Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...ло издалека прибывали гугеноты помочь ему выиграть битву. К
ночи пошел дождь, который мог нанести ущерб лишь врагу: королевские солдаты
были расквартированы по деревням. Утром король расставил их согласно
своему плану: Майенн, наблюдавший с другой стороны, дивился, как
складно все делается. Всего лишь тринадцатое число, Майенн не торопится
давать бой. Надо донять ожиданием боевого петуха по ту сторону реки; гусарские
проказы - вот на что он тратит драгоценное время; вытаскивает
швейцарского полковника из-под яблони, ловит нескольких ландскнехтов. А
к вечеру боевому петуху приходится расстроить искусный порядок своего
войска, старания его пропали даром.
Четырнадцатое число. Терпеливо выстраивает Генрих все наново: конницу
маршала д'Омона, затем конницу герцога Монпансье, посредине свою
собственную; рядом конница барона Бирона, сына старого маршала, - каждому
конному отряду придана пехота - французские полки, швейцарские полки,
даже ландскнехты с правого берега Рейна. Но в целом они составляют всего
лишь шесть или семь тысяч пехотинцев, две тысячи пятьсот конников. Оттого
что они стоят сомкнутым строем, врагу издали кажется, будто их еще
меньше. Враг, наоборот, растягивает фронт в длину, чтобы наглядно показать
свое превосходство... Такое значительное вначале, постепенно оно
сходит на нет. Во-первых, потому, что король непрестанно получает подкрепления,
в лице нового рыцаря пулярки и тысячи ему подобных, которые
являются, уповая на него, влекомые собственной совестью. С другой стороны,
у Лиги за последнее время разбежалось много солдат - не только по
причине дождя и прочих неудобств, но также из чистого страха. Они узнали,
неведомо откуда, что победит король.
Он, же сам полностью владел своим разумом и лишь надеялся, что с разумом
будет и бог. К десяти часам войска его были расставлены по-вчерашнему,
только с некоторым изменением, во внимание к ветру и солнцу и дыму
от аркебуз. Генрих был преисполнен неземной радости, как всегда перед
сражением, когда молитва сотворена и остается только начать бой. И по
этому признаку каждый предвидел победу. В числе его офицеров был поэт дю
Барта, на восемь лет старше Генриха Наваррского, его спутник с юных лет,
неизменно, через все взлеты и падения, и Варфоломеевскую ночь, и долгое
пленение в Лувре, битвы, победы, путь к трону, переменчивость военной
удачи, - дю Барта, долговязый человек с сумрачным лицом, более приверженный
к смерти, чем к жизни, и чем дальше, тем меньше приверженный к
жизни и больше к смерти. Тут он увидал Генриха. Поглядел на него еще раз
со всей силой любви и той же крепкой уверенностью, что и во времена их
юности, когда они сплоченным отрядом бок о бок скакали по стране. Гугеноты,
чей дух был окрылен, почитали эту страну священной и ждали, что
вот-вот на повороте дороги им повстречается сам господь Иисус Христос во
плоти, и они бы тогда окликнули его: сир! И последовали бы за ним и побеждали
бы во имя его. Такое чувство напоследок вновь овладело дю Барта,
когда он глядел на короля при Иври.
Генрих остановился, потому что этот взгляд удержал его.
- Итак, нам вновь придется сразиться за веру, - сказал он. - Ты всегда
скорбел. Ты скорбел, дю Барта, об ослеплении и злобе людей. Может
быть, когда мы одержим победу и вернем себе королевство, они образумятся?
- Может быть, - вырвалось из груди, полной предчувствий. - Я уповаю
на то, что образумятся. Те, по крайней мере, кому суждено увидеть победу
в очах божьих. Сир! Отпустите меня.
- Нет, - решил Генрих и понизил голос: - Ведь это целый кусок жизни,
старые друзья, времена счастливой безвестности. Я не хочу лишиться их,
утратить их. Будьте при мне, иначе что же со мною станется? Дю Барта,
бывало, я посылал тебя с секретными поручениями к иностранным дворам.
Как я заплатил тебе за эти поездки?
- Раз - сто двадцать экю, другой - восемьдесят пять.
- В следующий раз ты будешь назначен губернатором большого города.
- Все это в прошлом, - сказал дю Барта. - Государь! Ныне еще я служу
вам, завтра буду служить высшему владыке. Я уж и гимн сочинил, который
вы споете в благодарность за победу. - Он протянул листок. - И это не
мой гимн, а ваш, задуман вами, зародился у вас. Вы должны вслух прочитать
его, дабы в вашей славе осталась жить на земле частица меня.
Тут их прервали, к большому облегчению Генриха. Правда, это был швейцарский
полковник Тиш, и пришел он по поводу жалованья своим солдатам.
Лучше минуты не найдешь, как перед самым сражением. Король тотчас же
угадал хитрость и распалился гневом - притворился даже более разгневанным,
чем был на самом деле, чтобы Тиш из-за столь великого гнева позабыл
о деньгах. Швейцарец тоже побагровел и плотно сжал губы, иначе он не
удержался бы и ответил на ругань короля. В конце концов, глядя вслед
полковнику, шагавшему в больших своих сапогах, Генрих подумал, что швейцарцам
уже поздно его покидать. Им придется сражаться, и тем более храбро,
что добыча - единственная их надежда получить свои денежки.
Но самое решение сражаться, по крайней мере, непреложно. Другие швейцарцы,
на вражеской стороне, которые тоже не получили платы, были вдобавок
осведомлены, что король Французский в союзе с их федерацией, и решили
пальцем не пошевельнуть в предстоящей битве. Таково было данное ими
слово, и оба - Генрих не хуже, чем полковник Тиш, - знали об этом, и потому
ни один всерьез не беспокоился насчет другого. Они победят во что
бы то ни стало. Генрих нацепил на шляпу огромный белый султан, такой же
точно развевался на голове его коня. Он проехал перед фронтом своего
войска и держал такую речь:
- Товарищи! Бог за нас, там наш враг, здесь ваш король. Вперед! И если
знамя перестанет указывать вам путь, ищите мой белый султан, его вы
всегда найдете там, где дело идет к победе и славе!
Он выпрямляется. На худощавом лице широко раскрыты глаза, в голове
мелькают мысли: "Надо ж вам на что-нибудь дивиться. Вот вам моя шляпа!
Мне она с белым аметистом и жемчугами обошлась в сто экю. Не считая султана.
А швейцарцы будут сражаться! - мелькает у него последняя мысль, но
тут он видит, что вражеское войско пришло в движение, а впереди поспешает
монах: он уверял, что перед его большим крестом еретики пустятся наутек.
Генрих, готовясь скомандовать в бой, в этот последний миг мчится
вдоль фронта, останавливается перед своими швейцарцами.
- Полковник Тиш! - Он обнимает всадника, не сходя с коня. - Я был
неправ перед вами, я все заглажу.
- О сир, ваша доброта будет стоить мне жизни, - отвечал старый полковник.
Тут они расстались, и каждый помчался впереди своего отряда навстречу
врагу. Первым налетел на врага маршал д'Омон, он оттеснил его легкую кавалерию.
Вслед за тем немецкие рейтары опрокинули эскадроны короля на
его же пехоту, что вызвало большое замешательство в королевском войске.
В довершение всех бед граф Эгмонт со своими валлонами тут же бросается
на королевских солдат, и тем приходится сразу столкнуться с Испанией и
Габсбургским домом, а ведь они еще ни разу не встречались лицом к лицу с
непобедимой всемирной державой. Это очень страшно, ведь тут первая же
несчастливая стычка может привести к бегству и к гибели. В свалке один
королевский солдат, прежде чем его успевают оттеснить, торопливо шепчет
другому:
- Ну, старый еретик, кто выиграет битву?
- Для короля все погибло. Лишь бы он остался жив!
Рони, всегда такой стойкий рыцарь, смотрит не менее безнадежно, - у
него уже пять ранений от пуль, от клинков и копий; он считает, что с него
довольно, и, выбравшись из свалки, укрывается под грушевым деревом.
Тут хоть ветви оберегают его. Когда на теле столько ран, никому нет охоты
слушать шум битвы, и Рони, позднее именуемый Сюлли, сразу же впадает
в беспамятство. Никакая канонада не разбудит его.
Как и во время прежних битв, у короля был перевес в пушках, и он умел
правильно пользоваться ими. Вражеские стреляли мимо, его попадали в
цель. Первым улепетнул монах, пообещавший слишком много. А полчища Лиги
были полчищами суеверия и непомерной гордыни: они держались на лжи; теперь
же вместе с ложью рушилось и раздутое ею могущество. И причиной тому
были пушки короля. Из чистой злобы бросился граф Эгмонт с испанцами и
ландскнехтами в бешеную атаку на пушки. В знак презрения ткнулся задом
своего коня в одно из огнедышащих жерл, ибо, на его взгляд, то было орудие
трусов и еретиков. Но оно как раз молчало. Зато конница короля напала
на опрометчивого врага и изрубила его в куски вместе с самим Эгмонтом.
Герцог Брауншвейгский пал при атаке своих немецких рейтаров, которые
не замедлили обратиться в бегство. Генрих! Не прогляди в пылу событий,
что бегущие немцы наваливаются на собственный фронт: под их напором
правый флаг поддается.
Стоит упустить один миг, неизмеримый, невесомый, - и конец всему. Король
останавливает коня, поднимается в стременах. Как будто миг все же
должен быть измерен, он хватается за часы, но их нет, пропало восемьдесят
экю, и миг остается неизмеренным. Его план был иным; на самом деле,
честолюбивый стратег отнюдь не намечал и не предвидел того, что предпримет
сейчас.
Он бросил взгляд назад, где все смолкает, разом полностью смолкает:
- Обернитесь! И если не хотите сражаться, смотрите, как я буду умирать.
И он уже впереди на два корпуса, бешено врывается в лес вражеских копий,
хватает их руками, задерживает врагов, пока не подлетают его всадники.
Не только руками задерживает врагов, но и показывает им свое лицо,
на котором написаны мощь и величие; обычно может быть что-нибудь иное,
но сейчас - мощь и величие. Сперва конфуз с монахом, затем испуг перед
пушками, теперь лицо короля. Миг упустили они, испанцы, французы, немецкие
рейтары! Королевские воины тут как тут, рубят их, рассеивают их,
прорывают поредевший фронт недавно еще грозного врага. Один из всадников
приносит королю его часы, что особенно удивительно, и добавляет при
этом:
- Сир! Меньше чем четверть часа тому назад мы были разбиты.
- Щадите французов! - крикнул король преследователям.
Швейцарцы на службе Лиги сдались, они пальцем не шевельнули за всю
битву. Сам король во главе всего лишь пятнадцати или двадцати всадников
преследовал толпу беглецов человек в восемьдесят. Когда он остановился,
им собственноручно было убито семеро и захвачено знамя. На том месте,
где он остановился, завершилась битва и победа при Иври. Король сошел с
коня и опустился на колени. Шляпу свою он бросил наземь: солдатам незачем
больше следовать за его большим белым султаном, он рад бы остаться
один от всех вдали; но отовсюду по долине несся рассеянный шум боя. Король,
стоя на коленях, достал спрятанный на груди листок бумаги, благодарственный
гимн, сочиненный старым его товарищем дю Бурта.
Совсем вдалеке метался Майенн; глава Лотарингского дома, вождь могущественной
Лиги метался, хоть и был грузен, силясь с двумя своими приверженцами
собрать остатки войска. Совсем вдалеке, в другой стороне, под
грушевым деревом очнулся от беспамятства изувеченный рыцарь - а суждено
ему было стать со временем знаменитым герцогом Сюлли.
Рони ощупал себя, на теле у него живого места не было: мечи, пистолеты,
копья порядком покалечили его, а вдобавок он свалился вместе с конем
- с первым своим конем, которому вспороли живот. Куда девался второй -
он не мог припомнить. Повсюду запеклась кровь. "Надо полагать, у меня
прежалкий вид", - думал барон, весьма гордившийся своей приятной наружностью.
Наступил вечер. "Меч мой сломан, шлем продавлен, надо бы скинуть
панцирь. Погнутая медь мучительно давит мне израненное тело".
- Эй! Аркебузир, куда спешишь? Подойди сюда, пятьдесят экю за коня,
которого ты ведешь на поводу! Только помоги мне взобраться на него.
Едва получив деньги, аркебузир пускается наутек. Рыцарь, качаясь в
седле от потери крови, голода, жажды и слабости, не находит верного направления,
блуждает по полю битвы; и вдруг наталкивается на врага - на
других рыцарей, чьи знамена усеяны черными лотарингскими крестами. Наверно,
возьмут меня в плен, ведь битву-то мы проиграли.
- Кто идет? - крикнул один из дворян Лиги.
- Господин де Рони, на службе короля.
- Как так? Мы ведь вас знаем. Дозвольте и нам представиться, господин
де Рони. Будьте столь любезны, возьмите нас в плен за выкуп.
- Как так? - начал было и он. Но слово "выкуп" сразу вразумило его.
Пятеро состоятельных дворян, и каждый готов дать соответственную цену.
Тут Рони понял, как обстоит дело. Лежа под грушей, он невзначай оказался
победителем.
БЛАГОДАРСТВЕННЫЙ ГИМН
Между тем его король стоял коленопреклоненный на поле битвы, кругом
лежали мертвецы, грудами или в одиночку, и тьма спускалась над ним. Те
всадники, которые были с ним в последней стычке, покинули его, увидев,
как он, шевеля губами, читает что-то по листку бумаги. Стало совсем темно,
он спрятал листок, на котором в самом деле был запечатлен благодарственный
гимн - ему он показался слишком торжественным, но также и
слишком печальным. Сам он выразил благодарность господу богу тем, что
назвал его разумным. "Бог всегда на стороне разума", - сказал Генрих,
преклонив колени на поле битвы; но позднее, стоя во весь рост на престоле,
он повторил то же.
У врагов моих убогие, чванные мозги, забитые дурманом и обманом, и
потому - поражение. Они исполнены тщеславия и властолюбия, неподобающего
им, и потому - гнев божий. Вера их, без сомнения, ложная, хотя бы оттого,
что это их вера и разум божий против них. Ибо он за королевство.
Так гласил его символ веры, яснее, чем всегда, звучавший для него в
мертвой тишине покинутого поля сражения. И впервые не коснулась его жалость
к сраженным. Не меньше тысячи из них, должно быть, убито, пятьсот,
наверно, взято в плен, и бог весть сколько утонуло в реке. "Все же долготерпению
господню есть предел. И если они весь свой обоз оставят нам,
мы бросимся им вслед, и пусть даже они бегут налегке, на этот раз мы
должны раньше их очутиться в Париже. Даруй нам это, господи, ибо долготерпению
твоему есть предел".
Такова была его молитва после победы, между тем как прежде он проливал
слезы о каждом из своих павших соотечественников. Но под конец зло
становится непростительным, это ясно понимал сейчас Генрих и готов был
повесить толстяка Майенна.
Вот позади задвигались огни. Король пошел к своим дворянам, которые
искали друзей среди мертвецов.
- Это господин де Фукьер, - опознал он убитого. - Ему не следовало
умирать, он был мне еще нужен.
Королю сказали, что погибший оставил жену, которая ждет ребенка.
Он решил:
- Пенсия его пойдет на чрево.
Они продолжали переходить с факелами от трупа к трупу, пока не дошли
до полковника Тиша. Король отпрянул, прикрыл глаза рукой. "Зачем я обнял
его! После этого мы сейчас же поскакали в атаку, тогда оно, должно быть,
и случилось. Слишком честно заплатил он мне".
- Отважному моему швейцарцу - мой орденский крест Святого Духа, -
сказал король и хотел снять его с груди. Но никакого креста не оказалось,
он был утерян в битве, и никакой всадник не принес его обратно.
Король поник головой, чувствуя свое бессилие. Так уходят они, и мне нечего
послать им вслед. Что им теперь до моей преходящей победы, когда
сами они у престола вечной победы. И вдруг в памяти его возник весь благодарственный
гимн, от слова до слова, который он прочитал при сгущающейся
тьме и нашел слишком торжественным и слишком печальным. Но сейчас
грудь его сдавил страх.
Торопливо вырвал он у кого-то из рук факел и поспешил к ближайшим
мертвецам, пока не нашел того, о ком ему говорило предчувствие. Зарыдать
он не мог, слишком больно сдавило ему грудь. Только водил факелом над
старым своим товарищем, разглядывая, как он лежит, как сложены руки и не
запечатлелась ли в потухших глазах последняя воля. "Ничего. Конечно, ничего.
Ведь он один из многих, из всадников конного отряда былых времен.
И без него остается достаточно гугенотов. Но этот хотел уйти - почему?
Твой срок истек, друг дю Барта? А мой когда придет?"
Вместо ответа на вопросы, которые рвались из сдавленной груди, он
сказал дворянам, что они сейчас споют благодарственный гимн господу, он
будет петь, а они вторить ему. И он принялся читать нараспев, как псалом,
просто и негромко. Остальные знали напев и дружно подтягивали вполголоса.
Господь мой, созданного из земли,
Днесь сына твоего нам ниспошли,
Да снизойдет в небесной колеснице
В блистанье звезд и солнц он с облаков,
В предшествии всех ангельских чинов,
Чтоб поразить твоих, господь, врагов
Мечом, что молнией горит в деснице!
Вот лучшая из битв! Сам божий сын -
Водитель наших доблестных дружин!
В очах твоих победу мы узрели,
Настало ныне царствие Христа!
Да будет жертва наших душ чиста,
Дай мне уйти под сению креста
К престолу вечности - последней цели!
Когда король кончил, он долго плакал, и никто не понимал о чем. Последние
строки он произнес уже совсем невнятно. Благочестивое пение дворян
заглушило его.
В сельском трактире стояло громкое ликование, но несколько человек,
выйдя из праздничной залы, поджидали короля, который возвращался с поля
битвы.
- Сир! Ждем приказаний!
- Сняться до рассвета и спешить в мою столицу!
- Сир, того требует от вас ваша слава... На сей раз ничто и никто не
сможет противиться вам. Ворота распахнутся перед вашей славой. - Одну и
ту же мысль подхватывали разные уста, словно по уговору. Таково было
впечатление короля, в особенности когда прозвучали последние слова: -
Великий и победоносный король никогда не отречется от своей веры.
Генрих переводил взгляд с одного на другого. Вот каковы те, кто сомневается
в нем и его стойкости. Он знал это давно, он понимал, что
кое-кто из них втайне сам начинал колебаться, подозревая в том же и его.
Легче всего было ему судить об этом по собственным своим тревогам и сомнениям.
Снова сдавило ему грудь, как у тела его старого товарища.
- Бог дарует победу гугеноту, господа, - произнес он гордо и внушительно.
- Господь бог мой учит меня чтить оба исповедания и не изменять
моим единоверцам. - Однако в последнем он уже и сам сомневался и взглядом
разгадал, что многие из протестантов, слушающих его, не дают веры
его словам. Исключение составляет Морней. Его добродетельный Морней, его
дипломат, исполнен практической мудрости, дипломатическими нотами он наносил
ущерб его врагам, все равно как гаубицами. И он-то именно уповает
на стойкость его веры. Но откуда у него эта уверенность, когда у меня
самого ее нет? Странно, но уверенность добродетельного Морнея неприятна
Генриху, он отводит взгляд. В этот миг кто-то произносит:
- Сир! Париж: стоит мессы.
Король круто повернулся, говоривший был человек по имени д'О, всего
лишь О, и вид имел соответственный, - пузатый малый, которого милости
покойного короля обратили в лодыря и вора: один из тех проходимцев, что
поделили между собой страну и ее доходы. Именно потому Генрих оставил
его тем, чем он был, - государственным казначеем. Государство лучше всего
преуспеет, если будет пользоваться услугами тех, кто хочет на нем нажиться.
Добродетельные и так служат ему. Когда вопросительный взгляд короля
упал на Морнея, тот сказал:
- Все честные католики служат вашему величеству.
Точно так же ответил Генрих этому самому д'О и его братии, когда они
в первый раз настаивали, чтобы он отрекся от своей веры. Произошло это
некогда у тела убитого короля и прозвучало как грозное предостережение.
Однако же тогда эти слова произнес сам Генрих, а сегодня их произнес
всего лишь его Морней. Но король взял руку своего Морнея, сжал ее и
спросил шепотом.
- Ведь мы сражались за веру? И это была лучшая из наших битв?
- Могла быть лучшей, - сказал Морней. - Сир! Вы уже не имеете права
подвергать свою жизнь опасности, как нынче, когда вы ворвались в чащу
вражеских копий. Это было отважнейшее сумасбродство за всю вашу жизнь.
- Значит, теперь все переменилось? Что за речи, Морней!
Когда король вступил в пиршественную залу, гомон и гогот прекратились.
Все поднялись, оставили столы и кубки и, увидев короля, запели
благодарственный гимн. Это был тот же благодарственный гимн, который
раньше на темном поле битвы пел Генрих и с ним всего несколько человек.
Они хорошо запомнили его; и лучше всех Агриппа д'Обинье, старый друг.
Будучи мал ростом, он вытягивался, как мог, и пел очень прочувствованно.
Особенно четко прозвучали у него последние строки, которые Генрих,
собственно, лишь пробормотал или вовсе проглотил.
Дай мне уйти под сению креста
К престолу вечности - последней цели!
От природы дерзкое и саркастическое лицо Агриппы тут приняло столь
красноречивое выражение, что королю стало ясно: их старый друг дю Барта,
прежде чем пасть, показал свой благодарственный гимн им обоим. Кто-то
сказал:
- Этот благодарственный гимн сочинил наш король.
- Да, - громко подтвердил Генрих, как потребовал от него тот, что
уходил в иной мир. Он произнес это, выдержав дерзкий и саркастический
взгляд Агриппы, который утвердительно кивнул. Генрих подумал: "А ведь
это неправда - и все остальное, что здесь происходит, тоже неправда.
Только по виду это еще похоже на наши прежние гугенотские победы".
СТОЛ БЕЗ ГОСТЕЙ
Так быстро, как было приказано, идти на королевскую столицу не удалось.
Победившее войско тоже приходит в некоторое расстройство, тем более
если нужно подбирать много добычи и во всех направлениях преследовать
бегущего врага. Королю оставалось только ждать, пока военачальники
его вновь построят свои полки. Сам он тем временем отдыхал от трудной
битвы, занимаясь охотой и любовью. Последней ему давно уже недоставало.
А между тем она - подлинная его сила, как сразу же определил посол Венеции.
Исконным побудителем всего, что он творит, является пол и подъем
сил, который вызывается экстазом пола. После того как сразишься в сражении,
экстаз остается, и Генрих вспоминает своих женщин: некогда любимых
и утраченных, а также тех, которых, увидев, он пожелал.
Он писал Коризанде - своей музе тех времен, когда он был на пути к
трону. Теперь у нее лицо было в красных пятнах, он стыдился ее и радовался,
что она на юге, за сто миль от него. И все же она еще говорила
его чувствам как счастье, которым он обладал, и он по-прежнему писал уже
нелюбимой графине де Грамон письма, в которых достиг мастерства, когда
романтически поклонялся ей. Мастером писать сделал его подъем сил, вызванный
экстазом пола.
Коризанде былых времен ясно, что он лишь обманывает себя. Ее он обманывает
уже давно. Горькими замечаниями исписывает она поля его насыщенных
жизнью писем, которые за то и ненавистны ей: о ее жизни в них не
упоминается, они говорят лишь о его битвах, его убийцах, врагах, победах,
его великом уповании, его королевстве. Когда-то между ними было
уговорено, - помнит ли он об этом? - что при въезде его в свою столицу
она займет самое почетное место на одном из балконов. Вероломный друг,
ты забыл уговор. Она берет ножницы и протыкает письмо там, где стоит его
имя.
Он не чувствовал этого. Даже королева Наваррская была ему желанна в
те дни, а довольствоваться ему приходилось мимолетными ласками какой-нибудь
проезжей искательницы приключений. Но ведь чаще других обнимал он в
юности свою королеву, и что еще важнее: в беде, в смертельной опасности.
Тогда она была с ним заодно, хотя попутно находила многих мужчин красивее
его - была с ним заодно, спасла его, последовала за беглецом на его
родину в Наварру. "Все кончено. Марго? Когда дело пошло в гору, ты стала
мне завистливой противницей, снаряжала против меня войска, не угомонилась
бы и теперь, будь у тебя деньги. А так ты сидишь в пустынном замке
и ненавидишь меня. Тебя я полюбил бы вновь, любил бы всегда. Марго Варфоломеевской
ночи!" Так размышлял он после Иври, меж тем как Маргарита
Валуа в своем пустынном замке разбила несколько ценнейших итальянских
майолик, услыхав о его победе.
Замок вдовствующей графини де ла Рош-Гюйон находился в Нормандии.
Генриху недалеко было ездить туда верхом, что он и проделывал частенько,
с тех пор как познакомился с графиней. До битвы при Иври он совершал
этот путь обычно ночью, днем труды и воинские тревоги задерживали его.
На заре он подъезжал к ее окнам, молодая графиня выходила на балкон; и
так они беседовали некоторое время - он в седле, она с безопасной высоты.
Он говорил ей, что она прекрасна, как сама фея Моргана, если та существует
не только в грезах. Но здесь над его головой ему является воплощенная
греза, белокурая женщина, стройная, гибкая, и тело ее, когда б
дозволено было его коснуться, наверно, не растает, как тело фей.
На что Антуанетта отвечала галантными шутками в том же вкусе. Она то
распахивала развевающееся покрывало, то закутывалась вновь, а синий взор
ее становился то суров, то задорно насмешлив, то настороженно замкнут.
Всякий раз эта умная и весьма добродетельная дама давала пылкому любовнику
повод разгораться надеждой. Но когда, истекал срок его короткого
отдыха, ему приходилось поворачивать назад, не добившись разрешения войти
к ней. Она отговаривалась тем, что время позднее, ночное. Теперь же,
когда он покончил с делом, этого повода у нее не будет. Вскоре после Иври
он уведомил ее, что намерен явиться среди белого дня. "Как бы долго
мы ни ходили вокруг да около, кончится тем, что Антуанетта признается в
любви к Генриху. Госпожа моя! Телом я уже отдыхаю, но душа моя не избавится
от печали, пока вы не решитесь перепрыгнуть через препятствие.
Постоянство мое заслуживает этого. Решайтесь же, душа моя. Божество мое,
любите во мне того, кто будет боготворит
...Поділитися у соцмережах
