Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...удет считаться, то и призовет нас. В союзе
же с ним мы снесем головы нашим врагам.
- Я согласен! - воскликнул Генрих.
В последний раз послал Валуа к нему своего второго фаворита Эпернона,
от которого еще ожидал услуг и даже любви. В те времена Жуайез для него
- уже ничто, а ведь он когда-то называл его своим сыном, дал ему герцогство
и сестру королевы в придачу. Есть слабые люди, которые не цепляются
за тех, кто от них уходит: напротив, они отстраняются сами, быстро
и неудержимо. И если бы изменник даже захотел, он уже не смог бы загладить
свой проступок. Его уже принесли в жертву, а он еще ничего не подозревает.
Жуайез по-прежнему блестящ, весел, полон гордости за свою
превосходную армию, которая растет с каждым днем, и в ней больше знатных
имен, прославленных гербов, дорогих лошадей и кольчуг из чистого серебра,
чем в каком-либо королевском войске; и вести ее должен двадцатипятилетний
молодой человек, избранник счастья.
Король улыбается ему, а сам думает: "Важничай, пока еще не поздно.
Наварра сильнее вас. Я знаю это из первых рук, ибо его дорогая супруга -
моя родная сестра и она охотно выдала мне его тайны. Она хочет, чтобы я
помог ей деньгами и людьми против ее возлюбленного повелителя, которого
она ненавидит, - только я могу понять такую ненависть. У нас в жилах течет
одна кровь. Я поступлю правильно, если не буду давать Наварре передохнуть,
но и Лиге тоже. Буду по очереди посылать свои войска против
обоих, и даже с теми же маршалами: то Матиньона, то Майенна. Охотнее
всего я бы послал Гиза, чтобы Наварра его разбил; к сожалению, Гиз хитер.
Он предпочтет прогнать немцев, черт бы его побрал! Но по крайней
мере до Наварры он не доберется: я не желаю, чтобы с моим другом Наваррой
случилась беда. И не хочу также, чтобы было уничтожено мое войско.
Все это перепуталось у меня в голове; но это их вина, а не моя".
Так размышляя, несчастный король посылал своих маршалов то против Лиги,
то против кузена Наварры. Наварре он охотнее стал бы помогать, чем
противодействовать, но именно сейчас, когда все так запуталось, он вынужден
допустить, чтобы Наварру отлучили от церкви - для протестанта
случай небывалый. Генрих отвечал воззваниями, которые расклеивались на
стенах домов в Риме, этом городе папы, и папа дивился на него, и о нем
говорил весь христианский мир. Бедняга король скорее хотел бы ослабить
Лигу, а не усиливать ее, и все-таки, неведомо как, заключил с ней новый
договор. Когда Генрих услышал об этом в своем Нераке, он просидел один
всю ночь, не сомкнув глаз.
Он погрузился в мысли о том, что теперь надвинулось и было так же неотвратимо,
как наступление утра. Это была война, поистине война за существование,
уже не бодрящие, предварительные маневры, а последнее свершение,
во всей своей глубочайшей суровости. Опершись головою на руку,
при свете догорающих свечей, он еще раз окинул взором все пережитое, перед
ним прошли его веселые маленькие победы, быстро забывавшиеся поражения,
долгие переезды верхом, непокорные городки, мятежные подданные и
то, от чего он так худел и уставал, - десять лет трудов и усилий.
Все это было и прошло: Генрих увидел перед собою завершение - в образе
бесчисленных армий, извивающихся подобно длинному червю, который охватывал
всю землю. Убей его или смирись, иначе тебе конец. Только ты,
только против тебя они вооружились, иначе они бы уж давно снюхались и
уладили свои дела, - только ты им мешаешь. Не суждено тебе мирно унаследовать
престол, сначала должны лечь десятки тысяч трупов. Я сам завалю
ими мое королевство!
"Кузен Валуа не сдержал своего слова, да я и не ждал, что он сдержит.
Он будет покоряться Лиге, пока та его не убьет. После своей победы она
сделает это наверняка. Кузен Валуа, ты надеешься на то, что я разобью и
тебя и Лигу? Да, в этом и твое спасение и мое. Твоя неверность укрепила
наш союз. Опасная неверность! Безнадежный союз! Как бы я хотел умолить
господа бога моего, чтобы он отвел от меня это испытание или чтобы оно
было уже позади и я бы только собственным телом прикрывал мою землю, мое
королевство!"
Это испытание пришло к тридцатичетырехлетнему королю поздним летом,
однажды на рассвете, в час величайшей усталости, после ночи, проведенной
без сна. Все свечи догорели. И тут же в окнах забрезжило утро, а Генрих
увидел, что усы у него наполовину поседели.
РАДОСТНЫЙ ДЕНЬ
Генрих не считает себя трагической фигурой, поэтому он не стоит на
виду у всех, в центре событий. Действуют другие и воображают себя важными
лицами. Например, Гиз, он желает быть победителем немецкой армии, которая
идет из Швейцарии на помощь гугенотам; однако для славы он до сих
пор выиграл слишком мало сражений. И молодой маршал Жуайез радуется,
точно ребенок, намереваясь со своими отборными рыцарями разбить короля
Наваррского, - только вот посидит немного в одном из взятых им по пути
городов и после жирной жизни при дворе и всяких излишеств немного полечится.
Налегке и с очищенным желудком должен полководец выезжать в ратное
поле.
Не только этот новый противник поджидал короля Наваррского: старик
Бирон, тот самый, который был его злейшим врагом в дни мелкой борьбы
Генриха на собственной земле, - Бирон оказался тут как тут. Тогда король
Наваррский сменил провинцию Гиеннь на провинцию Сентонж, ибо его спасение
состояло в том, чтобы наступать: перенести войну на север, угрожать
Парижу, только бы Фама всегда летела, трубя, впереди. Старичку Бирону
вздумалось напасть на некий остров, он назывался Маран и лежал неподалеку
от берега океана; Генрих заранее расписал его своей подруге Коризанде
самыми пленительными, красками. Полоса воды, окружавшая этот чарующий
остров садов, весьма некстати переходила в болото, в нем-то и завязло
войско противника. Бирону пришлось снять осаду, сам он был ранен, а
деньги, полученные от двора, все вышли. Да и откуда их было взять? Как
мог король, проматывавший со своими фаворитами все, что оставалось от
податей и налогов после того, как ими в достаточной мере поживились воры
и священная Лига, как мог такой государь содержать одновременно еще три
- четыре армии? И Бирон первый не получил денег. Кое-что удалось перехватить
Генриху, правда, всего несколько тысяч экю, но это решило поражение
маршала, ибо его наемники разбежались.
Попутно Генрих отделался и от своего кузена Конде: уж слишком резок
был контраст между успехами Генриха и неудачами, которые терпел в то же
самое время его соперник! Победа, одержанная Генрихом на острове, склонила
на его сторону упрямых протестантов из Ла-Рошели, которые, не будь
ее, охотно предпочли бы испытанного и верного протестанта и посредственного
вождя Конде. А теперь многочисленные промахи их единоверца стали
особенно очевидны. И в самых строгих домах люди, вспоминая о нем, неодобрительно
покачивали головой. Впервые над ним посмеялись в Неракском
замке, и Конде этого не простил.
Когда Жуайез наконец облегчился и поехал в ратное поле, настала его
очередь. И тут при столкновении с самой большой и хорошо вооруженной из
королевских армий, в открытом поле, в день решающей битвы, Генрих уже
становится трагической фигурой. Он становится даже чем-то большим; борцом
за веру по образу и подобию библейских героев. И все сомнения людей
исчезают. Ведь он сражается уже не ради земли или денег и не ради престола:
он жертвует всем ради славы божьей; с непоколебимой решимостью
принимает сторону слабых и угнетенных, и на нем благословение царя небесного.
У него ясный взор, как у истинного борца за веру. А все эти
слухи о его любовных похождениях, сумасбродных проделках и равнодушии к
религии - все это неправда. Ты наш герой и воин, ты избранник божий, мы
поспешаем к тебе.
Так притекали к нему люди отовсюду и, уже заранее окрыленные его славой,
еще больше воодушевлялись, увидев воочию, какой он простой и добрый.
Своими руками рыл он окопы, ел стоя, опал в доспехах и - смеялся.
Ради этого смеха люди оставались с ним - были деньги или их не было, было
чем закусить или приходилось поститься. Даже своих пасторов умел он
развеселить, а по ночам будил капитана Тюрена и капитана Роклора, и все
сидели, прислушиваясь, держа фитили наготове.
- Сир! Какой толк в том, что мы бодрствуем ночью и враг нас не застанет
врасплох? Ведь днем вы рискуете своей драгоценной особой, как будто
не от вас все зависит: не таясь, переходите вброд болота, а кругом падают
пули и взлетают брызги.
- И, может быть, завтра меня убьют, - отвечал Генрих. - Но дело мое
потому и победит, что дело это угодно господу.
Он говорил это при блеске звезд и верил в, свои слова глубоко, как
должно верить, ибо его уверенность ни на чем не была основана; да, поистине,
вместе с ним погибло бы и все его дело; но если бог желал спасти
это королевство, то он волей-неволей, а был обязан сберечь Генриху
жизнь.
Неизбежно наступали и периоды усталости. Ведь по две недели не ложишься
в постель, несешь постоянную заботу о своих людях и о противнике,
которого надо заманить куда следует. Когда они, наконец, столкнулись, -
герцог Жуайез и король Наваррский, - то последний оказался зажатым между
двумя реками и отрезанным от своей артиллерии. Что помогло ему выбраться
из столь трудного положения? Только быстрота, подвижность да его удачливая
судьба. И вышло так, что тем тяжеловеснее и медлительнее оказался
противник. Едва забрезжило утро, а гугеноты уже запели псалмы перед своими
палатками; враг строился весьма неторопливо. Солдаты Генриха тут же
принялись высмеивать противника и осыпать бранью: вон они, изнеженные
придворные, обжоры, только и умеют, что налоги да пот из бедняков выжимать.
- Хорошо пронесло вас, господин герцог? А то мы тут, - страх действует
получше лакрицы. Нажрались откупов да пенсионов, где уж вам, господам,
их переварить! То-то вы с места не можете сдвинуться. Все поле боя
провоняло вашими ароматическими водами. Ничего, поработайте как следует,
по-другому запахнете!
Звонкие голоса далеко разносят оскорбления и угрозы. А вдали, в лучах
восходящего светила сверкает и блестит серебряное войско - войско богачей,
золотые кинжалы, золотые шлемы - пропасть золота. Оружие отделано
драгоценными каменьями, карманы набиты деньгами, головы - расчетами и
помыслами о наживе. Под каждым серебряным панцирем бьется не только
сердце, - власть, власть бьется в вас, власть мытарей и ростовщиков, которые
наживаются на горе вдов и сирот. - Эй ты, сукин сын! - зычно крикнул
какойто хмурый старик, но с зоркими глазами. - Ну-ка, обернись, я
тебя узнал, это ты со своими наемниками поджег мой замок! Ты ведь из Лиги!
Его слова еще сильнее разожгли ярость протестантского войска. Ненавистный
враг - это, оказывается, не только королевские прихвостни; шайки
убийц из священной Лиги тоже туда затесались. Они разрушали наши молитвенные
дома, поджаривали наших пасторов, начиняли порохом тела наших
женщин. Это вы отнимаете у нас отечество и нашу веру, вы не желаете,
чтобы мы жили на свете и размышляли, а мы для этого и сотворены создателем.
Но бог хочет, чтобы враги сегодня погибли. Так говорили пасторы,
обходившие ряды и тоже одетые в полукафтанья и колеты; пусть воины напоследок
услышат слово истины. Пастор еще не кончил, а командир уже
выстраивал роту к бою.
Короля Наваррского видели и узнавали повсюду, хотя он был одет только
в серую кожу да железо; от него ничто не ускользало, особенно же следил
он за каждым движением герцога де Жуайеза. Оба не торопились схватиться
всерьез. Ведь в конце концов один должен предстать перед богом, другой
останется победителем на поле боя. Каждая из этих судеб возвышенна; поэтому,
уважительно взирая друг на друга, они решают предоставить друг
другу все возможные преимущества до того, как дело начнется всерьез. Жуайез
выполняет сложные маневры со своей слишком ослепительной конницей,
и никто ему не мешает. А тем временем Наварра успевает переправить через
реку свои последние кулеврины. Обратился он и к двум кузенам, желая напомнить
об их кровной близости с ним. Это были Конде и Бурбон Суассонский,
возлюбленный его сестры Екатерины.
Генрих решил, что он уже приготовился, когда к нему подошел Филипп
Морней с двумя пасторами. Без обиняков - ведь сейчас начнется сражение
и, может быть, Придется пожертвовать жизнью - Морней бросил своему государю
упрек в том, что он опять завел себе в Ла-Рошели любовную связь, и
она-то в эти последние минуты лежит тяжелым гнетом на добродетели гугенотов.
Генрих признал перед пасторами свою вину. - Всегда смиряйся перед
богом и будь тверд перед людьми! - И поскакал прочь, ибо заметил перебежчика:
какой-то офицер решительно двигался со своим отрядом между холмами
по ничейной земле. - Фервак! - крикнул Генрих еще издали. - Когда
мы победим, переходите к нам!
И тотчас повернул обратно, даже не взглянув, что последовало за его
призывом. Однако люди этого честного и скромного воина принудили своего
начальника принять решение, ибо они пошли за королем Наваррским. Генрих
увидел по солнцу, что всего лишь девять часов, а оба войска уже два часа
маневрировали на глазах друг у друга. В октябре это еще раннее утро;
свет падал косыми лучами из-за облаков, которые плыли медленно и низко
над равниной и были видны очень ясно. Даже великие армии с их полководцами
кажутся совсем ничтожными под огромными облаками, а за ними есть
ведь еще небо, и, может быть, оно нас знать не хочет.
Генрих привстал на стременах. Обернувшись к густым рядам своих солдат,
крикнул им за минуту до того, как ударить по врагу: - Друзья, послужим
славе божьей! - Он крикнул это именно потому, что нависшее над ними
небо было так близко. - Мы должны победить! Наша честь этого требует!
"Или хоть спасем вечную жизнь нашей души! Путь перед нами открыт. Вперед,
во имя божье, за которое мы сражаемся! - Говоря все это своим солдатам,
Генрих в то же время обдумывал те приказы, которые должен будет
сейчас отдать. Однако вышло иначе, и протестантское войско без всякого
приказа или сговора вдруг опустилось на колени и начало молиться, все
войско. И эта молитва была подобна буре, и грому, и гулу колоколов, когда
бьют в набат. Войско пело псалом 117 [28]: "Славьте; господа, ибо он
благ, ибо во век милость его".
И тогда сердце Генриха словно воспарило в радостном испуге, - и он
узнал то, что было ему некогда открыто на берегу океана: целое войско
опускается на колени и молится, вместо того чтобы идти в наступление, -
так оно уверено в предначертанной ему свыше победе. И Генрих тоже сложил
руки на груди, поднял голову и стал повторять вместе со всеми: "Все народы
окружили меня, но именем господним я низложил их. Возрадуемся и
возвеселимся в оный радостный день".
И он действительно возрадовался, возрадовался, как никогда. Сей день
сотворил господь, сей день, в который мы помчимся вперед и ударим на
своих врагов, не колеблясь. И усы сегодня не поседеют от предательства,
неизвестности и горя. Сей день, который сотворил господь, не ведает сомнений,
ибо перед нами враг. Сегодня мы сильны верой, ибо для нас нет выбора,
мы должны победить. И потому это радостный день.
Герцог де Жуайез увидел, что у противника творится что-то странное, и
воскликнул: - Король Наваррский трусит! - Ему ответил Жан де Монталамбер:
- Сударь, вы и ваши придворные еще не знаете, что такое рукопашная
схватка с гугенотами. Когда у них такие лица - это не к добру. - В ответ
на его слова всадники, в серебряных латах расхохотались особенно пренебрежительно.
Ибо они ничего не поняли, ни над чем не задумались.
Ведь там против них стоит армия бедняков. Там стоит армия гонимых за
правду. Армия тех, в ком нередко живет добродетель, а иногда и мудрость.
У их короля, с тех пор как начался этот поход, лицо осунулось, на нем,
как и на всех, лишь серый шлем и панцирь, и единственная рубашка на теле
еще не просохла после стирки. Все, чем владели он сам и его маленькая
страна, отдал он этому войску; и каждый солдат принес сюда то, что у него
осталось, принес сюда и все свое счастье. Если они проиграют битву,
им конец, придется уходить на чужбину. Вот они еще стоят на коленях на
родной земле, взывают к господу, дергают за веревки колоколов, висящих
между облаками. "Именем господним низложу все народы. Сей день - радостный
день".
Случилось так, что при первом столкновении рыцари глубоко врезались в
ряды аркебузиров-гугенотов. Они даже погнали часть конницы Генриха Наваррского
и гнали ее до города Кутра, так что солдаты французского короля
уже принялись грабить обозы. - Победа" - кричали они, и Жуайез решил,
что настало время выслать вперед пехоту. И тут произошло нечто неожиданное.
Протестанты начали из-под прикрытий метко обстреливать фланги королевского
войска, которое стреляло очень плохо, потому что его пушки стояли
слишком низко. И вот пехота бежит, конница оттеснена. Завязывается
рукопашный бой, король Наваррский в пылу сражения обхватывает дворянина
из вражеского стана. - Сдавайся, филистимлянин! - кричит он. Генрих,
по-видимому, чувствует себя Самсоном, но лучше бы он все-таки выстрелил
в филистимлянина, ибо чуть не поплатился жизнью за свое великодушие.
Когда герцог де Жуайез увидел, что все пропало, он кинулся вместе со
своим братом, господином де Сен-Совером, в самую гущу схватки и погиб,
как того желал. Он был всего лишь фаворитом и начал ивою карьеру не
слишком достойно. Но когда он столь возвеличился, гордость подсказала
ему, что хоть умереть надо с достоинством.
Не успел он вздохнуть в последний раз, как все его войско разбежалось.
Гугеноты преследовали врага еще на протяжении двух - трех миль:
каждый гнался за намеченным им прекрасным рыцарем, надеясь пообчистить
ему карманы, захватить его в плен и вернуть свободу только за хорошие
денежки. На поле боя остались две тысячи убитых, почти сплошь католики,
а так оно было пусто. Убитые валялись среди лошадей и оружия, все это
было набросано грудами, но эти холмики; образовались сами собой, без человеческого
умысла, как образуются другие холмики, состоящие из песка и
травы. Среди песка, травы и убитых бродит какая-то одинокая согбенная
фигура и вглядывается в лица; вот она нашла, узнала, пошатнулась от боли
и опять жадно вглядывается в густеющих сумерках, под низкими тучами.
В Кутра, в верхней зале "Белого коня", победители обедали, а внизу на
столе лежали тела герцога Жуайеза и его брата. Король Наваррский вернулся,
откуда - неизвестно; в суете победы его еще никто не хватился. Его
штаб-квартира оказалась переполненной ранеными пленными, и он пошел в
гостиницу; тут некоторые заметили, что глаза у него красные. Сначала он
преклонил колено перед телами обоих побежденных; затем сделал над собой
усилие, принял веселый вид и поспешил наверх, чтобы отпраздновать вместе
с теми, кто смеялся и пировал, великую удачу. Никогда еще ревнители истинной
веры не одерживали такой победы, даже во времена господина адмирала,
и его старые соратники были с этим согласны. Когда вошел король
Наваррский, все вскочили со скамей, что есть силы затопали, а потом затаили
дыхание, чтобы воцарилась полнейшая тишина.
Генрих, смеясь, подбежал к ним и воскликнул: - Пока это не вечная
жизнь, ее мы еще не завоевали, но завоевали земную! - Он схватил самую
большую чашу и перечокался со всеми другими чашами, которые ему протягивали
его храбрые командиры. Затем воины принялись уничтожать все, что
было нагружено, навалено на огромных блюдах, и Генрих не отставал от
них. Громко рассказывали они о своих славных делах в этом бою, а Генрих
- о своих, голосом звонким, как труба. В длинной зале воздух был спертый
от дыма факелов, чада плиты и горячего пота солдат. Вся их кожаная одежда
была покрыта темными пятнами - то ли их кровь, то ли кровь убитых
врагов? "Я вижу вас, - вы же не видите, что я плакал... Но довольно уж
грустить о моих единоплеменниках, которых мне самому пришлось прикончить,
а ведь они могли бы впоследствии преданно мне служить. Вон свисают
с потолка их знамена - все, что от них осталось. Это хорошо, но знамя
короля Франции я не возьму себе, и я не хочу, чтобы оно лежало внизу на
столе, пока я наверху пирую, Это - нет, клянусь", - говорил он себе, в
то же время весело рассказывая своим сотрапезникам о том, как он сражался.
Валуа стоит с остатками своего войска на берегу Луары и прикрывает
свое королевство. "Я не причиню тебе вреда, Валуа, ведь я сражаюсь за
твое королевство. Нам еще нужно покончить с Гизом, мы оба это знаем.
Пусть теперь гонит немецких ландскнехтов обратно в Швейцарию, а ты, мой
Валуа, вместо него войдешь победителем в свою столицу, Ибо я не причиню
тебе вреда, мы понимаем друг друга".
Сказано - сделано, и на другой день Генрих сел на коня, решив через
всю Гиеннь проехать в Беарн; его сопровождал конный отряд с двадцатью
двумя отнятыми у врага знаменами, он вез их в дар графине Грамон. Он вел
себя романтически, все видели это. Вместо того чтобы закрепить победу и
разбить самого короля, он отдался своим чувствам и повез захваченные им
пестрые знамена, желая сложить их к ногам своей подруги. Это вызвало у
вчерашних победителей великое разочарование; даже в измене обвиняют Генриха
иноземные протестанты, которым тем легче говорить, чем дальше они
от этого королевства
И вот он прибыл, а на лестнице своего замка, вся в белом, осыпанная
жемчугами, стояла фея Коризанда; такой сказочной он видел ее только в
своих грезах. Все знамена были развернуты и склонились перед нею; затем,
как будто только теперь он стал этого достоин, Генрих поднялся к ней и,
взяв ее за руку, увел в замок. Она же не находила слов, чтобы выразить
свое счастье. Так счастливца была его муза, что забыла обо всем, кроме
его победы и его великого пути. Она позабыла и горечь и собственные
"притязания, ее доверие было полно кротости. По-матерински жалела его,
радовалась, что он вознагражден за свои труды, а надо бы ей пожелать,
чтобы они продолжались (как оно потом и случилось). Пока счастье еще
зыбко, не проходит и время музы; нынче же для нее радостный день.
Moralite
Irmpercept'blement v avance. Tout Ie serf. et ses efforts et les
efforts des autres pour le refouler, ou le tuer. Un jour on s'apercoit
qu'il est larneux et que la chance le designe. Or. sa vraie chance r'est
sa fermete naturelle II sait ce qu'il veut: par cela il se distingue des
indecis. II sait surtout ce qui est bien et sera admis par la conscience
des honinies ses pareils. Cela le met franchement a part. Personne parmi
ceux qui s'agitent dans cette ambiance trouble n'est aussi sur que lui
des lois morales. Qu'on ne cherche pas plus loin les origines de sa
renommee qui ne sera plus jamais obscurcie. LPS conten-iporains. d'alors
et de quelques autres epoques, ont pour habitude de s'lncliner dev'ant
tout succes, meme infame, quite a se recuser aussitot traverse ce
passage ou soufflait un vent de folie. Par contre, les succes de Henri
n'etaient pas po^r humilier les homines, ce que n'evitent guere la
ptupart des chefs heureux. Us devaient plutot les rehausser dans leur
propre estime. On ne voit pas d'habitude l'heritier d'une couronrie, que
le parti dominant repudie violeninient, gagner a sa cause par des
precedes d'une honnetete pathetique, le roi meme que force lui est de
combattre. Combien il voudrait aider ce roi. au lieu de devoir le
diminuer, lui et" son royaume. II a eu se? heures de faiblesse et la
tentation d'en finir ne lui est pas restee inconnue. Cela le regarde A
mesure qu'il approchait du trone il a fait comprendre au monde qu'on
peut etre fort tout en restant humain, et qu'on delend les royaumes tout
en defendant la same raison.
Поучение
Неприметно движется он вперед. Все служит ему: и его усилия и усилия
других, желающих низвергнуть его либо убить. Настанет день, когда все
увидят, что он прославлен и отмечен удачей. Но его истинная удача - в
прирожденной твердости характера, Он знает, чего хочет: этим-то он и отличается
от людей нерешительных. Главное же - он знает, что хорошо и будет
одобрено совестью его ближних. Это явно ставит его выше других. Ни
один из мечущихся, подобно ему, в туманной действительности не уверен
столь твердо в своем знании нравственных законов Незачем искать других
причин для его славы, которая более уже не померкнет Его современники, а
также люди иных эпох привыкли склоняться перед любым успехом, даже подлым,
чтобы затем тотчас отвернуться, едва будет пройдено ущелье, где на
них подуло ветром безумия. Напротив, Генрих не стремился через свои успехи
унизить других, чем грешит большинство удачливых вождей, меж тем
как этим успехам надлежало бы скорее возвышать человека в его собственном
мнении. Редко увидишь, чтобы наследник престола, которого господствующая
партия столь яростно отвергает, мог бы деяниями, преисполненными
самой возвышенной честности, склонить на свою сторону самого короля,
хотя поневоле приходится с ним бороться. И как хотел бы он помочь
этому королю, а не быть вынужденным умалять его славу и его королевство!
Однако бывали и у этого наследника минуты слабости, соблазн все бросить,
и ему не остался чужд. Но это его дело. По мере того как он приближался
к престолу, он показал миру, что можно быть сильным, оставаясь человечным,
и что, защищая ясность разума, защищаешь и государство.
IX. МЕРТВЕЦЫ ПРИ ДОРОГЕ
КТО ОТВАЖИТСЯ НА ЭТО?
9 мая 1588 года герцог Гиз с горсточкой офицеров тайком пробирается в
Париж. Король передал ему просьбу, смиренную просьбу, чтобы он не появлялся.
Валуа знает:
...Поділитися у соцмережах
