Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...ознесет
их на вершины, где им совсем не место. "Да здравствует наш вождь!" -
слышит то и дело такой вот герцог Гиз, а ему хочется спрятаться или разогнать
всю эту свору - пусть встанут опять за свои прилавки.
Больше всего он жаждет помириться с королем. Тогда король Назначит
его наместником всего королевства, но еще до того, как Армада вернется с
победой из Англии и испанцы достигнут предела в своей наглости. Гиз намерен
еще прежде выступить против, них. И Генеральные штаты собрались в
Блуа ради этой единственной цели.
Когда-то королю пришлось им обещать, что он искоренит еретиков; теперь
он должен объявить о том, что король Наваррский лишается своих прав
на французский престол. Король делает попытки уклониться от этого. Сам
Генрих Наваррский пишет Штатам послание; и все-таки они торжественно
провозглашают его притязания незаконными. Они отказывают ему в его правах
первого принца крови.
Едва Генрих узнал об этом, как он забыл и своих убийц и свою музу, а
вместе с романтикой и свой страх. Он отправился воевать. Почему? И король
и Лига - все обратились против него одного, а их воющие процессий
предаются такому духовному распутству, которое ему отвратительнее всякого
Сакремора. Пусть жизнь тяготеет к злу и к убийству, и все же она не
хочет, чтобы ради этого лицемерили и попирали разум. Генрих двинулся на
Бретань, но в обход, через все королевство, чьи представители тем временем
его торжественно отвергли и отстранили. Он сражался с королевскими
войсками и войсками Лиги, - на этот раз они были для него одно, ибо он
ожесточился. Очутиться уже на прямом пути к престолу - и спять, как в
самом начале, кануть в поток событий, снова стать чужаком! Славная победа
при Кутра - и вдруг опять все начинается сначала: болота, мелкие городишки,
засады, бедный дворянин падает, сто врагов сдаются в плен,
град, буря, мы берем замок на морском побережье. Эх, если бы наша пушка
прибыла пораньше! Дурацкая штука - сражаться с морем и ветрами!
И все же в пылу схваток он забывал о своем раздражении и гневе; был
рад, что жив, дышит, хотя враги и старались не давать ему жить и дышать,
рад, что завоевывает землю - хоть по кусочкам. Однажды в полдень, сидя
один под деревом, только что едва избежав смерти, еще задыхаясь после
стремительного движения, он принимается за свою трапезу; он окидывает
все вокруг каким-то растерянным взором. Как широка эта страна, вдали она
словно сливается с небом, она безмолвствует, и только море грозно гремит.
Она не хочет Генриха, она его даже не знает, и если бы не глубокое
и стойкое мужество его духа, он мог бы опасаться, что ему каждый раз
придется начинать все сна" чала, как пришлось теперь. Без конца возвращаются
все те же картины: болота и засады, сотня пленных падает ничком
бедный дворянин, бушует буря, идет град, а я должен овладеть замком на
морском побережье. Если бы вовремя прибыла наша пушка! На ладони, черной
от пороха, лежит его обед - корка хлеба и яблоко.
Он голоден, но не поддается унынию. Его привело сюда долгое жизненное
странствие, а когда-то давно были горы, озаренные солнцем, он смеялся и
переходил радостно журчащие ручьи. Еще молодым попал он в школу несчастья,
научился думать, пока от прихотливых изгибов мысли у него не начали
горько кривиться губы, по крайней мере, временами. А вернувшись домой,
он понес бремя обычных тягот жизни, подобно каждому, у кого голодное
тело и шкура, которую легко продырявить. Довольно невелики были
сперва эти тяготы, а возьмешься за них как следует, и они вдруг вырастают.
Ныне он прославлен, его ненавидят, обожают, боятся - и ему дано узнать,
что тяготы жизни могут снова опуститься до уже пройденных ступеней.
И вот поддеревом, стоя, съедает он свой убогий обед.
В тот же час король Франции принимал посла Метдосу. Посол получил сообщение
о победе Армады и приказал немедля отпечатать и распространить
эту радостную весть. Затем он поехал из Парижа в Шартр; он хотел перво-наперво
в самом почитаемом соборе возвести благодарственные молитвы
пресвятой деве. После этого он отправился к королю, который жил тогда в
епископском дворце. - Victoria! [31] - с достоинством возвещал посол
каждому встречному, наконец вошел к королю и показал ему письмо. Тогда
король протянул другое, полученное позднее: англичане обстреляли Армаду,
пятнадцать кораблей потоплено и пять тысяч человек убито. О высадке в
Англии нечего было и думать.
Мендоса попытался все целиком опровергнуть, а если кое-что здесь и
правда, это не помешает ему сохранить свое величие. Потоплено пятнадцать
кораблей? Да их в Армаде сто пятьдесят, прямо исполины, настоящие башни
из дерева. А пять тысяч убитыми - это для десантной армии почти незаметная
убыль, уже не говоря о том, что к ней идет подкрепление.
Но только на самом деле никакое подкрепление уже не шло: оно было заперто
в Голландии. Король Франции учтиво восхитился плавучими башнями,
которые была построены доном Филиппом с величайшей предусмотрительностью.
К сожалению, их высота имела свой недостаток - корабельные
пушки могли стрелять только по далеким целям; и еще огорчительнее то,
что адмирал Дрейк быстро открыл слабое место гордого флота. На своих
челнах выскочил он из Плимутской гавани, подъехал под самые борта исполинов
и пробил их. И какая несправедливость: само небо точно встало на
сторону противника, - еще и сейчас, когда мы разговариваем, вихри уносят
испанские корабли в разные стороны, иные даже в Ледовитое-море, и там
они разбиваются в щепки!
Испанец никогда не смеется, иначе посол наверняка бы рассмеялся над
этими презренными наскоками бурь или Англии на мировую державу. Но он
лишь безмолвствовал и презирал. А король ему в том не препятствовал; так
они и стояли друг перед, другом в каменной зале, оба не снимая шляп.
Первыми осмелели несколько придворных.
- Английская королева торжествует! - проговорил довольно громко Крийон.
А кто-то добавил:
- Елизавета показалась народу на белом коне.
- Великий народ! - решительно заявил полковник Орнано. - Счастливый
народ, он спасен, он свободен и любит свою лучезарную королеву. Что значит
сорок пять лет для красоты королевы, которая победила!
Тут Бирон, старинный враг Генриха Наваррского, сказал:
- В этом народе царит единодушие. Мы тоже должны бы стать единодушными.
- И сейчас же среди собравшихся началось какое-то движение, из уст в
уста, передавалось чье-то имя, пока лишь вполголоса.
Король покинул залу, за ним посол. Король шагал по сводчатым переходам:
он шествовал величественно, как это умели делать Валу а" У одного
из окон во двор он приостановился, и показал вниз. Посол увидел около
трехсот турок-каторжников, которых испанцы обычно сажали на свои суда
гребцами. Посол спросил, откуда они. - С одного из кораблей Армады, выброшенного
на берег, - пояснил король. Посол потребовал их выдачи. Вместо
ответа король встал перед окном. Турецкие невольники, упали на колени и,
подняв голову, вопили: - Misericordia! [32]. - Карл смотрел на них несколько
мгновений, затем отвернулся: - Это надо обсудить.
Иные из его придворных позволили себе заметить:
- Это уже обсуждалось. Во Франции нет рабства.
Кто ступил на французскую землю, тот свободен. Наш король вернет этих
людей своему союзнику султану.
Король притворился, будто не слышит, но с тем большей учтивостью проводил
посла до дверей. А тому, несмотря на его чванство, пришлось вытерпеть
еще немало унизительного. И впереди и позади него заговаривали о
том, что взяты пленники самых разнообразных национальностей, - Испания
всех принудила быть гребцами на ее судах. Французы тоже не избежали
рабского ярма. - А ведь это наши солдаты и со" племенники! Во что хочет
Испания превратить нас? Я, рабов. Как и все остальные народы земли! -
Впервые ив этом заговорили при французском дворе в тот день, когда разнеслась
весть о гибели Армады.
Посол уже отбыл, но король не уходил к себе; казалось, он чего-то
ждет, никто не знал, чего, многие полагали, что он снова погрузился в
обычную безучастность. Поэтому придворные стали выражать свои мнения еше
свободнее и повторяли все решительнее, что весь народ-де французского
королевства должен единодушно защищать свою свободу по примеру Англии.
Да, эта страна избежала самой страшной участи; оказывается, испанцы везли
на своих кораблях все орудия пыток, применяемые инквизицией. При католической
дворе Франции были и протестанты - явные и тайные, и кому-то
из них, пришло на ум заявить: - Свобода мысли, вот в чем дело; только
она обеспечит нам наши права и наше единством - А вместо того, чтобы
заставить говоривших это замолчать, придворные начали нашептывать друг
другу чье-то имя, - то же, что и раньше, только уже громче; и Бирон,
опять этот Бирон, обратился к королю со словами:
- Сир! Король Наваррский... лучше, чем я полагал; человек крайне редко
признает свои ошибки. Я же готов признать их.
В эту минуту появился Гиз: его прислал Мендоса. чтобы он заставил короля
подчиниться. Гиз был готов это сделать, он сейчас же перешел к угрозам,
ссылаясь на то, что тридцать тысяч испанских солдат стоят во
Фландрии. И вдруг голос: - А где стоит король Наваррский? - Тщетно ждал
Гиз, что Валуа вмешается. Король Франции сам должен был бы это сделать,
но за пресыщением обычно следует апатия, А голос:
- Сир! Призовите короля Наваррского.
Ни возражений, ни гнева. Гиз и его Лига вскоре отдадут испанцам крепость
на границе с Фландрией, они будут и дальше служить врагу и притеснять
своего короля. Но сегодня для герцога Гиза знаменательный день, гибель
Армады открыла ему глаза на самого себя. И опять тот же голос:
- Король Наваррский!
В стороне от своего войска стоит под деревом Генрих. Страна эта широка
и вдали сливается с небом, оно безмолвно, лишь море грозно гремит.
Генрих слышит, как его окликают по имени.
ХОРОВОД МЕРТВЕЦОВ
Мыслями он далеко, он слышит многое. Как прежде, он предается ежедневным
трудам, но сейчас на него будет возложена куда более высокая задача.
Он делает свое дело, стоя обеими ногами на привычной, тяжелой земле,
а вместе с тем ждет призыва, внутренне приподнятый, перенесенный в
иные сферы... В эту пору ожидания Генрих находился там, куда его приводила
война, но уже и не там - поистине ближе к богу. "И я говорю, как
Давид: бог, до сих пор даровавший мне победы над врагами, поможет мне и
впредь". Так говорил он и даже больше: "Я лучше, чем вам кажется" - новые
для него слова.
А в Ла-Рошели церковное собрание занималось его грехами; он, же упражнялся
в терпении, смиренно слушал упреки пасторов и не отвечал, хотя
мог бы ответить: "Добрые люди, мелкие души, кто выстоял в школе несчастья,
нес тяготы жизни и не поддался духовным искушениям, сколько их
ни оказалось? Уже одних ваших разоблачений относительно моей дорогой матушки
хватило бы, чтобы отнять у ее сына мужество, я же сохранил верность
от рождения присущей мне решительности!" Но этого он не сказал
пасторам в ЛаРошели и не хвалился этим перед своей подругой, графиней
Грамон. Ей он сообщал только о фактах, уже совершившихся: о своих победах
над армией французского короля, а затем, что король убил наконец,
всегаки убил герцога Гиза.
Генрих уже давно на это рассчитывал; его сведения о событиях при
французском дворе были точны, и еще яснее стал он понимать людей. Он видел
Валуа на собрании его Генеральных штатов; здесь были почти одни сторонники
Лиги: во время выборов царил свирепейший террор. И эти люди точно
одержимы самой наглой и низкой ненавистью и уже не знают, что им придумать.
Одним махом отменяют все налоги, какие только были введены королем
за четырнадцать лет его царствования; но, отнимая у него последние
остатки сил и власти, они тем самым отнимают последнюю силу у королевства
и у самих себя. Таковы последствия четырнадцатилетнего натравливания
черни и мнимо народного движения. Ведь и капля точит камень. Важно
только хорошенько вдолбить это в людские головы: действительность в конце
концов подчиняется, становится воплощенной нелепостью, и столь долго
проповедуемая ложь вызывает пролитие настоящей крови. Кроме того, все
это мещане, они тупы и глубоко невежественны в делах веры, государства,
всего человеческого. В их глазах добродушный Валуа - тиран, а его благопристойное
государство - сплошная мерзость. Они клянутся в том, что их
сообщество, созданное для разграбления и растерзания королевства, не
только сулит "свободу", но и даст ее. Совсем отменить налоги - вот чего
им еще не хватает и о чем они уже четырнадцать лет кричат по всей стране.
Жены этих избранников, этих взбаламученных Лигой аптекарей и жестянщиков
пляшут голые на улицах Парижа. Идея принадлежит герцогине де Монпансье,
сестре Гиза, фурии Лиги: процессии должны стать еще прельстительнее
вследствие столь неприкрытого безумия. Но обыватели решают, что
она зашла слишком далеко. Их много, и они вовсе не намерены все вместе
лезть головой вперед в адское пламя или допустить, чтобы их ошалевшие
жены прыгали туда нагишом. Главное - они не хотят платить. И вдобавок
они поглощены обычными жизненными противоречиями. Отсюда мимолетный бунт
против шайки жадных авантюристов, которым Париж обязан своим теперешним
состоянием. Поэтому Гиз и вынужден одуматься: необходимо действовать
так, чтобы отступление для всех было отрезано. решающее событие должно
свершиться, король должен умереть.
Король был в то время так беден, как не бывал даже Генрих Наваррский.
Его двор разбежался, последние сорок пять дворян поглядывали по сторонам,
ища таких государей, которые бы могли им платить. Генрих узнает,
что Валуа есть нечего. В кухне погас очаг. "Разве я не сам задул его,
когда разбил при Кутра лучшие войска короля? Я должен ему помочь. Теперь
он просит у Гиза. А тот клянчит у Лиги. Но что поделаешь с этими мещанами,
это самые тупоумные люди в государстве, на них-то легче всего опереться
бессовестному вожаку. Только пусть не заходит слишком далеко. Гиз
считает, что король теперь уже не человек; но Гиз не король, и он нас не
знает. Его посланцы заявляют, что нашему государству пришел конец, но из
глубины веков к нам еще притекает древняя сила. Я хочу помочь Валуа"...
До Генриха доходит весть, что Гиз совсем обнаглел.
Он уже забывает всякую осторожность: поселился в замке в Блуа, где
живет король, чтобы покрепче держать его в руках. А почему бы Валуа не
держать его? Гиза все ключи - это верно; но он теперь не получает никакие
сведений, ибо король хоть и поздно, а перестал наконец доверять своей
матери, он выгнал, ее наушников, и она уже лишена возможности шпионить
и предавать, а ведь только этим она и жива. От души желаю тебе удачи
в твоих тайных начинаниях, мой Валуа. Но только ты слишком одинок для
таких, необычайных решений. Гиз ничего знать не хочет; несмотря ни все
предупреждения - чуть не по пять раз на дню, - он рискует жизнью; на то
у него есть немало причин, Генрих их угадывает. Во-первых, Гиз высокомерен;
он, как и всегда, окружен блестящей свитой, а думать об опасности
не желает. Следовательно, бывают минуты, когда он беззащитен, и такой
минуты достаточно. Высокомерие приведет его к гибели - не только потому,
что оно влечет за собой неосторожность. Гиз считает, что он слишком хорош
для той роли, которую ему приходится играть: уж Генрих-то знает
насквозь товарища своих детских игр. "Моего Гиза прямо сдирает от высокомерия,
он не выносит дыхания своих людей! Что до меня, то будь я негодяем
и Гизом, я бы охотно терпел их запах: ведь от них несет чесноком,
вином и потными ногами. Но вот когда воняет Испанией - этого я не терплю.
Кроме того, Гиз смешон".
Тут мысли Генриха - сидел ли он у ночного лагерного костра или под
деревом наедине с собой - доходили и, до забавной стороны всего этого.
Гиз надеется на свое счастье. Он не намерен скучать, вернул двор, пирует
и развлекает всех этих проходимцев, а с ними и' Валуа, вместо того чтобы
его убить. Путается с женщинами, больше чем следует, - мы-то уж изведали
это наслаждение и по себе знаем, что оно вызывает пресыщение и уныние.
От него очень устают, особенно такие Голиафы, как Гиз. Впрочем, кто знает,
может быть, он и хочет только одного - усталости. Высокомерие, уныние,
излишества - все, вместе взятое, в конце концов, только для того,
чтобы закрыть на все глаза и ждать удара. Мы сами совсем недавно пережили
подобное искушение. Даже усы поседели.
Когда прискакал верховой с вестью, что герцога Гиза убили в опочивальне
короля, а король глядел из-за полога кровати, Генрих не удивился;
он был доволен. Все подробности этого события: как был каждый из ударов
на несся кинжалом другого убийцы и как они были разъярены и обезумели и
сами себе не верили, что совершили наконец это дело, - все это Генрих
выслушал совершенно спокойно. Бывало, он плакал на полях сражений, а тут
нет. Они повисли на ногах умирающего, и все-таки он протащил их через
всю комнату, до постели Валуа, который содрогался, неистовствовал и ликовал
так жутко, что мороз подирал по коже, и он действительно наступил
поверженному Гизу на лицо, как некогда наступил Гиз мертвому адмиралу
Колинья. Бог ничего не забывает, вот что понял Генрих. И если бы рухнули
все законы, его закон останется незыблемым.
Последнюю ночь Гиз провел, с Сов; так же лежал и Генрих с этой женщиной
перед своим побегом. К нему у нее не было любви, она тогда просто
облегчила ему бремя великого одиночества. Своего единственного владыку и
повелителя ей было суждено утомить последней, так что поутру герцога в
его сером шелке еще пробирал озноб, пока другие не ввергли его в последний
холод. Прощай, Гиз, и привет Сов! Король торжествует. Кардинала Лотарингского
он приказал удавить в темнице, третьего брата, Майенна, разыскивают,
желаю благополучно найти его! Хоровод мертвецов не останавливается
весь этот восемьдесят восьмой год, и самые знатные присоединяются
к нему за день до рождества. Повесь их в Париже, мой Валуа! Уже сутки,
как повешен президент де Нейи, глава купечества, который "ревел белугой".
Один дворянин, находившийся под покровительством Гиза, оказывается,
торговал человеческим "мясом. На виселицу его, Валуа! Хоровод мертвецов
начался с нашего отравленного кузена Конде, нас самих подстерегают
убийцы - и меня и тебя. Хотя это не мы торговали человеческим мясом. Вешай
смелей, Валуа!
Так говорит тот, кто сам отпустил на волю немало своих "убойников" и
даже пытался приучить себя просиживать с ними ночь. Но настает минута,
когда уже не можешь смиряться со злом, которое живет в человеческой природе.
В ней есть и, своя доброта, она знает об этом, и тем менее простительна
ей злоба. С самого возникновения человеческого рода его добролюбивые
представители вели борьбу во имя разума и мира. Оз или человечность
- все это выглядело очень смешным; а такие слова, как "воин духа",
люди находят нелепыми, если сами они грубы и глупы и хотят оставаться
такими. Вот перед вами король по имени Генрих, он мог бы колесовать и
вешать сколько вашей душе угодно: ведь вы сами его на это вызываете
слишком уж злыми издевками над его здравым разумом. Бесчинства, неразумия
- вот все, на что вы до сих пор толкали этого Генриха за его добрую
волю. Хоровод мертвецов, продолжайся! До конца года осталась еще целая
неделя. Я только и жду той минуты, когда мне сообщат, что покойную королеву
Наваррскую тоже удавили. А если еще умрет ее мать, тогда я смогу
прочесть благодарственную молитву Симеона: "Ныне отпущаеши раба твоего,
владыко" [33].
Так говорил он и писал, таково было его настроение после убийства в
Блуа. Он надеялся, что Валуа отправит на тот свет и свою драгоценную
сестрицу Марго и еще более драгоценную мамашу - мадам Екатерину. А последняя
между тем и в самом деле умерла - и даже без постороннего вмешательства:
уж слишком потрясено было все ее хрупкое существо смертью Гиза,
а также тем, что никто не хотел верить, будто в этом убийстве могли
обойтись без нее. Быть обвиненной в том, на что уже нет сил, - это очень
тяжело для старой убийцы. Ей оставалось одно - покинуть сей бренный мир.
Неужели она в самом деле мертва? Эта весть поразила Генриха. Его пророчество
все-таки сбылось, а он не любил убивать. И ему стало страшно за
свою былую Марго. Хоровод мертвецов, остановись!
СТРЕМИТЬСЯ ДРУГ К ДРУГУ
Но этот хоровод давно уже нельзя остановить. Генрих, который продолжает
вести партизанскую войну, едет верхом в сильный мороз и под панцирем
цепенеет от стужи; приходится сойти с коня и хорошенько поразмяться,
чтобы согреться. Немного позднее, после еды, он вдруг почувствовал какой-то
особый, странный холод. И отчетливо понял, что теперь и ему, быть
может, придется вступить в хоровод мертвецов. У него начиналось воспаление
легких.
Это было в маленькой деревушке, и заболел он столь тяжело, что пришлось
его оставить в доме поместного дворянина. Стекла звенели от мороза,
лихорадка все усиливалась, и, казалось, всякая надежда на то, что он выживет,
исчезла; только он один и не терял ее. Он говорил себе: "Я хочу
совершить предназначенное мне. Не напрасны были мои труды". Он думал,
что говорит вслух, а на самом деле едва шептал: "Да будет воля твоя". А
воля божия, без сомнения, в том, чтобы Генрих продолжал бороться и завершил
то, что начал, хотя сегодня он и лежит завернутый в простыню,
словно Лазарь, обвитый пеленами; и кризис, который, может быть, его еще
спасет, должен наступить всего через несколько часов.
В то время, как уже не раз он видел небо разверстым, в королевстве
происходили события точно перед началом более светлых и чистых веков:
повторялась в основных своих очертаниях какая-то страшная эпоха глубокой
древности. Хоровод мертвецов, пляска св. Витта, крестовый поход детей,
чума, тысячелетнее царство, белки закатившихся глаз, ослепших иногда
только от самовнушения... "Все словно с цепи сорвались. Хе-хе, говаривала
возвышенная духом молодежь на манер монашка "Якова, где ты?" Наконец-то
можно с людьми не церемониться. Теперь уж не до смеху. И кто еще
веселился во вторник на масленой, тот больше не посмеется. Не ходите в
церковь - так берегитесь. А коли проповедник назвал тебя По имени -
знай: домой ты, живым не вернешься. Шпионить, доносить, выдавать, подводить
под топор, хе-хе! А в награду за поклепу ты займешь место оклеветанного
или приберешь к рукам его дело: теперь все так. Поэтому даже
почтенные горожане стали негодяями. При иных порядках они будут вести
себя в высшей степени достойно" можете не сомневаться, они всегда подчиняются
обстоятельствам. Сейчас они бессовестные негодяи. И все это не от
них самих, причина не в них. В чем же, спрашивается?
Этот юродивый сброд с закатившимися глазами больше всего ненавидит
разум. Какой-нибудь недоучившийся студент, но который держит нос по ветру,
врывается в аудиторию профессора, избивает его, запрятывает в тюрьму
и садится на его место. Молодой врач объясняет старого, который ему мешает:
оказывается, тот не поздоровался с прачкой. Так же действует и
мелкий чиновник: чем раньше он был покорнее, тем больше наглеет перед
верховными судьями королевского парламента. Пусть подчинятся ему и провозгласят
новое право - от имени единой нации, единство же она обретет
лишь после отмены мышления. Так бывало и раньше. Поэтому же их жены пляшут
на улицах в одной сорочке.
Председателя суда в Тулузе чернь убила. Сначала баррикады, потом убитого
судью тащат на виселицу, где уже болтается чучело короля. Верховный
судья противился низложению короля, поэтому они повесили и его за компанию.
Последний Валу а был человек слабый и несчастный, его не раз толкали
на преступления. И все же перед концом его жизни ему выпала на Долю
высокая честь - стать ненавистным не из-за всего содеянного им зла, а
только из-за вражды одичавших масс к разуму и человеческому достоинству,
и даже сделаться символом этих качеств, как ни мало был он для этого
пригоден.
Он бродил, словно призрак, в своей лиловой одежде - цвет траура, который
носил по брату и матери. Но, казалось, он носит его по Гизу, которого
сам убил. Гиз был ему не по плечу. И это деяние, единственное в его
жизни, отняло у него все силы. Будь то не последний Валу а, а кто-нибудь
другой, оно, бесспорно, толк" нуло бы его вперед. Но он думает только о
том, что теперь надо пустить в ход крайние меры, надо всех ужаснуть,
иначе убитый настигнет его. Какое уж тут мужество, какие трезвые размышления
- ведь у меня нет выбора. Мне нужны солдаты, и пока враги еще ошеломлены
ударом, их всех нужно уничтожить. Сюда, Наварра!
Валу а в своем лиловом кафтане, бледный и молчаливый, никого не вспоминал
столь часто. Как призрак, бродил он по комнатам замка в Блуа, одинокий
и всеми покинутый: ведь он самой церковью лишен престола, и присяга
уже не связывает его подданных. Депутаты Генеральных штатов разъехались
по городам королевства. А государя его столица не впустила бы или
скорее они бы там захватили и прикончили его; но так - он отлично это
понимал - они поступили бы лишь потому, что люди находятся сейчас в каком-то
особом состоянии, и его не назовешь иначе, как бессилием. Беснующееся
бессилие. Уж Валуа-то знал, что это такое, на собственном опыте,
он умел отличать слабость от здоровой способности к действию. Эта способность
есть у другого лагеря. "Наварра!" - думал он с окаменелым лицом;
но он не призывал его, не дерзал призвать. Ведь Генрих - гугенот,
как может король послать его против своей католической столицы, он,
вдохновитель Варфоломеевской ночи! Наварра, конечно, вернул бы его обратно
в Лувр, но зато Ва
...Поділитися у соцмережах
