Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
... само присутствие Гиза ускорит или гибель короля, или
же приведет к гибели противника. Кто из них пойдет на риск, и пойдет
первым? Гиз в свое время уничтожил иноземную армию гугенотов, а королевское
войско под командой Жуайеза было, наоборот, разбито Наваррой. И
все-таки несчастный король попытался изобразить победителя; а теперь и
народ и почтенные горожане единодушно его презирают. Парламентарии, верховные
судьи королевства - почти единственные, кто еще держит сторону
короля; эти-то думать умеют. При столь неясном положении отклоняться от
закона опасно, а закон - это король. Но кому они скажут, кому могут
объяснить? Ни богачам, которым Гиз, а не угасающий Валуа гарантирует сохранность
их денег, ни взволнованным простолюдинам на улицах, вопящим о
голоде. Голодать им не впервой, и нет никаких оснований предполагать,
что в ближайшее время не придется наложить на себя еще более строгий
пост. Толпа, допустив однажды неверный выбор вожака, совершает и дальше
одни глупости. Эти люди - за Гиза, а он, оказывается, авантюрист и архиплут,
подкупленный врагом. Их противоестественная приверженность к нему
порождает в них ярость и страх - так сопротивляется их совесть, но
они этого не понимают. В Париже расстройство умов, потому и кричат о воображаемом
голоде.
Гиз со своими пятью - шестью всадниками добирается до многолюдной
улицы, все еще не узнанный, закрывая лицо шляпой и плащом. Город, особенно
многочисленные монастыри, битком набит его войсками, он может их
кликнуть, где бы он ни оказался. Но Гиз разыгрывает бесстрашного и таинственного
рыцаря, чтобы произвести впечатление. Ему почти сорок лет, у
него куча сыновей, но он все еще держится за ошеломляющую и грубую театральность
тех приемов, с какими выступают на сцене люди, не имеющие к
тому призвания. Некий молодой человек, которому это поручено, стаскивает,
плутишка, с таинственного всадника шляпу и плащ и кричит звонким голосом:
- Откройтесь, благородный рыцарь!
А в это время в замке Лувр очень старая королева, мадам Екатерина,
говорила королю: - Гиз - это костыль моей старости. - А сын тяжелым
взглядом смотрел на виновницу Варфоломеевской ночи, последствия которой
обрушились теперь на него, эго было ему ясно и без особых донесений.
Впрочем, и они не заставили себя ждать. С приездом герцога Гиза тут же
пошла молва о его необычайной популярности. - Мы спасены! - воскликнула
первой некая изысканная дама, обращаясь к герцогу, и сняла маску, закрывавшую
ей верхнюю часть лица. - Дорогой повелитель, мы спасены! - И тут
по всей улице прокатилась волна восторгга. Значит, голоду конец, вождь
изгоняет призрак голода! Льются слезы радости. А сапоги, которые свешиваются
с коня, можно просто облобызать. К герцогу старались прикоснуться
четками, чтобы он их освятил, и, конечно, в сутолоке немало народу и передавили.
Пока полковник-корсиканец все это докладывал, король на него ни разу
не взглянул. Он не сводил глаз с матери, и она это чувствовала, ибо
взгляд у него был тяжелый. Она же бормотала себе под нос: - Гиз - костыль
моей старости. - Все это говорилось лишь для того, чтобы утвердить
себя в своей глупости и настаивать на ней даже во вред себе; а ведь могла
бы уж прийти минута просветления. Лицо у королевы стало совсем землистое
- ну, прямо земля на погосте; казалось, старуха туда и возвращается,
когда пошла прочь, нащупывая костылем дорогу, постукивая, шаркая,
делая зигзаги и все больше скрючиваясь; под конец она согнулась пополам.
Корсиканский полковник излагал свое мнение, ибо его заверили, что совершенно
так же смотрит на дело и король: герцога необходимо заколоть.
Присутствовавшее тут же духовное лицо одобрило эту мысль, сославшись на
подходящую цитату из священного писания. Несколько наиболее решительных
придворных поддержали его, и король не возражал; его молчание они приняли
за согласие. Между собой они начали обсуждать, много ли еще осталось
вооруженных сил у короля и после того, как все свершится, можно ли будет
сдерживать противника страхом до прихода подкрепления. Но тут снова появилась
мать Валуа, а с нею Гиз собственной персоной. Уже не красавец
Гиз, не гордый герой. На его пути к королю его милостивые обращения не
встретили ответа, а начальник гвардии Крийон еще глубже надвинул шляпу.
Тогда герцог понял, что его ожидает. Бледный и ошеломленный, вошел он в
королевскую опочивальню. Но его сопровождала старуха, и король не подал
знак кинжалам, потому что здесь была старуха. Во всем замке Лувр, из
всего его дома, члены которого перемерли или взбунтовались против него,
оставалась только мать, которая и довела его до всего этого. Потому-то
он страшился ее, как самой судьбы. В ее присутствии нельзя было допустить
даже мысли о том, чтобы призвать на помощь спасительные кинжалы. Он
сделал герцогу короткий выговор и повернулся к нему спиной.
Гиз без сил упал на ларь. От близости огромного шрама один глаз у него
слезился, и казалось, Гиз плачет. Он все видел, видел страх короля.
"Такой же мучительный страх, как и у меня", - подумал Гиз. Но он, верно,
понял, почему лицо короля исказилось. Решение убить отменено только на
сегодня. В дальнем углу старая королева старалась успокоить сына; Гиз
поспешил убраться. "Слава творцу, я еще жив, а там мой народ, он проник
даже во двор Лувра, чтобы вызволить меня отсюда. Я опять герой. Слава
творцу, теперь уж мы будем действовать решительно".
Так думают люди, когда их застигнут врасплох. На самом деле лотарингец
не собирался строить баррикады и, давать королю сражение в его столице;
он только все подготовил к тому, что это должно было случиться. Но
когда, уже почти достигнув цели, он вдруг отступил и предпочел бы лечь
спать, чем сражаться, его посетил Мендоса, посол дона Филиппа, и заговорил
с ним резко и повелительно. Настоящий хозяин Гиза мог ведь герцога и
принудить. Не позже как через три дня Франция должна быть охвачена междоусобной
войной, такова воля мирового владыки. Гиза не удостоили объяснением
причин, но ему сообщили важные вести: Армада наконец готова и может
двинуться на Англию. Этот флот снаряжали в течение многих лет, и он
был снабжен всем необходимым на годы, хотя переезд в Англию мог занять
самое большее две недели. Так вот, ему нужно предоставить возможность
без опаски заходить по пути во французские гавани. Владыка мира, не желал
встречаться ни с кем из своих враговфранцузов. Он был по природе точен
и осторожен. Поэтому в течение трех дней в Париже должны быть построены
баррикады из бочек с песком. Король в окна своего Лувра уже давно
видел, как их везут вверх по реке. Так как он, оказавшись в безвыходном
положении, призвал в город небольшое число швейцарских и, немецких наемников,
это послужило последним предлогом к восстанию. Чужеземцы были
разбиты превосходящими силами противника, они падали на колени и воздевали
руки, державшие четки. Королю пришлось просить за своих солдат, которые
остались в живых. Он просил самого герцога Гиза, почему тот совсем
утратил смелость, и уже был не в силах поднять руку, на короля; Мендоса
же требовал от него именно этого.
Так как ни один из них не решался убить другого, началась великая
смута, и улицы целыми днями были во власти монахов, которые под гул набата
усердно призывали к резне. Не теряла времени и сестра Гиза, фурия
священной Лиги: со своего балкона она призывала к убийству шумную толпу
возвышенной духом молодежи. - Молодежь... Молодежь всегда возвышенна, -
твердила она, и все эти будущие адвокаты, проповедники и живописцы верили
ей. Их худосочие легко было принять за убеждения. В дни торопливых,
необдуманных действий молодежь обычно пользуется большим авторитетом.
Герцогиня де Монпансье, несмотря на свою распаленность, все же читала в
людских лицах; там, внизу, среди толпы ее почитателей, она отметила одно
лицо, и видела она его не впервые. Если у человека такое лицо, он может
пригодиться. И она позвала наверх молодого послушника.
Она сделала все, чтобы ошеломить его, надела на свое статное тело
прозрачные одежды, опрыскала спальню душистой водой; волосы, черные, как
вороново крыло (впрочем, (уже крашеные), пышные груди, серебряные звезды,
осыпавшие ее с головы до ног; затем оглядела себя и решила, что всего
этого достаточно, хотя страсти и оставили на ее лице свои разрушительные,
следы. "Тридцать шесть лет - другой мужчина решил бы, пожалуй,
что поздновато, - говорила себе знатная дама. - Но не двадцатилетний
увалень-монах, который в первый раз за свою жизнь увидит постель герцогини".
Спросила она себя также: "Что мне делать и далеко ли я должна
зайти?" Насколько того потребует дело, отвечали ее сильные полные плечи,
которые то поднимались, то опускались.
"Я знаю, к чему стремлюсь, и хочу дойди до конца. Этого нет у мужчин,
даже у моего обожаемого Гиза, который вот-вот должен взойти на французский
престол. Нужно нанести всего лишь один, одинединственный удар, а это
его и пугает; но не сестру. Она в конце концов нанесла бы такой удар
собственной рукой. Рука у меня сильная, тело не слабее, чем у брата,
плечи широкие. Я сама могла бы стать героем в нашем роду, если бы не
кое-какие мелочи, которые делают меня женщиной; вот я ими и воспользуюсь".
Она подала знак, прибежали слуги, привели монаха, втолкнули его в
комнату и сейчас же закрыли за ним дверь. Богиня осталась наедине с каким-то
коричневым созданием, оно явилось с улицы, и от него ужасно воняло.
Душистая вода была бессильна против запаха немытого тела, и он тотчас
заполнил комнату; но дама мужественно стерпела. Она заговорила с монахом,
а тот таращил глаза, причмокивал толстыми губами, и, засунув руки
в широкие рукава своей монашеской одежды, этот увалень потирал их; видно,
он бы охотно вытащил их оттуда и пощупал живую плоть. И никакой робости,
ведь нынче все перемешалось, всем одинаковая цена в глазах священной
Лиги. Посмотрите, что делается на улицах, хотя бы за бочками с
песком: лежат друг на дружке офицеры да рыцари - мы их прикончили. А жены
нам остались. Хе-хе! Возвышенная молодежь, - так она, кажется, говорит.
- Как тебя зову!? - спросила герцогиня столь строгим тоном, что молодчик
испугался.
- Вы же знаете, - пробурчал он. - Сами сверху позвали меня. "Яков,
где ты?" - крикнули вы. Ну вот, я здесь! Дальше-то что?
- Стань на колени! - решительно приказала герцогиня. - Возьми свои
четки и молись. - Ее сила и власть над ним были безграничны, она поняла
это, услышав его бредовое бормотание. Она посещала его в сновидениях,
уже с прошлого раза, когда говорила с балкона. Коленопреклоненный, исповедался
он ей в своей презренной и несчастной участи: он впал в грех,
поэтому его и отправили из монастыря в Нафиж, чтобы он совершил какое-либо
деяние. Нанель усиленно внушал ему: плотский грех можно купить,
только деянием. - Каким же? - спросила герцогиня. Он не знал. Монахи,
воспитывавшие его, пока не касались этого вопроса. Монахи то и дело подготовляют
цареубийц, а - потом не пользуются ими. - Ты мой, ты принадлежишь
мне, - властно заявила она, - Я могу совершить над тобой что захочу.
Могу сделать тебя невидимым. Встань, отворотись к стене. - Она ушла
в конец комнаты и принялась искать: - Яков, где ты? - Он слышал, как она
несколько раз повторила тот же вопрос, но не отозвался.
"Вот я и в самом деле сделался невидимым, хе-хе!" - сказал он про себя;
но ничего больше ему на ум не пришло. И сердце его от этого не заколотилось
сильнее.
- Яков, пойди сюда и коснись края моего платья, тогда ты опять станешь
видим.
- Да я вовсе не желаю становиться видимым, - пробурчал тот, - разве
что вы позволите мне потрогать не только край,
Все же он пришлепал в своих сандалиях; но прежде, чем он схватил ее
за прозрачную одежду, она сказала, правда, вполголоса, но с устрашающей
свирепостью:
- Яков! Ты должен убить короля!
Как на тупо было это человеческое существо, но оно покачнулось, лицо
посерело, монашек долго не мог вымолвить слова, наконец из груди его
вырвался жалобный стон. Пока он безмолвствовал, он видел, как ужасы вечного
проклятия, подобно языкам пламени, вырываются из уст этого дьявола
в образе дамы. Под ее покрывалом он вдруг разглядел конское копыто, да
еще какое!
- Слушайся меня, Яков, тебя ждет блестящая судьба. Если ты убьешь короля,
три твои желания будут исполнены. Ты можешь требовать кардинальскую
шапку. Ты будешь богат. Третье я подарю, тебе сама. - И она без
обиняков предложила ему свои прелести. Голос ее стал воркующим, она всячески
стала обольщать его, увидела, что он дрожит, как осиновый лист,
что у него течет слюна, и, приведя этого дуралея в подобное состояние,
она открыла ему, что король - такой же человек, как и все. И умирает
всего один раз и остается мертвым навсегда. - А тебя пусть они ищут, ты
же невидим. Яков, где ты?
- Хе-хе, у тебя! - отвечал он, покряхтывая от удовольствия, ибо наконец
понял и уже ни о чем не тревожился.
- Но только, когда ты убьешь короля и сделаешься кардиналом. Только
кардинал может прийти ко мне! - Это она сказала холодно и пренебрежительно,
быстро окинув взглядом стоявшего перед нею парня. "Слишком жирен
этот олух, чтобы ловко заколоть Валуа. Пусть сначала попостится, а для
прояснения мозгов пусть принимает с пищей порошки, хоть он и так - точно
воск в моих руках. В монастыре его запугают огненными бесами на случай,
если этот осел вздумает кобениться. Да он и не будет, теперь он мой".
Тут она Дернула шнурок звонка.
- Вывести вонючку и проветрить здесь!
Она подошла к окну, как была, полуголая, а внизу сбежалась целая толпа,
возвышенной духом молодежи, чтобы лицезреть ее особу. Она спокойно
дала им повосхищаться собой, ибо окно доходило до полу. В своей страстной
гордости она перерастала самое себя, и солнечный глаз неба, на который
она смотрела, не ослеплял ее.
- Я - дерзну.
НОЧЬ С УБИЙЦЕЙ
Когда последний Валуа бежал из замка Лувр, он вспомнил о своем кузене
Наварре, и ему захотелось, чтобы тот был здесь, рядом. "Будь он со мной,
Париж стал бы все же немного поменьше - стольким бы мы отрубили голову.
Этот город слишком огромен, надо пустить ему кровь. Я единственный король,
который постоянно жил в нем и украшал его своим королевским двором.
Публичная казнь Гиза должна стать народным празднеством".
Разгоряченный и озлобленный, бедный король все же мог без помех предаваться
своим мыслям. Гиз тайком оставил для него один незанятый выход,
и король бежал с согласия своего врага, который наконец от него отделался
и захватил власть в столице. Перед каретой короля шла его гвардия, он
ехал шагом до "своего нового местопребывания, ни на миг не забывая о
своем кузене Наварре. "О, если б я выслал ему навстречу Жуайеза и мое
лучшее войско, но не для того, чтобы он его разбил, нет, - чтобы они,
объединившись, двинулись на Париж и освободили меня!"
Однако, поразмыслив, он признал, что это было бы невозможно. Его католическая
армия не захотела бы подчиниться такому приказу. "С другой
стороны, если бы кузен-протестант дошел до Парижа, мне пришлось бы распроститься
с короной", - так сказал себе Валуа, хоть и не вполне уверенно.
Он был слишком несчастлив, чтобы именно сейчас покончить со своим
недоверием. Наоборот, он держался за него, только оно придавало ему сил.
"Да и с жизнью мне бы пришлось расстаться", - настаивал он из упрямства.
Сам Генрих очень боялся яда, вот уже два месяца, с тех пор как умер
его кузен Конде. Принца Конде отравили, и сделала это его собственна"
жена, как предполагал Генрих. Он тут же решил, что на это способна и
бедняжка Марго, ибо, попав во власть бессмысленной ненависти, она утратила
всякое душевное равновесие. Генрих, который любил поесть и прежде
повсюду беззаботно заходил в гости к своим подданным, вдруг требует,
чтобы ему готовили в запертой кухне, под особым наблюдением. Кузена Конде
рвал всю ночь. На другое утро он завтракает стоя, намеревается сыграть
в шахматы, но опять начинается страшная рвота, и он умирает; кожа
тут же начинает чернеть. "Я оплакиваю в нем то, чем он мог быть для меня.
А такого, какой он был, - мне его не жалко".
Двадцать четыре убийцы, одного за другим, подсылали в те времена к
королю Наваррскому. Несчастный Валуа втайне все еще надеялся, что кузен
придет к нему на помощь, другие же старались это предотвратить. Поговаривали,
будто Генрих умер - такой слух пускают обычно те, кому это выгодно,
- а иные могут даже сообщить подробности. Герцог Гиз сейчас же
поспешил осведомиться у короля Франции, правда ли это. Но король выразил
лишь надежду, что его кузен Наварра жив; после смерти Конде он отправил
к нему своих посланцев и прежде всего господина де Монморанси. Это была
действительно его последняя попытка побудить единственного оставшегося в
живых вождя протестантов перейти в католицизм. Ведь после этого Генрих
становится бесспорным наследником престола. Никто не верил, что его протестанты
могли от него отпасть, с тех пор как погиб его соперник, притязающий
стать их главой. И все-таки. Генрих знает этих людей. И знает
также, что должен ходить прямыми путями, ибо окольные могут быть приняты
за слабость. Его внутренняя стойкость не допустит измены и отвергнет
преждевременный соблазн. И лишь в будущем, когда Генрих уже завоюет и
объединит королевство после всех, еще предстоящих трудов и тягот, когда
он, уже седой, будет обладать испытанной - силой я властью - и делать
это ради них уже будет не нужно, - только тогда он по доброй воле пойдет
к обедне. Но не раньше. А чтобы его только терпели - ни за что!
И все же храбрец Генрих боялся яда и ножа, ибо от них не защитишься,
как защищается солдат и как защищается совесть. "Нож еще страшнее яда:
он угрожает не только во время еды. Когда я нахожусь среди людей, в любую
минуту у меня по спине может пробежать холодок: ведь я и не увижу,
как кто-то позади меня выхватит нож из рукава. Короткий нож очень легко
припрятать, особенно в широком рукаве монаха. Однажды ко мне явился
знатный дворянин, он не знал французского языка и латыни не знал; его
прошение было написано на пергаменте, он извлек свиток из футляра, и
кинжал сам собой скользнул ему в руку. Мне пришлось мгновенно схватить
его за руку и вывернуть кисть! А капитана Сакремора, наоборот, поймали
мои люди. Улики налицо, все совпадает, его подослали ко мне. Иначе я бы
никогда не поверил, что на это способен столь храбрый офицер. Убийцы -
трусы, а мне приходится их постоянно бояться! Я хочу в конце концов выпить
с одним из них вина, приглядеться к его ладу и повадкам".
Это было в неракском замке. Вечером он выслал всех из комнаты, приказал
ввести пленника, снять с него кандалы и остался с глазу на глаз со
своим убийцей; их разделял только стол.
- Капитан Сакремор, мне хочется услышать от вас, как убивают. Каково
быть убитым - это мне, может быть, тоже придется испытать, но не вы меня"
убьете. Расскажите мне об убийстве из-за угла, смело и честно, как
солдат. Ну?
У офицера были злые глаза, а так - красавец Но то была красота опустошенного
человека, выродка. Сидел, вежливо наклонив голову, чистокровный
дворянин родом из Италии, язвительная ирония в его чертах уже говорила
за себя. Он не ответил. Генрих подвинул к нему стакан с вином;
пленник чопорно поблагодарил и выпил до дна. - А ведь вас, может быть,
отравили, капитан Сакремор.
Капитан вежливо высказал свое удивление:
- Сир! У вас же есть столько других способов убить меня!
- И какой, по-вашему, я выберу?
- Достойнейший, сир, - поединок, - сказал убийца, прикрыв свою хитрость
легкомыслием.
- Господин Шарль де Вира г, я не шучу. Вы прибыли в нашу страну с
прежним канцлером, который заточал в тюрьмы наших поместных дворян и там
душил их, чтобы старая королева могла унаследовать их достояние. Вам
обещано, если вы меня убьете, куча золотых пистолей испанской чеканки.
Благодаря вашим успехам на поле боя вам дали имя "Сакремор" [29], но вы
по природе все-таки Бираг.
- Сир, вам угодно меня позорить, я же, наоборот. Предлагаю вам честно
сразиться. Как ваш убийца, я стал вам равен, поэтому вы здесь и сидите
со мною так поздно, в мертвой тишине ночи.
- Знаю, - отозвался Генрих. - В этот час вы мне равны. Скажите, что
бы вы сделали, если бы ваша затея вам удалась?
- Я бы остался служить у короля Франции - он же и направил меня сюда.
- Вы лжете и лгала бы, даже если бы золото, которым набиты ваши карманы,
не было испанским.
- Согласен, - кивнул Бираг. - Но в этом королевстве я действительно
бы остался, ибо самое слабое государство для меня самое лучшее. Обитатели
страны, где я живу, должны враждовать со всем светом и с самими собой
- тогда они мне поистине соотечественники и служат моему делу. Я знаю,
сир, что если вы останетесь живы, то все это измените: Вот почему я покушался
вас убить и, пошел бы на это даже без всяких денег.
Тут Генрих увидел, что в мерзости человек может идти прямым путем и
быть стойким. Никогда бы он этого не подумал. - Сакремор, вы достойны
вашего боевого прозвища или почти достойны. - С этими словами он выложил
свой кинжал на середину стола. - Ну, кто первый, Сакремор I.
Едва он произнес эти слова, как рука убийцы рванулась к кинжалу, но
натолкнулась на руку Генриха. Враги тотчас отняли руки и опустили их под
стол. Лишь взоров они не отводили, вливаясь друг в друга глазами, готовые
к прыжку, подстерегая, содрогаясь от особого наслаждения этой схватки.
Тем временем Генрих придумал, чем ошеломить врага.
- Сакремор, не ждите больше денег из Испания.
Я дал туда знать, что вы их предали и теперь работаете на меня.
Услышав это, убийца оскалил зубы, в своей ненависти он уже перестал
быть красавцем. Его пылающая злобой рожа вызывала невольный ужас, может
быть, поэтому ему и дали такое имя; тут он улучшил минуту и схватил кинжал.
Генриху оставалось только опрокинуть стол, что он и сделал. Стол
был тяжелый; чтобы не быть придавленным, убийце пришлось пустить в ход
обе руки, и он выронил кинжал. Поднявшись, он бросился к двери, выскочил
в открытую галерею и припустился по ней, легкий, точно девчонка.
- Сакремор! Останьтесь. У меня вы заработаете одного денег.
Пиф-паф, - кто-то скатился с лестницы. Оказывается, выстрелил часовой
во дворе. И нет больше Сакремора.
"А жаль! Смелый малый, и у меня он опять стал бы честным. Погибнуть
случайно, и после такой ночи!" Генрих совсем позабыл, что он сам выдержал
эту ночь и это испытание. Не нужно дрожать даже перед убийцей.
ЗОВ
Валуа тоже отбивался от убийц своего королевства и своих собственных;
сидел с ними вместе за столом и жил под вечной угрозой. В те дни он созвал
в Блуа Генеральные штаты. Король искал там убежища; и сейчас же за
ним отправился Гиз, да и вожаки Лиги преследовали его по пятам, все
шестнадцать; каждый ведал одним кварталом в Париже. Кроме того, туда переправили
всякий сброд из столицы: он должен явиться угрозой для благоразумных
представителей провинций, на которых рассчитывал Валуа. Нет,
разум здесь не в чести, его стараются отогнать подальше. Короля осаждает
шайка флагелантов [30] он вынужден принять их приветливо, он ведь сам
когда-то участвовал в их представлениях, так как очень любил всякие переодевания.
Брат его покойного любимчика Жуайеза изображает распятого
Иисуса; чудовищно искаженные персонажи мистерий врываются в убежище несчастного
короля, у Христа течет из ран настоящая кровь, римские солдаты
громыхают ржавым оружием, они вдруг бросаются в середину взволнованной
толпы. Жен-мироносиц изображают капуцины, тем громче они завывают, стонут
и кидаются наземь. И вот под ударами бичей падает и сын человеческий.
Подними же его, Валуа! А если не поднимешь, то изменишь религии. Уж
гдегде, а в этой давке мы до тебя доберемся, достаточно одного ножа. На
самом деле им было страшно самих себя и своего порочного опьянения.
Разве мог всему этому сочувствовать какой-нибудь ученый юрист, заседавший
в королевском парламенте? А между тем этих господ тоже заставили
принять участие в бесчинстве! "Ученость нелегко забыть, и ясный разум не
затмится по приказу. Но затмение происходит легче у того, кто вовлечен в
движение масс: он уходит в безрассудства с головой, и если обычно размышлял
слишком усердно, то, захваченный массовым гипнозом и чувством национальной
общности, он вдруг начинает "реветь белугой". Председатель
Нейи немало в этом преуспел: ему удалось тронуть даже тирана Валуа; а
как раз против него-то ему и поручили восстановить' своими слезами обиженный
народ, в то время как некий проповедник Буше должен был добиться
того же яростным кипением своего гнева. Каждый действовал на свой лад, и
герцог Гиз пожимал немало замаранных пук, хотя это было ему весьма противно.
Герцогу Гизу все становилось противным: его роль народного героя, его
пылкая дружба с Испанией, его отношения с, людьми. Окруженный испанскими
головою резами, которые следили за каждым его шагом, он был принужден
бесстыдно предавать собственного государя всемогущему послу дона Филиппа.
Ему приходилось говорить: - Мы надеемся, что ваш повелитель-король
окажет нам помощь, если наш государь вздумает опереться на гугенотов. -
Гиз сам, предпочел бы сделаться гугенотом, лишь бы не повторять то и дело
подобные заявления.
Его тщеславие, его жажда поклонения, которым его незаслуженно окружали,
- все это была только слависта, и они-то и толкнули его на ошибочный
жизненный' путь. Гиз не мог этого не понимать, его род был достаточно
умен. Только самые ничтожные люди способны возомнить себя великими: если
какое-либо движение Изолгавшегося и обезумевшего сброда вдруг в
...Закладка в соц.сетях
