Жанр: История
Петр первый
...ударстве, где народ безмолвствовал
и общественная инициатива отсутствовала.
Создание Сената и введение фискалов открывали реформу центрального аппарата.
Сенат заменил Боярскую думу. Состав Сената, как и Боярской думы, определял царь.
Но при назначении в думу царь руководствовался обычаем пожалования в думные чины
сыновей бояр и окольничих. Круг лиц, из которых комплектовалась дума, был, таким
образом, ограниченным, а думный чин в известной мере являлся как бы
наследственным.
Боярская дума была учреждением громоздким и многолюдным. В 1678 - 1679 годах в
ней числилось 97 человек, затем ее состав доходил до 190 человек, а в конце XVII
столетия в думе значилось около ста членов. Практически в работе думы
участвовала третья, а то и пятая часть состава - многие ее члены назначались
воеводами либо выполняли дипломатические поручения, то есть находились вдали от
Москвы. Царь отрешал от участия в работе думы какого-нибудь боярина, отправляя
его в почетную ссылку, но лишить его боярского чина он не мог, так как этот чин
жаловался пожизненно.
При назначении в Сенат Петр руководствовался не аристократическим, а
бюрократическим принципом, способностью назначаемого лица выполнять обязанности,
перечисленные в присяге: блюсти верность государю "и всему государству", чинить
справедливый суд и быть прилежным "в збирании казны и людей и протчего всего". В
Сенат царь определил всего девять человек, причем сенатор оказывался лицом
должностным, и должности своей он в любое время мог лишиться. Сенатор,
следовательно, находился на положении чиновника, полностью зависимого от царской
власти. Тем самым учреждение Сената приобрело значение важной вехи в укреплении
самодержавия - неограниченной власти царя.
Другое действие, предпринятое Петром в день отъезда из Москвы, касалось его
семейных дел - 6 марта было объявлено, что у него появилась законная супруга
Екатерина Алексеевна.
Настоящее имя Екатерины Алексеевны - Марта. При осаде Мариенбурга русскими
войсками в 1702 году Марта, прислуга пастора Глюка, попала в плен. Некоторое
время она была любовницей унтер-офицера, ее заметил фельдмаршал Шереметев,
приглянулась она и Меншикову. У Меншикова ее называли Екатериной Трубчевой,
Катериной Василевской. Отчество Алексеевны она получила в 1708 году, когда при
ее крещении в роли крестного отца выступил царевич Алексей.
Петр встретил Екатерину в 1703 году у Меншикова. Судьба уготовила бывшей
служанке роль наложницы, а затем супруги незаурядного человека. Красивая,
обаятельная и обходительная, она быстро завоевала сердце Петра.
А что сталось с Анной Монс? Связь царя с нею продолжалась свыше 10 лет и
прекратилась не по его вине - фаворитка завела себе любовника. Когда об этом
стало известно Петру, тот сказал: "чтобы любить царя, надлежало иметь царя в
голове", и велел содержать ее под домашним арестом.
Поклонником Анны Монс был прусский посланник Кейзерлинг. Любопытно описание
встречи Кейзерлинга с Петром и Меншиковым,- во время которой посланник
испрашивал разрешения жениться на Анне Монс. В ответ на просьбу Кейзерлинга
царь, по словам посланника, сказал, "что он воспитывал девицу Монс для себя, с
искренним намерением жениться на ней, но так как она мною прельщена и
развращена, то он ни о ней, ни о ее родственниках ни слышать, ни знать не
хочет". Меншиков при этом добавил: "Девица Монс действительно подлая, публичная
женщина, с которой он сам (то есть Меншиков) развратничал столько же, сколько и
я". Слуги Меншикова избили Кейзерлинга и спустили его с лестницы.
В 1711 году Кейзерлингу все же удалось жениться на Анне Монс, но через полгода
он умер. Бывшая фаворитка пыталась еще раз выйти замуж, однако смерть от чахотки
помешала этому.
От Анны Монс Екатерина отличалась богатырским здоровьем, позволявшим ей без
труда переносить изнурительную походную жизнь и по первому зову Петра
преодолевать многие сотни верст бездорожья. Екатерина, кроме того, обладала
незаурядной физической силой. Камер-юнкер Берхольц описал, как однажды царь
шутил с одним из своих денщиков, с молодым Бутурлиным, которому велел поднять на
вытянутой руке свой большой маршальский жезл. Тот этого сделать не мог. "Тогда
его величество, зная, как сильна рука у императрицы, подал ей через стол свой
жезл. Она привстала и с необыкновенной ловкостью несколько раз подняла его над
столом прямою рукою, что всех нас немало удивило".
Екатерина сделалась необходимой Петру, и письма царя к ней достаточно
красноречиво отражают рост его привязанности и уважения. "Приезжайте на Киев не
мешкав", - обращается царь к Екатерине из Жолквы в январе 1707 года. "Для бога,
приезжайте скорей, а ежели за чем невозможно скоро быть, отпишите, понеже не без
печали мне в том, что ни слышу, ни вижу вас", - пишет он из Петербурга.
Проявляет царь заботу о Екатерине и о своей внебрачной дочери Анне. "Ежели что
мне случится волею божиею, - дает он письменное распоряжение в начале 1708 года
перед отправлением в армию, - тогда три тысячи рублев, которые ныне на дворе
господина князя Меншикова, отдать Катерине Василевской и с девочкою".
Новый этап во взаимоотношениях Петра и Екатерины наступает после того, как она
стала его супругой. В письмах после 1711 года фамильярно-грубоватое "здравствуй,
матка!" заменяется нежным: "Катеринушка, друг мой, здравствуй". Изменяется не
только форма обращения, но и тональность записок: на смену лаконичным письмамповелениям,
похожим на команду офицера своим подчиненным, вроде "как к вам сей
доноситель приедет, поезжайте сюды не мешкав", приходят письма с выражением
нежных чувств к близкому человеку. В одном ис писем Петр советует при поездке к
нему быть осторожной: "для бога бережно поезжай и от батальонов ни на ста сажень
не отъезжай". Супруг доставляет ей радость дорогим подарком либо заморскими
лакомствами.
Сохранилось 170 писем Петра к Екатерине. Только очень немногие из них носят
деловой характер. Однако в них царь не обременял свою супругу ни поручениями
что-либо выполнить или проверить выполнение задания кем-либо другим, ни просьбой
дать совет, он лишь ставил в известность о случившемся - о выигранных сражениях,
о своем здоровье. "Я курс кончил вчерась, воды, слава богу, действовали зело
изрядно; как будет после?" - писал он из Карлсбада, или: "Катеринушка, друг мой,
здравствуй! Я слышу, что ты скучаешь, а и мне не безскучно же, однако можем
разсудить, что дела на скуку менять не надобно".
Одним словом, Екатерина пользовалась любовью и уважением Петра. Сочетаться
браком с безвестной пленницей и пренебречь невестами боярского рода либо
принцессами западноевропейских дворов было вызовом обычаям, отказом от
освященных веками традиций. Но Петр позволял себе и не такие вызовы. Объявляя
Екатерину супругой, Петр думал также о будущем прижитых с ней дочерей - Анны и
Елизаветы: "еже я учинить принужден для безвестного сего пути, дабы, ежели
сироты останутця, лутче бы могли свое житие иметь".
Екатерина была наделена внутренним тактом, тонким пониманием характера своего
вспыльчивого супруга. Когда царь находился в состоянии ярости, никто не решался
подойти к нему. Кажется, она одна владела тайной успокаивать царя, без страха
смотреть в его искаженные гневом глаза.
Блеск двора не затмил в ее памяти воспоминаний о происхождении. "Царь, - писал
современник, - не мог надивиться ее способности и умению превращаться, как он
выражался, в императрицу, не забывая, что она не родилась ею. Они часто
путешествовали вместе, но всегда в отдельных поездах, отличавшихся - один
величественностью своей простоты, другой своей роскошью. Он любил видеть ее
всюду. Не было военного смотра, спуска корабля, церемонии или праздника, при
которых бы она не являлась". Другой иностранный дипломат тоже имел возможность
наблюдать проявление Петром внимательности и теплоты к супруге: "После обеда
царь и царица открыли бал, который продолжался около трех часов; царь часто
танцевал с царицей и маленькими царевнами и много раз целовал их; при этом
случае он обнаружил большую нежность к царице, и можно сказать по
справедливости, что несмотря на неизвестность ее рода, она вполне достойна
милости такого великого монарха". Далее дипломат дает единственное дошедшее до
нас описание внешности Екатерины, совпадающее с ее портретным изображением: "В
настоящую минуту (1715 год) она имеет приятную полноту; цвет лица ее весьма бел
с примесью природного, несколько яркого румянца, глаза у нее черные, маленькие,
волосы такого же цвета длинные и густые, шея и руки красивые, выражение лица
кроткое и весьма приятное".
Екатерина действительно не забывала о своем прошлом. В одном из ее писем к
супругу читаем: "хотя и есть, чаю, у вас новые портомои, однакож и старая не
забывает", - так она в шутливой форме напоминала, что в свое время была прачкой.
В общем с ролью супруги царя она справлялась легко и непринужденно, будто этой
роли ее обучали с детства.
"Любил его величество женский пол", - отметил один из современников. Этот же
современник записал рассуждения царя: "забывать службу ради женщины
непростительно. Быть пленником любовницы хуже, нежели быть пленником на войне; у
неприятеля скорее может быть свобода, а у женщины оковы долговременны".
Екатерина снисходительно относилась к мимолетным связям своего супруга и даже
сама поставляла ему "метресишек". Как-то, находясь за границей, Петр отправил
ответ на письмо Екатерины, в котором она в шутку упрекала его в интимных связях
с другими женщинами. "А что шутить о забавах, и тово нет у нас, понеже мы люди
старые и не таковские". "Понеже, - писал царь супруге в 1717 году, - во время
питья вод домашней забавы доктора употреблять запрещают, того ради я метресу
свою отпустил к вам". Ответ Екатерины был составлен в таком же духе: "А я больше
мню, что вы оную (метресишку) изволили за ее болезнью отправить, в которой она и
ныне пребывает, и для лечения изволила поехать в Гагу; и не желала б я, от чего
боже сохрани, чтоб и галан той метресишки таков здоров приехал, какова она
приехала".
Петр отправился в Прутский поход вместе с супругой. Меншиков был оставлен в
Петербурге охранять "Парадиз" и только что завоеванные города в Прибалтике. В
день.отъезда между патроном и его фаворитом произошла первая размолвка,
зарегистрированная источниками. Поводом к ней послужила ненасытная алчность
Менгпикова. Лишенный знатных предков, он с лихорадочной поспешностью стремился
восполнить пробел в своем родословии. Каких только чинов и званий он не
нахватал! Утолив непомерную жажду к славе, он начал удовлетворять жажду к
деньгам. Меншиков брал без зазрения совести все, что плохо лежало. Датский посол
Юст Юль заметил, что Меншиков "во всем, что относится до почестей и до наживы,
является ненасытнешним из существ, когда-либо рожденных женщиною". Оценка
Меншикова датским послом совпадает с той, которую Петр часто высказывал
Екатерине: "Меншиков в беззаконии зачат, и во гресех родила мать его, а в
плутовстве скончает живот свой".
В начале карьеры Мешпиков еще позволял себе демонстрировать царю честность и
неподкупность. В 1703 году обрусевшему голландцу, сыну основателя первого в
России железоделательного завода Андрею Виниусу грозило освобождение от доходной
должности руководителя Сибирского приказа. Последний дал Меншикову крупную
взятку, взамен которой получил от него письмо к царю, снимавшее все обвинения.
Выпроводив Вишгуса, Меншиков тотчас отправил Петру через нарочного другое
письмо, в котором уведомлял о попытке подкупить его и о своем негодовании: "Зело
я удивляюсь, как те люди не познают себя и хотят меня скупить за твою милость
деньгами". Карьера Виниуса на этом закончилась.
Позже от подобной щепетильности Меншиков освободился совершенно. А так как перед
всесильным фаворитом заискивали все, начиная от родовитых вельмож, вынужденных
подавлять свою спесь перед выскочкой, и кончая людьми такого же, как и он сам,
незнатного происхождения, то недостатка в поводах для вымогательств не было.
Известный прибыльщик Алексей Курбатов, пользовавшийся покровительством князя,
как-то в письме Петру аттестовал своего патрона "избранным от бога сосудом,
единственным человеком, который без порока перед царем". В действительности
пороками светлейший был одарен не менее, чем талантами. Главный из них -
алчность - не раз ставил карьеру князя под удар. Меншиков повторял извечную
ошибку подавляющего большинства фаворитов - вместо того чтобы оставаться в тени,
он демонстрировал свою силу и влияние, а главное, использовал это влияние в
корыстных целях.
6 марта Петр отправил Меншикову письмо из Преображенского. Не умевший грамоте
князь заставил денщика прочитать еще раз приятную для него фразу: "Ныне посылаю
к вашей милости в презент кафтан здешнего сукна; дай боже на здоровье носить".
Окинув беглым взглядом подарок, Меншиков нашел, что сукно уступало заморскому.
Суконный двор, на котором его выделали, только недгвно был пущен, производство
еще налаживалось. Однако подарком все же остался доволен - он свидетельствовал о
расположении к нему царя. Между тем в тот же день, 6 марта 1711 года, Петр
прибыл в Москву, где ему пришлось выслушать жалобу сына вдовы бывшего великого
литовского гетмана Огинского на бесчинства Меншикова. Князь во время пребывания
в Польше в 1709 году воспользовался денежными затруднениями Огинского и купил у
него за совершеннейший бесценок огромное староство Езерское. Вдогонку к ранее
написанному царь отправил Меншикову письмо с упреком за поступок, отнюдь не
содействовавший нормализации отношений с верхами общества союзной Польши.
Погасив вспышку гнева, царь лишь слегка пожурил князя: "И николи б я того от вас
не чаял, хотя б какой и долг на них был".
Поток жалоб на незаконные стяжания Меншикова нарастал по мере приближения царя к
польской границе. Жертвами его алчности оказались и польские магнаты, и мелкая
шляхта, он скупал, вымогал и просто захватывал прежде всего крупные владения, но
не гнушался и мелкими. 11 марта из Горок царь отправляет князю еще одно
послание, на этот раз с суровым предупреждением, заставившим адресата немало
поволноваться: "В чем зело прошу, чтоб вы такими малыми прибытки не потеряли
своей славы и кредиту. Прошу вас, не оскорбитца о том, ибо первая брань лутче
последней, а мне, будучи в таких печалях, уже пришло до себя и не будут жалеть
никого".
Почти месяц Петр не удостаивал Меншикова письмами, но ежедневные ходатайства
находившейся рядом Екатерины сделали свое дело. Следы размолвки уже отсутствуют
в письме, отправленном из Слуцка 9 апреля. В деловой тон послания вклинены
слова, свидетельствующие о восстановлении прежних доверительных отношений между
автором и его корреспондентом, - царь подробнее, чем кому бы то ни было сообщает
о перенесенной тяжелой болезни. А спустя несколько месяцев роли переменились,
опасно заболел князь, хворь вызвала туберкулез, и Петр 11 ноября пишет ему из
Эльбинга: "О протчем не имею что ответствовать, только дай боже вас здоровым
видеть, для чего прошу тебя богом: не езди встречю ко мне, не испорть себя после
такой жестокой болезни, но дождись в Питербурхе".
Чем занимался Петр во время своего долгого пути из Москвы в действующую армию, в
промежутке между 6 марта я 12 июня, когда он прибыл в лагерь русских войск? Это
были месяцы напряженной работы, интенсивность которой нисколько не уменьшилась
от того, что она протекала в условиях походной жизни. Даже в дни тяжелой болезни
Петр не прерывал обычных занятий, и если бы не его собственное свидетельство о
том, что он был нездоров, то по потоку распоряжений, указов, советов и
дипломатических поручений трудно догадаться, что в эти самые дни хворь приковала
его к постели и он настолько ослабел, что должен был учиться ходить. Меншиков
был близок к истине, когда, получив известие о болезни царя, высказал суждение о
ее причинах: "Об оной вашей болезни весьма мню, что не от иного чего, но токмо
от бывших трудов вам приключилось, и того ради прилежно прошу, дабы изволили
себя в том хранить и, ежели где самая нужда вас не требует, дабы тут себя
употреблять не изволили".
Энергия Петра в эти месяцы была сосредоточена на множестве дел. Первоочередная
задача состояла в концентрации войск на двух флангах предстоящего театра военных
действий: у Азова на востоке и у Днестра на западе. Требовала внимания и
Прибалтика, ослабленная уводом самых боеспособных частей русской армии на юг.
Здесь надо было пополнить рекрутами поредевшие гарнизоны прибалтийских городов.
Надлежало, далее, укреплять отношения с союзниками - Польшей и Данией, -
добиваясь от них более весомого вклада в войну со шведами.
План кампании на западном участке исходил из представлений царя о высокой боевой
выучке русской армии, прошедшей школу Лесной и Полтавы и способной держать
инициативу в своих руках. Предполагалось, что русские войска, преодолев Днестр,
Буг и Дунай, развернут боевые действия на чужой территории и там нанесут
решающее поражение противнику.
Кажется, ничто так не занимало Петра в эти недели, как стремление в минимальные
сроки сосредоточить свою армию у Днестра и побыстрее достичь Дуная. Из
Смоленска, Луцка, Яворова, Ярославля Петр отправляет одного за другим гонцов с
приказанием ускорить движение войск. Смысл указов один и тот же: "все исполнить,
не опуская времени, ибо ежели умедлим, то все потеряем"; "подтверждаем, дабы вы
трудились, как наискорее, с пехотными дивизиями поспешать в указное место, ибо
нужда того требует"; "итить со всяким поспешением".
Старый фельдмаршал хотя и сознавал, что нерасторопность губительна, но двигался
не так быстро, как требовал Петр: мешала весенняя распутица и присущая ему
медлительность.
Куда и почему спешил Петр? Какая нужда того требовала? Ответы на эти вопросы
находим в указах царя: надо было достичь Дуная раньше турок. В этом случае к
русским войскам присоединятся валашский господарь Бранкован и молдавский
господарь Кантемир. Армия получит вооруженную помощь, а главное, продовольствие,
в котором так нуждались войска. Дальнейший ход событий Петру представлялся так:
"сербы (от которых мы такое же прошение и обещание имеем), також и болгары и
иные христианские народы против турка восстанут, и оные к нашим войскам
совокупятся, иные ж внутрь их, турской, области возмущение учинят, что увидя,
турской везирь за Дунай пойтить не отважится, и большая часть от войск его
разбежится, и может быть, что и бунт учинят".
Столь радужные перспективы, возможность одержать относительно легкую победу,
стоили того, чтобы спешить, двигаться вперед. У Петра, медленно оправлявшегося
от болезни, в мае появилось бодрое настроение. Правда, он пишет Меншикову 21
мая, что ему "не без грусти, ибо от обеих флотов лишен", но Петр умел в
интересах дела жертвовать всеми увлечениями, вместе взятыми.
Помощь валашского и молдавского господарей, на которую столь много надежд
возлагал Петр, оказалась в значительной мере эфемерной. Правда, молдавский
господарь Кантемир организовал в Яссах дружескую встречу войскам Шереметева и
перешел на сторону России, но реальный вклад его в борьбу с турками был
значительно скромнее того, на что рассчитывал царь. Приведенные им отряды
оказались не полностью укомплектованными, но главное - Кантемир не организовал
продовольственных магазинов в Яссах. Что касается валашского господаря
Бранкована, то он не только не выполнил взятых на себя обязательств, но и
вероломно изменил России, выдав все планы кампании турецкому визирю.
Освободительная борьба славянских народов против турецкого владычества не
приняла таких грандиозных размеров, которые могли бы оказать существенное
влияние на ход кампании. Развертывание этой борьбы находилось в прямой
зависимости от присутствия русских войск на Дунае, но Шереметев упустил время.
"О замедлении вашем зело дивлюсь", - выговаривал Петр фельдмаршалу. 12 июня
турецкая армия уже навела мосты через Дунай и готова была форсировать реку,
чтобы идти навстречу русским войскам, только еще начинавшим строить переправу
через Днестр.
Уже в это время русские войска испытывали недостаток в продовольствии. Петр
пишет Шереметеву в Яссы: "...УАларта уже 5 дней как ни хлеба, ни мяса... Извольте
нам дать знать подлинно: когда до вас дойдем, будет ли что солдатам есть?" Но у
Шереметева с продовольствием не лучше: "Здесь в команде моей, оскудение ради
хлеба, начали есть мясо". Правда, Кантемир обещал поставить 10 тысяч волов и
коров, 15 - 20 тысяч овец, но хлеба не было и в Молдавии.
Что было делать? Возвращаться ни с чем или продолжать поход? Большинство
участников военного совета высказались за движение к Пруту. Рассчитывали на
продовольствие, которое щедро сулил Бронкован, к тому времени уже тайно
вступивший в предательские связи с турками. Надеялись на овладение провиантскими
магазинами самих турок. На решимость двигаться вперед и искать встречи с
противником оказал влияние слух, пущенный Бранкованом, о том, что визирь имеет
указание от султана вступить в переговоры с русскими. Раз противник ищет
перемирия, следовательно, он слаб. Петр, принимая решение двигаться к Пруту, был
уверен в благополучном исходе операции.
Начален излурятельный переход от Днестра к Пруту. Впереди лежала испепеленная
солнцем безводная степь. То, что не усяеяи сделать жалящие лучи солнца,
довершила саранча. Тучи прожорливых насекомых оставляли иосле себя пустыню,
лишали лошадей корма. Но главные страдания армия испытывала не от недостатка
провианта, а от почти полного отсутствия воды. "Царь передавал мне, - записал
датский дипломат, - что сам видел, как у солдат от действия жажды из носу, из
глаз и ушей шла кровь, как многие, добравшись до воды, опивались ею и умирали,
как иные, томясь жаждою и голодом, лишали себя жизни".
В конце июня армия переправилась через Прут и медленно, с продолжительными
остановками двигалась по правому берету вниз. Первые стычки с неприятелем
состоялись 7 июля, причем турок вместе с татарами оказалось не 60 - 70 тысяч,
как полагал Петр, а 1$0 тысяч человек. Им удалось окружить русскую армию,
насчитывавшую в своих рядах около 40 тысяч солдат и офицеров. Генерал
Понятовский, военный советник у турок, оставил описание сражения, состоявшегося
9 июля: "Янычары... продолжали наступать, не ожидая приказов. Испуская дикие
вопли, взывая по своему обычаю к богу многократными криками "алла", "алла", они
бросились на неприятеля с саблями в руках и, конечно, прорвали бы фронт в этой
первой мощной атаке, если бы не рогатки, которые неприятель бросил перед ними. В
то же время сильный огонь почти в упор не только охладил пыл янычар, но и привел
их в замешательство и принудил к поспешному отступлению. Кегая (то есть помощник
великого визиря) и начальник янычар рубили саблями беглецов и старались
остановить их и привести в порядок. Наиболее храбрые возобновили свои крики и
атаковали во второй раз. Вторая атака была не такой сильной, как первая, и турки
слова были вынуждены отступить".
Действительно, турки, более чем вчетверо превосходившие русские войска, ровным
счетом ничего не могли сдедать с умело оборонявшейся армией. Продолжавшееся три
часа сражение стоило туркам 7 тысяч человек убитыми. Особенно большие
опустошения в рядах турок произвела русская артиллерия. В ходе сражения был
такой момент, когда русские могли одержать победу. В "Истерии Северной войны"
читаем: "и ежели бы за ними хотя мало следовали, то б полную викторию получить
могли; по сего не могли учинить, для того что обоза окопать не было времени".
Риск состоял в том, что в обоз могла ворваться неприятельская конница, и тогда
уже победу могли торжествовать турки.
Ранним утром 10 июля в лагерь турок отправился трубач с письмом Шереметева к
визирю. "Вашему сиятельству, - писал Шереметев, разумеется, с одобрения Петра, -
что сия война не по желанию царского величества, как, чаем, и не по склонности
султанова величества, но по посторонним ссорам". Шереметев предлагал "сию войну
прекратить возобновлением прежнего покоя, которой может быть ко обеих стран
пользе и на добрых кондициях. Буде же к тому склонности не учините, то мы готовы
и к другому, и бог взыщет то кровопролитие на том, кто тему нричина, и надеемся,
что бог поможет в том нежелающему. На сие ожидать будем ответу и посланного сеге
скорого возвращения".
Прошло несколько часов томительного ожидания, а ответа все не было - в шатре
вязиря велись бурные споры. Непримиримую позицию занял крымский хан - никаких
переговоров, только атака. Ему казалось, что лагерь русских, расположенный на
возвышенности и потому просматриваемый как на ладони, станет предметом легкой
добычи. Он уже прикинул, сколько выручит за трофеи и пленных. Хана поддерживал
граф Понятовский, военный советник визиря, представлявший интересы шведского
короля.
Между тем каждый час, проведенный в окружении, не усиливал, а ослаблял русские
войска: армия оказалась без продовольствия, лошади - без корма. В лагере
испытывали недостаток воды, ибо подступы к реке простреливались находившимися на
противоположном берегу татарами и шведами. Впереди, сколько хватал глаз, дым
неприятельских костров, табуны лошадей. Передовые части противника находились
всего в нескольких сотнях шагов: видны были фигуры янычар, слышались обрывки
незнакомой речи.
Вторые сутки в русском лагере не смыкали глаз ни солдаты, ни генералы. Даже
железные нервы Петра не выдерживали огромного напряжения. "Как рассказывали мне
очевидцы, - записал в дневнике датский посол, - царь, будучи окружен турецкой
армией, пришел в такое отчаяние, что как полоумный бегал взад и вперед по
лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова. Большинство окружавших
его думало, что с ним удар. Офицерские жены, которых было множество, выли и
плакали без конца". Вопли были слышны и среди придворных дам Екатерины. Петр еще
9 июня предложил ей оставить армию и отправиться в Польшу, где можно было в
безопасности и не терпя лишений ожидать конца похода, но Екат
...Закладка в соц.сетях
