковать".
6 февраля, еще не получив донесений от Меншикова о выполнении предшествующих
повелений, царь направляет курьера с новым предписанием: Кикина и Афанасьева
"разпроси в застенке, один раз пытай только вискою одною, а бить кнутом не вели,
и ежели кто еще явитца, и тех так же". Царь велел немедленно прислать всех
оговоренных в Преображенское и тут же пояснил, почему он запретил бить их
кнутом: "чтоб дорогою не занемогли".
Круг причастных к делу лиц расширялся, и царь посылал к Меншикову еще много
курьеров - с предписанием "взять за караул" князя генерала Долгорукова, Ивана
Нарышкина, брата и сестру своей бывшей супруги - Авраама Лопухина и Варвару
Головину - и многих других. Всех их надлежало прислать в Преображенское, ибо,
писал Петр, "дело сие зело множитца".
4 февраля, то есть в тот день, когда курьеры мчались в новую столицу, чтобы
доставить в застенки оговоренных Алексеем людей, Петр составил для царевича так
называемые вопросные пункты. Царя интересовали сообщники царевича, люди,
руководившие поступками безвольного сына, подсказавшие ему мысль об отречении от
престола и посоветовавшие бежать за границу. Отец призывал сына к полной
откровенности и чистосердечному рассказу обо всем: "все, что к сему делу
касается, хотя чего здесь и не написано, то объяви и очисти себя, как на сущей
исповеди. А ежели что укроешь, а потом явно будет, - на меня не пеняй, вчерась
пред всем народом объявлено, что за сие пардон не в пардон".
О чудовищных планах, вынашиваемых царевичем, Петр тогда еще не знал и поэтому,
проявив великодушие, решил строго наказать сообщников при условии, что сын не
станет скрывать ни своих замыслов, ни своих действий.
18 марта двор отправился из Москвы в Петербург. Туда же были доставлены
оставшиеся в живых сообщники царевича, подлежавшие дальнейшему розыску. В
отдельной карете, без оков, ехал Алексей. Он все еще находился под впечатлением
жестоких казней, совершенных в Москве накануне. Кикин, его советник и
организатор побега, был подвергнут колесованию: чтобы продлить мучения, ему
отрубали руки и ноги с большими промежутками во времени. Отрубленную голову
палач воздел на кол. Вспоминал и о суровом предупреждении отца, высказанном
полтора месяца назад в свой адрес: "А ежели что укроешь, а потом явно будет, -
на меня не пеняй". Пытался размышлять о том, какие показания против него могут
быть добыты следствием в Петербурге. Прикидывал, как вести себя в дальнейшем.
Стоило, однако, возобновиться следствию, как все эти размышления были забыты.
Страх за свою жизнь совершенно затмил рассудок царевича, и он лгал,
изворачивался, оговаривал других, пытаясь умалить свою вину. Признания Алексея
следовали лишь после того, как неопровержимые улики и очные ставки делали
бесполезным дальнейшее запирательство.
Решающую роль в разоблачении царевича сыграла его любовница Евфросинья, после
разрешения от бремени доставленная в апреле 1718 года в Петербург.
Судьба Алексея, разумеется, находилась в руках Петра. Но царь не пожелал сам
распоряжаться этой судьбой. Петр помнил о своем обещании простить сына и
разрешить ему после возвращения в Россию жениться на Евфросинье. Но следствие
обнаружило, что бегство царевича отнюдь не являлось безобидным поступком сына,
покинувшего страну ради того, чтобы избавиться от монастырского заточения.
Собственный сын оказался изменником.
Царь направил два одинаковых по содержанию послания: одно было адресовано
духовным иерархам, другое - светским чинам. Обращаясь к тем и другим, Петр
заявил, что он как отец и как государь мог бы сам вынести приговор. "Однако ж, -
писал царь, - боюсь бога, дабы не погрешить, ибо натурально есть, что люди в
своих делах меньше видят, нежели другие в их. Також и врачи, хотя б и всех
искуснее который был, то не отважится свою болезнь сам лечить, но призывает
других".
Свое послание царь заканчивает просьбой вершить суд нелицеприятный, в
соответствии с виной осуждаемого, отрешаясь от того, "что тот суд ваш надлежит
вам учинить на моего, яко государя вашего, сына".
Послания зачитывались на совместном собрании светских и духовных чинов.
Современник оставил следующее его описание: "Когда все члены суда заняли свои
места и все двери и окна залы были отворены, дабы все могли приблизиться, видеть
и слышать, царевич Алексей был введен в сопровождении четырех унтер-офицеров и
поставлен насупротив царя, который, несмотря на душевное волнение, резко упрекал
его в преступных замыслах. Тогда царевич с твердостью, которой в нем никогда не
предполагали, сознался, что не только он хотел возбудить восстание во всей
России, но что если царь захотел бы уничтожить всех соучастников его, то ему
пришлось бы истребить все население страны. Он объявил себя поборником старинных
нравов и обычаев, так же как и русской веры, и этим самым привлек к себе
сочувствие и любовь народа.
В эту минуту царь, обратись к духовенству, сказал: смотрите, как зачерствело это
сердце, и обратите внимание на то, что он говорит. Соберитесь после моего ухода,
вопросите свою совесть, право и справедливость и представьте мне письменно ваше
мнение о наказании, которое он заслужил, замышляя против отца своего. Но мнение
это не будет конечным судом; вам, судьям земным, поручено исполнять правосудие
на земле. Во всяком случае, я прошу вас не обращать внимание ни на личность, ни
на общественное положение виновного, но видеть в нем лишь частное лицо и
произнести ваш приговор над ним по совести и законам. Но вместе с тем я прошу
также, чтоб приговор ваш был умерен и милосерд, на сколько вы найдете возможным
это сделать".
Царевич, остававшийся во все это время спокойным и являвший вид большой
решимости, был после сего отвезен обратно в крепость. Помещение его состоит из
маленькой комнаты возле места пытки. Но недолго продолжал он оказывать
твердость, ибо вот уже несколько дней, как он кажется очень убитыми.
Смена настроений царевича, переход от подавленности к веселой беззаботности, а
от нее либо к истерике, либо к тупому упрямству - характерная черта поведения
Алексея. Отсюда и сцена публичной полемики, описанная выше голландским
дипломатом, отражала вовсе не "твердость" Алексея, а вспышку озлобленности
обреченного человека, наговорившего в исступлении немало нелепостей. Это тем
более вероятно, что в столице носились упорные слухи о психическом расстройстве
царевича в последние месяцы его жизни. В конце апреля 1718 года француз де Лави
писал о царевиче: "Все его поступки показывают, что у него мозг не в порядке".
На следующий день после объявления о суде над царевичем, то есть 14 июня 1718
года, его взяли под стражу и заключили в Петропавловскую крепость. Отныне он был
низведен до положения обычного колодника. Если в предшествующий период следствия
в Москве и Петербурге Алексей жил на свободе и сам излагал ответы на
поставленные вопросы, то теперь его стали подвергать пыткам.
Первый допрос с истязаниями был проведен 19 июня. Тогда царевич получил 25
ударов. В журнале Петербургской гарнизонной канцелярии читаем по этому поводу
следующую лаконичную запись: "В 19 день его царское величество и прочие господа
сенаторы и министры прибыли в гарнизон по полуночи в 12 часу, в начале, а
именно: светлейший князь, адмирал, князь Яков Федорович, генерал Бутурлин,
Толстой, Шафиров и прочие; и учинен был застенок; и того ж числа по полудни, к 1
часу разъехались".
Духовная курия суда не дала определенного ответа. Вместо приговора она
представила выписки из Священного писания. Смысл одних состоял в том, что сын,
ослушавшийся отца, достоин казни, а из других выписок следовало, что Христос,
руководствуясь "духом кротости", простил кающегося блудного сына и отпустил
блудную жену, достойную смерти за прелюбодеяние. Царю, - заключали духовные
чины, - надлежит самому решить, какими прецедентами он желает руководствоваться.
В приговоре светских чинов было сказано, что изменнические действия Алексея
достойны самого сурового наказания - смертной казни. Приговор, объявленный
царевичу 24 июня, не был приведен в исполнение. Через два дня он умер, видимо,
вследствие пережитых нравственных и физических испытаний.
Одновременно с розыском по делу царевича Алексея производился так называемый
Суздальский розыск. Если центральной фигурой первого процесса являлся царевич,
то главным действующим лицом второго - его мать.
Ко времени, когда инокиня Елена, а в миру Евдокия Лопухина, была привлечена к
следствию, она провела в стенах Суздальского монастыря 18 лет. Ей перевалило за
40, цветущие годы остались позади.
Избавившись от жены, Петр не проявлял к ней никакого интереса, и она получила
возможность жить, как ей хотелось: вместо скудной монастырской пищи к ее столу
подавались яства, доставляемые многочисленными родственниками и друзьями.
Иноческой одеждой бывшая царица пользовалась только в течение первых месяцев
пребывания в монастыре. Позже, лет через десять, примерно в 1709 году, Елена
завела себе любовн
...Закладка в соц.сетях
