Жанр: История
Петр первый
...ерина наотрез
отказалась это сделать.
В стан визиря отправился второй парламентер. Шереметев ждал "скорой резолюции".
Визирь ответил согласием вести мирные переговоры, и в тот же день в турецком
лагере появился подканцлер Петр Шафиров в сопровождении подъячего, трех
переводчиков и двух офицеров для связи. Вопреки ожиданиям визирь не проявил ни
высокомерия, ни надменности. Опытный дипломат Шафиров обратил внимание на,
казалось бы, незначительную деталь: восседавший по своему обыкновению на
подушках визирь предложил сесть и ему. Турецкие чиновники, как известно,
учтивостью не отличались. Наблюдательным взглядом Шафиров усмотрел в этом жесте
готовность вести переговоры. Все остальное было делом дипломатической техники.
Здесь тучный Шафиров проявил присущую ему ловкость.
Для оформления мирного договора понадобилось менее двух суток. Его условия и
поспешность, с которой он был заключен, вызвали пересуды современников,
затруднявшихся ответить, как Шафирову удалось заключить мир с минимальными
уступками. Одни связывали успешное завершение переговоров с дарованиями,
ловкостью и проницательностью Шафирова, другие приписывали успех бриллиантам и
прочим драгоценностям Екатерины, которая будто бы безропотно пожертвовала их для
подкупа визиря, третьи соединяли дипломатические способности подканцлера с
щедростью будущей императрицы.
Покров загадочности развеялся несколько позже, когда появилась возможность
сопоставить обстановку, сложившуюся в обоих лагерях. Стороны, участвовавшие в
переговорах, располагали данными о том, что творилось в их собственном лагере, и
не были осведомлены о положении в стане противника.
Визирь, формулируя условия мира, разумеется, не подозревал, что в кармане
Шафирова лежала составленная царем инструкция, уполномачивавшая подканцлера на
далеко идущие уступки. Ради заключения мира Петр соглашался вернуть все
завоеванные территории не только туркам, но и шведам. Более того, царь готов был
уступить шведам даже Псков, а "буде же того мало, то отдать и иные провинции".
Эта инструкция была вручена Шафирову 10 июля, то есть накануне его отправления в
турецкий лагерь. На следующий день, когда под договором визирь и Шафиров еще не
поставили своих подписей, гонец доставил подканцлеру новое предписание Петра,
свидетельствовавшее о крайне тяжелом положении русской армии: "ежели подлинно
будут говорить о миру, то ставь с ними на все, чего похотят, кроме шклавства"
(то есть сдачи в плен). Чтобы избежать плена, царь соглашался вернуть все
приобретения: Азов, Таганрог, побережье Балтийского моря - все земли, стоившие
стране двух Азовских походов, двух Нарв, Лесной и Полтавы. В жертву отдавалась
даже Ингрия с "Парадизом", которым так дорожил Петр.
Всего этого визирь не знал. Располагай он сведениями о том, что царь готов был
пойти на огромные территориальные уступки, его запросы были бы не столь
скромными, и он ни в какой мере не довольствовался бы лишь возвращением Азова и
Таганрога.
Но визирь не знал еще одного обстоятельства, которое, если бы оно было ему
известно, наверняка умерило бы его притязания: деморализована ли оказавшаяся в
мышеловке русская армия или она предпримет отчаянную попытку вырваться из
окружения? В часы переговоров в русском лагере шла лихорадочная подготовка к
выходу из окружения. Царь в течение 9 - 11 июля созывал несколько военных
советов, и ни один из них не вынес решения о капитуляции. Если визирь не
согласится на перемирие, читаем в решении военного совета 10 июля, то надлежало
"сжечь и уничтожить обозы, соорудить из немногих повозок вагенбург (то есть
укрепление из повозок) и поместить в нем волохов и казаков, усилив их
несколькими тысячами человек пехоты. С армией же... атаковать неприятеля". Другой
военный совет, на котором присутствовал весь генералитет и министры, высказался
в том же духе.
Наконец 11 июля до подписания мирного договора военный совет разработал
детальный план прорыва окружения: было решено освободиться от всего лишнего,
стеснявшего мобильность армии и ее боевые порядки, "за скудоетию пулек сечь
железо на дробь", "лошадей артилерских добрых взять с собою, а худых ие токмо
артилерских, но и всех - побить и мяса наварить или напечь", наличный провиант
поделить поровну. Все решения военных советов, принятые в присутствии царя и им
санкционированные, характеризуют Петра достаточно определенно: капитуляции он
предпочитал сражение, а плену - гибель в бою.
Осведомленность царя о том, что происходило в турецком лагере, тоже была
неполной. В русском стане лишь догадывалвеь, но не имели белее или менее точных
данных об огромном опустошении рядов турецких войск, произведенном русской
артиллерией. Английский посол в Константинополе Суттон доносил в Лондон, что
трижды повторенные попытки янычар, атаковать русских стоили им 8 тысяч человек.
"Очевидцы этого сражения говорили, - продолжал посол, - что, если бы русские
знали о том ужасе и оцепенении, которое охватило турок, и смогли бы
воспользоваться своим преимуществам, продолжая артиллерийский обстрел и сделав
вылазку, турки, конечно, были бы разбиты". Один турецкий паша на вопрос, почему
турки поспешили с заключением мира, ответил, что их измучила "твердость" русских
войск, что они не рассчитывали встретить в нх лице "ужасных противников" и что,
наконец, они предпочли избавиться от соседства с русскими, сражелие с которыми
"будет стоить им много жизней". Не знали в русском лагере и о том, что янычары,
получив приказ визира возобновить боевые действия утрем 10 июля, отказались его
выполнять, заявив, "что они наступать не хотят и против огня москавского стоять
не могут". Янычары требовали от визиря быстрейшего заключения мира.
К сожалению., так случилось, что Петр не располагал исчерпывающими сведениями и
о боевых действиях своей собственной армии. Д(R)до в том, что конный корпус
генерала Ренне, которому было поручено овладеть Браиловом, успешно справился с
поставленной задачей. Коммуникации турецкой армии оказались перерезанными, и над
турками нависла угроза окружения. Однако депеша Ренне была перехвачена турками и
попала не к Петру, а к визирю.
Шведский король получил известие о мире после оформления договора. Тут же он
вскочил на коня, помчался в турецкий лагерь и без всяких церемоний ворвался в
шатер визиря, где между распаленным королем и не утратившим спокойствия турком
состоялся диалог, напоминавший ссору, "Для чего ты без него с его царским
величеством мир учинил?" - спрашивал разгневанный Карл. Не давая времени для
ответа, король предложил визирю выделить в его распоряжение 20 - 30 тысяч
отборных войск, и он, король, приведет в турецкий стан шгенвого русского царя.
Упреки Карла визирь парировал напоминанием о сражениа, происшедшем под Полтавой:
"Ты их уже отведал, а и мы их видели; и буде хочешь, то атакуй, а я миру, с ними
постановленного, не нарушу".
Расставание было столь же неожиданным, как и встреча. Разъяренный король, не
простившись, выбежал из шатра визиря и поскакал к крымскому хану уговаривать
возобновить военные действия. Хан, однако, не осмелился нарушить предписаний
визиря.
Ярость шведского короля можно понять. Он считал, что упущен последний шанс взять
реванш и здесь, на Пруте, вернуть свою утраченную под Полтавой репутацию
непобедимого полководца и многое, если не все, из того, чего лишилась Швеция за
десять с лишним лет войны. Надежды иллюзорные, ибо тщетно было уповать на
иррегулярные войска турок, боевые порядки которых напоминали движение толпы
вооруженных людей, если он не мог достичь желаемого силами великолепно обученной
и испытанной во многих сражениях шведской армии.
Гнев шведского короля легко объясним еще и потому, что его личные интересы, как
и интересы Швеции, мирный договор учел в минимальной степени. По условиям
Прутского мирного договора Россия возвращала Турции Азов в таком состоянии, "в
каком оной из его салтанова величества владения взят" в 1696 году. Вновь
построенные города (Таганрог, Каменный Затон) подлежали разорению и не должны
были заселяться подданными обеих стран. Россия обязалась не вмешиваться в
польские дела, а также обеспечить безопасный проезд Карла XII в Швецию.
Договор, как мы убедились, отражал реальную обстановку, сложившуюся на Пруте.
Блеск бриллиантов, быть может, и соблазнял жадные взоры визиря, делая его более
покладистым, но решающее слово принадлежало армии, чей боевой дух не был сломлен
тяжелыми испытаниями.
Прутский поход окончился неудачей. Петр тяжело переживал исход кампании. В
бессонные ночи он воспроизводил в памяти все перипетии злополучного похода. На
каком этапе был допущен просчет, когда следовало прервать поход, вернуться к
своим границам, чтобы возобновить его в следующем году, использовав время для
более тщательной подготовки? Чем дальше царь предавался размышлениям, тем больше
убеждался в том, что походом на юг он принял единственно правильное решение.
Шведы к тому времени были изгнаны из Прибалтики, и наступательные операции на
севере могли быть предприняты только при наличии сильного флота, но его создание
находилось лишь в самом разгаре, и русские эскадры еще не рисковали встречаться
со шведскими кораблями, безнаказанно бороздившими воды Прибалтики.
Возникали другие вопросы: надо ли было возлагать столько падежд на Кантемира и
Бранкована? Как случилось, что пи он, царь, ни его генералы не имели
представления ни о численности войск противника, с которым предстояло сражаться,
ни о его приближении; стоило ли ослаблять главную армию отправкой корпуса Ренне
для выполнения самостоятельной задачи; не была ли в этом походе повторена ошибка
Карла XII, опрометчиво бросившего свою армию на Украину в расчете на военную и
продовольственную помощь Мазепы? Вспоминались собственные мысли, которые он
внушал своим генералам: "всегдашняя удача много людей ввела в пагубу", или:
"искание генерального боя зело суть опасно, ибо в один час может все дело
опровержено быть".
Быть может, царь наедине с собой дал ответы на все вопросы, но предпочел их
вслух не высказывать. Лишь однажды в разговоре с датским послом он мимоходом
заметил, "что если бы не послал генерала Ренне с 9000-ми кавалерии в поход в
Мунтианы или Молдавию, то ни за что не вступил бы в переговоры с неприятелем, но
имея при себе около 30 000 человек и почти лишенный кавалерии, не решился дать
сражение туркам, коих было более 100 000, главным образом конницы".
Оставив визирю подканцлера Шафирова и Михаила Борисовича Шереметева, сына
фельдмаршала, в качестве заложников выполнения условий договора, армия
переправилась через Прут и двинулась к границе. Юст Юль записал в дневнике: "Как
только вся армия перешла через Днестр, царь приказал отслужить благодарственный
молебен и торжествовать салютными залпами чудесное свое избавление на Пруте,
устроенное богом". В тот же день, 14 июля, Петр отправился на лечение в
Карлсбад, а затем поехал в Торгану на свадьбу: царевич Алексей вступал в брак с
свояченицей австрийского императора Шарлоттой.
Вместо победной реляции Петру пришлось с берегов Прута отправлять предписания о
выполнении условий договора. Азовскому губернатору царь велел готовить к сдаче
Азов, разорить Таганрог, а киевскому губернатору приказано сровнять с землей
Каменный Затон. Неудачу он не афишировал, но и не скрывал. "Хотя я николи б
хотел, - извещал царь сенаторов о случившемся на Пруте, - к вам писать о такой
материи, о которой ныне принужден еемь, однакож, понеже так воля божия
благоволила и грехи христианские не допустили". Упомянув о состоявшихся 8 и 9
июля сражениях с превосходившими силами турок, царь сообщал о заключении мирного
договора. От заключительной фразы уведомления веяло оптимизмом и трезвой оценкой
случившегося: "Сие дело хотя и не без печали, что лишиться тех мест, где столько
труда и убытков положено, однакож чаю сим лишением другой стороне великое
укрепление, которая несравнительно прибылью нам есть". Под "другой стороной"
Петр подразумевал Северную войну, для завершения которой получена возможность
сосредоточить все силы, освободившиеся с южного театра.
Несомненно, однако, что результат Прутского похода оставил у царя неприятные
воспоминания на всю жизнь. В "Истории Северной войны" сказано, что "сей марш
против турков зело отчаянно учинен". Есть и признание, "что зело бедственен сей
случай и печален", но странная логика заложена в рассуждении относительно того,
что если бы русские войска одержали на Пруте победу, то эта победа принесла бы
новые невзгоды: "ежели б получили викторию над неприятелем, тогда бы еще далее
зашли и более бы прежде помянутому Иуде поверили и тако без сомнения злее было".
Под Иудой здесь подразумевался Бранкован, много помощи обещавший Петру, но
переметнувшийся на сторону турок.
С походом Петра на Прут связано еще одно загадочное событие, в тайну которого
вряд ли удастся когда-либо продикнуть. Речь идет о завещании Петра, якобы
составленном им 10 июля, то есть в кульминационный день Прутской эпопеи:
"Господа Сенат! Сим извещаю вам, что я со своим войском без вины или погрешности
со стороны нашей, но единственно только по полученным ложным известиям, в
четырехкраты сильнейшею турецкой силою так окружен, что все пути к получению
провианта пресечены, и что я, без особливыя божия помощи ничего иного предвидеть
не могу, кроме совершенного поражения, или что я впаду в турецкий плен. Если
случится сие последнее, то вы не должны меня почитать своим государем и ничего
не исполнять, что мною, хотя бы по соб-. ственному повелению, от вас было
требуемо, покамест я сам не явлюся между вами в лице своем. Но если я погибну, и
вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собою достойнейшего
мне в наследники".
Подлинника письма-завещания не сохранилось. Оно было впервые опубликовано на
немецком языке в 1785 году иввестным собирателем преданий и рассказов о Петре (в
XVIII веке они назывались анекдотами) Яковом Штелином. На русском языке
завещание появилось в печати в 1786 году.
Отсутствие подлинника возбудило среди историков полемику, продолжающуюся до
наших дней. Одни считали письмо подделкой, ссылаясь на некоторые, по их мнению,
несообразности в его содержании. Известный историк прошлого столетия Н. Г.
Устрялов обратил внимание на то обстоятельство, что Петр не мог поручить Сенату
избрать преемника в случае своей гибели, ибо у него был прямой наследник -
царевич Алексей, отношения к которому к 1711 году еще не достигли такой остроты,
чтобы царь лишил его престола.
Крупнейший историк дореволюционной России С. М. Соловьев не согласился с
доводами Устрялова и полагал, что нет оснований "решительно отвергать"
достоверность завещания. Известный знаток петровского времени наших дней Е. П.
Подъяпольская решительно встала на сторону тех, кто считает письмо достоверным.
Спор может продолжаться бесконечно, и утвердиться в мнении, что автором письма
являлся Петр, можно только в том случае, если будет обнаружен подлинник, ибо
каждому логическому доводу в пользу достоверности письма можно противопоставить
такой же логический довод в пользу его подложности.
Мы можем лишь ограничиться постановкой в известной мере риторического вопроса:
мог ли написать (в точности не знаем - написал ли) такое завещание Петр,
соответствует ли содержание письма его взглядам и представителям о роли государя
в государстве? Ответ можно дать только утвердительный. От Петра, много раз
повторявшего, что бегство с поля боя ставит труса вне общества, неоднократно
подчеркивавшего, что он, царь, наравне с другими несет бремя службы и не жалеет
"живота своего", заявлявшего, что "ему житие свое недорого, только бы жила
Россия", такого письма можно было ожидать. Игнорирование интересов Алексея тоже
допустимо - Устрялову не были известны некоторые документы, свидетельствующие о
том, что уже к этому времени отношения между царем и царевичем, как увидим в
дальнейшем, не отличались теплотой.
Шлага и перо
С 1712 года начинается новый этап в жизни Петра. В августе он пишет Екатерине:
"Мы, слава богу, здоровы, только зело тяжело жить, ибо я левшою не умею владеть,
а в одной правой руке принужден держать шпагу и перо, а помочников сколько, сама
знаешь". Этой фразой, образной и лапидарной, царь оценил свою деятельность. Под,
"шпагой" он подразумевал руководство военными действиями и все меры, связанные с
созданием регулярной армии и строительством флота. "Перо" символизировало
законодательную работу, гражданские дела.
Положение человека, вынужденного одновременно держать в одной руке два предмета,
невозможно считать удобным для достижения равнозначных успехов в делах, для
которых эти предметы предназначались. Даже в месяцы относительного затишья на
театре военных действий пшага царя не покоилась в ножнах, она лежала рядом,
чтобы вновь оказаться в руке. А перо?
За перо Петр брался часто, писал он много и охотно. Свидетельство тому - его
многочисленные письма, реляции, указы, инструкции, повеления, записки,
составленные или отредактированные им дипломатические документы. Но не эту
текущую повседневную работу пером имел в виду Петр в письме к супруге. Петру
страстно хотелось быстрее завершить войну и полностью посвятить себя
осуществлению задуманных преобразований в области хозяйства, культуры,
административного устройства.
Из сказанного отнюдь не следует, что до 1712 года царь всю энергию отдавал
исключительно руководству военными операциями. Гражданские дела, которыми он
занимался в этот период, имели важное значение, как, например, образование
губерний и создание Сената. Но обе административные реформы, совершенные наспех,
скорее напоминали старинную практику организации приказов, чем заранее
продуманную меру с точным определением функций новых учреждений и их места в уже
существовавшей структуре государственного механизма. В самом деле, губернские
учреждения вторглись в более или менее отлаженную государственную машину и
повлекли следствие, которое вряд ли входило в расчеты Петра, - они фактически
уничтожили органы городского управления, "рассыпали", как позже скажет царь,
"храмину", которую десятилетие спустя пришлось "паки" собирать. Равным образом
это относится и к Сенату, его обязанности, как уже отмечалось, были определены
эмпирическим путем.
В годы, предшествовавшие Полтавской победе, Петр проявлял интерес и к другим
гражданским делам, но все они прямо или косвенно были подчинены решению военных
задач. К ним относятся распоряжения царя о строительстве казенных мануфактур,
обеспечивавших армию и флот пушками, снарядами и парусиной, а личный состав
мундирным сукном, чулками, шляпами, ремнями и прочим. Упрощение типографского
шрифта, как и личпые задания царя о переводе и напечатании иностранных книг,
казалось бы, имели самое отдаленное отношение к военным заботам, но достаточно
взглянуть на список переводной литературы тех лет, чтобы обнаружить в нем
огромное число книг военного содержания. Новым шрифтом проще было печатать такие
книги и легче читать их. Полностью отдаться гражданским делам Петр не мог и в
первые годы после Полтавы. Как и раньше, львиную долю его забот поглощали война
и дипломатия. Этот факт отмечал и царь в свойственной ему образной форме: "Когда
человек залез в воду выше горла, ему естественно заботиться только о том, как бы
спасти жизнь, забывая все остальное".
Впрочем, это заявление Петра не следует понимать буквально. Он не мог полностью
отрешиться от гражданских дел даже в недели тяжелейших испытаний, не говоря уже
о том времени, когда на театре военных действий наступало затишье. Эти месяцы
царь проводил в Москве или Петербурге, занимаясь делами управления,
благоустройством города на Неве, постройкой кораблей на Адмиралтейской верфи,
обучением экипажей этих кораблей военно-морскому искусству и множеством других
дел. Это была черновая, текущая работа, не сопровождавшаяся сколь-либо заметными
административными, социальными, культурными, экономическими и прочими
преобразованиями. Но и повседневные заботы требовали немало энергии, и каждый
прожитый день протекал в напряженном труде.
В 1713 году неизвестный автор опубликовал в Лейпциге брошюру под названием
"Описание Санктпетербурга и Кронштадта в 1710 и 1711 годах". Приведем некоторые
извлечения из текста, посвященные описанию рабочего дня Петра: "День свой он
проводит, избегая всякой праздности, в беспрестанном труде. Утром его веяичестЕо
встает очень рано, и я не однажды встречал его в самую раннюю пору на набережной
идущим к князю Менпшкову, или к адмиралам, или в Адмиралтейство и на канатный
двор. Обедает он около полудня, все равно где и у кого, но охотнее всего у
министров, генералов или посланников... После обеда, отдохнув по русскому обычаю с
час времени, царь снова принимается за работу и уже поздно ночью отходит к
покою. Карточной игры, охоты и тому подобного оя не жалует, и единственную его
потеху, которою он резко отличается от всех других монархов, составляет плавание
по воде. Вода кажется настоящая его стихия, и он нередко катается по целым дням
на буере или шлюпке... Эта страсть доходит в царе до того, что его от прогулок по
реке не удерживает никакая погода: ни дождьг ни снег, нн ветер. Однажды, когда
река Нева уже стала и только перед дворцом оставалась еще полынья, окружностью
не более сотни шагов, он и по ней катался взад и вперед на крошечной гичке".
Когда река покрывалась прочным льдом, царь катадся на лодках, поставленных на
полозья и коньки. Петр по этому случаю говорил: "мы плаваем по льду, чтобы зимою
не забыть морских экзерципий".
Начало 1712 года было многообещающим - в новогодний праздник Петр получил
известие, которым он немедленно поделился с сенаторами. Он им отправил первое в
новом году письмо: "Я за щастие себе ставлю, что сего года первое таковое письмо
случилось писать". "Щастие", о котором Петр уведомлял сенаторов, состояло в том,
что русские, датские и саксонские войска, осаждавшие Штральзунд и Висмар,
одержали победу: городами они не овладели, но, выманив шведов из крепости,
захватили в плен свыше двух тысяч солдат и офицеров. Известие обнадеживало
прежде всего потому, что успех был достигнут совместными действиями союзников.
Царю казалось, что это известие подтверждает безупречность его расчетов,
высказанных вслух сразу же после заключения Прутского мира: ценою утраты Азова
он перебросит все силы на север и там вместе с партнерами по коалиции достигнет
долгожданного мира. В этих своих расчетах Петр исходил из принципа верности
взятым обязательствам - принципа, которым он неукоснительно руководствовался в
своих отношениях и с союзниками, и с неприятелями: "кто кредит потеряет, тот все
потеряет". У турецкого султана представления о "кредите" были иными, не слишком
щепетильными относительно "кредита" оказались и союзники - Август II и Фридрих
IV.
Тревожные сведения поступили с юга. Не прошло и полугода со времени заключения
Прутского мира, как султан решил его нарушить. Он велел задушить визиря,
командовавшего турецкой армией на Пруте, обвинив его в измене. Поддавшись
уговорам Карла XII, султан еще на исходе 1711 года объявил войну России под тем
предлогом, что царь задерживает сдачу Азова и не выводит войска из Польши.
Петр велит Апраксину: немедленно сдай Азов. В январе он отправляет султану
грамоту с извещением, что все обязательства по Прутскому мирному договору им
выполнены: Азов сдан, Таганрог и прочие крепости разрушены, русские войска в
Польше находятся лишь потому, что маршируют через ее территории в Померанию.
Конфликт удалось уладить, но события показали, сколь мало стоили заявления
султана о мирных намерениях. В итоге царь вынужден был держать войска наготове и
на юге. Шереметеву, командовавшему здесь русской армией, он предложил заготовить
в Киеве провиант и фураж на семь месяцев на тот случай, "ежели будет приход
турской". Сенату он поручил пополнить армию Шереметева солдатами и офицерами,
так как считал, что "не безопасно, чтоб султан по наущению короля шведского чего
еще зачинать не захотел". Уроки из Прутского похода Петр извлек полностью - на
этот раз он решил ограничиться оборонительными действиями.
Не менее огорчительные сведения поступали с северного театра военных действий.
Радостная весть, полученная Петром в январе, оказалась единственной. Последующие
донесения русских дипломатов убедили царя в необходимости отправиться в
Померанию, чтобы предотвратить надвигавшийся распад Северного союза. Разногласия
между союзниками выявились уже при осаде Шральзунда и Висмара: датский король не
спешил обеспечить осаждавшие войска артиллерией, без которой они бесплодно
топтались у стен крепостей. Споры продолжались и при обсуждении плана
расквартирования союзных войск. Датский король настаивал на выводе своих войск
из Померании, мотивируя это необходимостью защищать Данию от возможного
вторжения шведов по скованному льдом проливу. Август II, напротив, считал, что
вывод датских войск из Померании настолько ослабит силы союзников, что они тоже
будут вынуждены оставить завоеванные позиции. Усилиями русской дипломатии
разногласие удалось устранить компромиссным решением: датский король в конце
концов согласился оставить в Померании корпус в шесть тысяч человек. Более всего
Петра беспокоило в поведении союзников, то, что они втайне от него и друг от
друга вели секретные переговоры о мире.
В июне 1712 года Петр отправляется за границу. На пути в Померанию, где стояли
русские войска под командованием Мешпикова, Петр имел встречу с Августом II. В
который раз царю приходилось делать вид, что он не знает о его предательских
переговорах, и вполне серьезно обсуждать планы совместных действий. 24 июня царь
прибыл к осажденному русскими войсками Штеттину и здесь сам убедился, сколь
печальны следствия разногласий в стане союзников.
Меншиков доложил царю, что без осадной артиллерии, тщетно ожидаемой от датчан,
Штеттином овладеть невозможно. Осмотр укреплений убедил
...Закладка в соц.сетях
