Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...следнего на шляпе и воротнике было больше драгоценностей,
чем на платьях дам. Но лицо его, молодое и гладкое, выражало ту же умную
сосредоточенность, что и обычно. Появилась сестра короля, сразу же показав
себя прекраснейшей из дам. На высоком воротнике из кружев и алмазов
покоилась ее изящная белокурая головка; лицо дамы, по-придворному чопорное,
все же обнаруживало внутреннюю ребячливость, которую не стирает
ничто. Она была еще на пороге, когда ее тканное золотом покрывало зацепилось
за что-то. Или, быть может, хромая нога подвела ее? Весь двор
выстроился шпалерами на пути принцессы. Тут она видит, как в противоположную
дверь входит король, ее брат. Короткий радостный вскрик, она забыла
о себе, она без малейшего труда пробегает "несколько шагов.
- Генрих!
Они встретились в середине залы. Екатерина Бурбонская преклонила колено
перед братом - они вместе играли в начале жизни, они путешествовали
по стране в неуклюжих старых колымагах вместе с матерью своей Жанной.
"Милая наша мать, хоть и была больна и беспокойна, но сколь сильна через
веру, которой учила нас! И оказалась в конце концов права, хотя сама
умерла от яда злой старухи королевы, да и на нашу долю выпало немало
страшного и тяжелого. И все же мы сейчас стоим посреди залы в сердце королевства,
мы теперь король с сестрой и собираемся принимать венецианских
послов".
- Катрин! - сквозь слезы произнес брат, поднял сестру с колен и поцеловал.
Двор восторженно приветствовал обоих.
Король в белом шелку, с голубой перевязью и красным коротким плащом,
повел принцессу, держа ее руку в поднятой руке, двор расступился, но позади
царственной четы сомкнулся вновь. Они остановились у самого высокого
окна; все столпились вокруг - и не всякий, кто пробрался вперед, был
из лучших. Сестра сказала на ухо брату:
- Не по душе мне твой канцлер Вильруа. Еще меньше мне по душе твой
казначей д'О. А есть у тебя и того хуже. Генрих, милый брат, если бы
все, кто тебе служит, были нашей веры!
- Я и сам бы хотел того же, - на ухо сказал он сестре, но при этом
кивнул как раз тем двум придворным, которых она назвала. Она в досаде
повернула назад; чем дальше от толпы, тем дружественней лица. У стены
Катрин наткнулась на целую группу старых друзей: боевых соратников брата,
кавалеров былого наваррского двора, - в ту пору они обычно носили
колеты грубой кожи.
- Вы расфрантились, господа! Барон Рони, когда я учила вас танцевать,
у вас еще не было алмазов. Господин де Ла Ну, вашу руку! - Она взяла железную
руку гугенота - не живую его руку, а железную взяла она и сказала
лишь для него да для Агриппы д'Обинье и долговязого дю Барта: - Если бы
господь попустил одной-единственной песчинке на нашем пути скатиться
иначе, чем она скатилась с холма, нас бы не было здесь. Ведомо вам это?
Они кивнули. На сумрачном лице долговязого дю Барта уже можно было
прочитать духовные стихи, которые складывались у него в уме, но тут снаружи
загремели трубы. Идут! Надо приосаниться и предстать перед послами
могущественным двором. Чуть ли не все лица мигом изобразили сияющую торжественность,
смягченную любопытством; все выпрямились, и принцесса Бурбонская
тоже. Она огляделась, ища дам, но их мало было при этом кочевом
дворе и походном лагере. Быстро решившись, она взяла за руку и вывела
вперед Шарлотту Арбалест, жену протестанта Морнея. Вдруг возникло замешательство.
Послы там внизу, наверно, не сразу наладили порядок шествия. А трубачи
чересчур поторопились. Дорога от берега шла в гору; может статься,
венецианские вельможи были слишком дряхлы, чтобы взобраться по ней? Король,
по-видимому, отпускал шутки, по крайней мере окружающие смеялись.
Принцесса, сестра его, подвела свою спутницу к другому окну; она была в
смятении: подле венценосного брата стоял кузен Суассон, которого она любила.
"Если бы я хоть не шла рука об руку с этой высоконравственной протестанткой!"
- думала Екатерина, словно сама она была иной веры. Да, она
забылась, как забывалась на протяжении всей своей короткой жизни, при
неожиданной встрече с возлюбленным. Сердце ее колотилось, дыхание стало
прерывистым, чтобы скрыть смущение, она приняла самый надменный вид, но
почти не понимала, что говорит своей соседке.
- Сердцебиение, - говорила она. - У вас его не бывало, мадам де Морней?
Например, еще в Наварре, когда у вас вышли неприятности с консисторией
из-за ваших прекрасных волос?
Голова Шарлотты Арбалест была покрыта чепцом; он доходил почти до самых
глаз, изливавших блеск и не ведавших робости. Добродетельная жена
протестанта Морнея спокойно подтвердила:
- Меня обвинили в нескромности, потому что я носила поддельные локоны,
и пастор не допустил меня к причастию и даже господину де Морнею отказал
в нем. Хотя прошло столько лет, сердце у меня по сию пору не может
оправиться от тех волнений.
- Вот как несправедлива бывает к нам наша церковь, - поспешила убедить
себя принцесса. - Ведь вы же во имя нашей религии обрекли себя на
изгнание и нищету после того, как спаслись от Варфоломеевской ночи. Все
мы, ожидающие здесь послов, были прежде либо узниками, либо изгнанниками
во имя веры: вы сами с господином Морнеем, король - мой брат, и я также.
- И вы также, - повторила Шарлотта; ее ясный взгляд лился прямо в
глаза Катрин, которая дрожала от смущения. Что бы я ни говорила, эта
женщина видит меня насквозь, поняла она.
- Наперекор пасторам, вы еще долго носили рыжеватые локоны, - настаивала
бедняжка Екатерина. - И вы были правы, скажу я. Как же так? Сперва
преследования, изгнание, а когда, наконец, вы воротились на родину, вашу
жертву не принимают. Из-за чего же - из-за локонов.
- Нет, я была неправа, - созналась жена протестанта. - Я проявила
нескромность. - Тем самым она хоть и выдавала собственную слабость, но,
в сущности, напоминала принцессе о ней самой и ее куда более тяжком прегрешении.
На это она намекнула вполне ясно. - Нескромность моя была не
только оправданна: она была предумышленна и противостояла любым угрозам.
Однако же благодать снизошла на меня в молитве, я отринула то, что было
греховно. С той поры я скромно ношу чепец.
- И страдаю сердцебиением, - сказала Катрин. Гневным взглядом окинула
она лицо собеседницы, бледное, смиренное, вытянувшееся, каким оно стало
теперь. "Прежде, когда она была миловидна, мы вместе посещали балы", -
подумала она. Гнев ее сразу остыл. Ею овладело сострадание, недалеко было
и до раскаяния. "А я все такая же, как раньше, и грех мой при мне. Я
себя знаю, я не заблуждаюсь, но при этом неисправима; прощения мне не
будет", - в раскаянии думала она. - Господи, помоги мне нынче же вечером
надеть чепец! - молилась она тихо и настойчиво, хоть и без большой надежды
быть услышанной.
Граф Суассон очутился перед ними, он сказал:
- Сударыни, его величество изволит требовать вас к себе.
Обе покорно склонили головы, лица у них остались невозмутимы. Он повел
обеих дам, держа их за кончики пальцев поднятыми руками. Руку кузины
он пытался потихоньку пожать. Она не ответила на пожатие и шла, отвернувшись.
Учтиво передал он ее венценосному брату.
Между тополей блеснул металл, у всех сперва возникла мысль об оружии
или военных доспехах.
- Нет, - сказали женщины, - нам ли не знать, как сверкают драгоценные
камни. Или по меньшей мере золотое шитье.
А на деле было и то, и другое, и еще много больше: все диву дались,
увидав серебряный корабль, тот плыл, казалось, по воздуху, опережая самое
шествие, когда оно еще едва виднелось. Серебряный корабль был так
велик, что люди могли бы поместиться на нем, - и, правда, чьи-то руки
ставят парус, только руки детские. Команда на корабле состоит из мальчиков,
они изображают моряков и поют подобающие песни. Звон струн вторит
им бог весть откуда, да, впрочем, неизвестно: чем движется и сам волшебный
корабль?
В двадцати шагах от замка корабль остановился, вернее, опустился наземь,
и из-под роскошных тканей, свисавших с его носа, выскочили карлики:
они-то и несли его. Горбатые карлики, все в красном, и как бросятся
врассыпную, точно чертенята, на потеху двору. Между тем приблизились носилки.
Как? Да это трон. Только что это сооружение почти везли по земле,
а теперь оно поднимается, - лишь совершеннейшие машины могут так бесшумно
вознести его на воздух, - и превращается в трон. Воздух отливает голубизной
и вольно овевает белокурую головку женщины на троне. Над белокурой
головкой высокий убор из локонов и крупных жемчугов. Трон - чистый
пурпур, женщина - великолепное создание в золотых одеждах, как на картинах
Паоло Веронезе. Кто это? На глазах у нее черная бархатная маска, -
кто это? Двор притих. Король обнажил голову, за ним все остальные.
Подле высокого трона выступали, тяжело шагая, грозные фигуры, - черные
латы, мрачная пестрота одеяний, непокрытые головы, рыжеватая или
черная дикая поросль волос. Их узнали по чудовищным челюстям: то склавоны,
покоренные подданные Венеции. Им на смену явились рыбаки, истые сыны
морской столицы, без прикрас, в заплатанном платье, со стертыми веслами,
- такими их увезли из-под моста какого-нибудь канала. Эти пели звонкими
голосами, бесхитростно и ясно, хотя язык не всем был знаком. Получалось
торжественно и при этом весело. Двору представился храм, невидимый, издалека
искрящийся храм над морем.
Певцы умолкли, оборвав на прекраснейшей ноте, ибо дама на троне подняла
руку. То была необыкновенная рука, полная, с заостренными и чуть
загнутыми кверху пальцами, цвета розового лепестка, без всяких украшений.
Она подавала знак горделиво, но влекуще, точно любовнику, до которого
милостиво снисходит знатная дама. Посол, понял двор; и король Франции
один вышел на площадку приветствовать его.
Тут рыбаки отодвинулись от трона и преклонили колени. Отодвинулись и
преклонили колени воинственные склавоны. Преклонили колени дети на серебряном
корабле и красные карлики у отдаленных кустов. Путь перед троном
расчистился, на него вступил худощавый человек в черной мантии и берете:
ученый, решил двор. Почему ученый? Неужто республика посылает в
качестве главы посольства ученого? Двое других, седобородые военачальники,
идут позади него.
Агриппа д'Обинье и дю Барта, два гуманиста, носившие на теле много
шрамов от старых и новых битв, торопливо переговаривались, меде тем как
посол медленно приближался к королю. Господин Мочениго, родственник дожа
и сам весьма преклонных лет. Он участвовал в знаменитом сражении при Лепанто,
когда была одержана победа на море над турками. Теперь же обучает
латинскому языку в Падуе, отсюда знает его христианский мир.
- Какая великая честь! - торжествовал поэт Агриппа. - Господин Мочениго
воздает хвалу нашему королю! А я от радости мог бы в стихах описать
битву при Лепанто, словно сам был очевидцем!
- Опиши лучше нашу ближайшую битву, - мрачным тоном потребовал долговязый
дю Барта. "Я же тогда умолкну навеки", - сказал он про себя своему
вещему сердцу.
Король теперь уже вновь надел шляпу с пером и загнутым полем. Не затененные
ею глаза его широко раскрыты, чтобы ничего не упустить. Однако
он кажется взволнованным, и даже слезы, пожалуй, готовы выступить у него
на глазах, возможно, он потому так широко и раскрывает их, веки его неподвижны,
и весь он застыл в неподвижности. В знак приветствия посол
склонил голову на грудь. Потом поднял, откинул ее, и тут только всем
стало видно его лицо. Всем стало видно, что один глаз у него закрыт и
пересечен красным шрамом.
Он заговорил, латинская речь его звучала удивительно стройно, плавно,
но твердо. Двору представился мрамор. И тут же стало ясно, какое это лицо,
- резкие черты, острый нос, опущенные углы рта, все как на бюстах
Данте, лицо старого мудреца. Придворным далеко не каждое слово было понятно,
на знакомом языке говорили чуждые уста. Но по этому лицу чувствовалось,
что королю их оказан великий почет: его сравнивали с римскими
полководцами и находили достойным их.
Генрих, единственный из всех, понимает каждое слово, и не только в
прямом его смысле: гораздо глубже. "Выносится приговор твоему делу. Кто
ты? Это слышишь ты из речи или, вернее, угадываешь, пока она звучит. Одноглазый
мудрец для вида сравнивает тебя с первым покорителем этого королевства,
римлянином Цезарем, твоим предшественником. В действительности
он предостерегает тебя от того, чтобы ты не остался таким, каков
есть, боевым петухом и лихим наездником, великим в малом, неиспытанным
на больших делах. Я знаю, кого он мне предпочитает: своего соотечественника,
Фарнезе, герцога Пармского, славнейшего стратега современности. Я
же не таков, я всего лишь боевой петух без большой сноровки..."
От этого ему стало душно, и глаза он раскрыл еще шире. Гость, нежданно
высказавший ему истину, сам со вниманием, - тут только со вниманием,
- вгляделся в его лицо - нашел, что оно худощавее всех остальных, - и
как раз эта худоба свидетельствовала о рвении и самоотречении, каких посол
не ожидал найти здесь. Он прервал речь, он сложил руки.
Когда он заговорил вновь, голос его звучал глухо, уже не плавно и
твердо; сказал он еще немного слов, и главное из них было "любовь".
- И если имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять,
а не имею любви...
Евангелие вместо Цезаря; это не было предусмотрено, это всех поразило,
а больше других самого оратора, который на том закончил. Тогда и
Генрих поступил непредвиденно. Он не протянул послу руку, как было условленно
заранее, чтобы посол с его помощью поднялся на площадку: он сам
спрыгнул вниз, обхватил его, обнял и расцелова." в обе щеки. Двор видел
это и шумно выразил свое удовольствие. Дети на серебряном корабле видели
это, восседающая на троне женщина в золотых одеждах видела это - и так
как она была дочерью одного из рыбаков в заплатанном платье, то позабыла
всякую величавость и захлопала в ладоши. Захлопали в ладоши воинственные
склавоны, и рыбаки, и оба седобородых военачальника.
Генрих огляделся и весело рассмеялся - хотя в тот же миг неведомый
трепет пробежал у него по плечам. Не такой, когда за спиной у тебя убийца,
нет, на сей раз то было веяние крыл. Тебя касается слава, - впервые,
когда тебе уже под сорок. Тебя касается великая всемирная слава. На вид
она точно сказка полуденных стран и вот-вот отлетит и заставляет содрогаться
от тайного трепета.
- Господин посол, когда церемония окончится, соблаговолите побеседовать
со мной наедине.
- Сир! О чем?
- О герцоге Пармском.
ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЙ ЗВЕРЬ
"Я должен добиться своего сражения", - подумал Генрих, едва успели
уехать послы Венеции; вернее, он впервые сказал это себе при их торжественном
прибытии. Именно устрашающая слава открыла ему глаза на его положение.
Он все еще король без короны, у которого нет столицы. У такого
полководца, как он, всегда нужда в деньгах, и, чтобы войско его не разбежалось,
ему необходимо почаще завоевывать города; и те платят за него.
Но это города его королевства; трудное дело оставаться отцом отечества,
и притом близким народу, и в то же время рыскать по стране, покоряя своих
врагов и взимая поборы. Не прошло и недели после турской волшебной
сказки, как он снова очутился в самой гуще суровой жизни.
Он очистил от врага Турень и ближайшие провинции и вторгся в Нормандию
- но ведь он уже стоял там, когда одержал победу при деревне Арк.
Что дала та победа? Завоеванные крепости, которые он оставил позади, отпали
тем временем. Враг его не человек, подобно ему, а многоголовая гидра.
"Отрубишь семь голов, взамен вырастают восемь. Вот каково мне приходится
с Лигой. Целыми улицами покоряются мне мои подданные, когда я хозяйничаю
в их логове. Будто никогда и не поднимали против меня оружия, а
стоит мне перекопать их сады, и там окажутся мушкеты. Все это, пожалуй,
забавно, и я как будто создан для такой жизни. А если в действительности
я создан для большего, то умно делаю, умалчивая об этом".
- Никогда я не был так здоров, - твердил он всем в ту зиму, при частом
снегопаде и ночевках на мерзлой земле. - И войско мое не знает болезней
и растет день ото дня, ведь один такой городишко отсчитывает мне
шестьдесят тысяч экю. Держу пари, что ближайший по пути сдастся не позднее
четверга!
И в самом деле, он заключил такой договор с городом Онфлером. Если
Майенн или его сын Немур не прибудут до четверга, то ворота должны быть
открыты ему. И что же? Так и случилось. Вождь Лиги Майенн махнул рукой
на Лигу и отдыхал в Париже, "где и мне когда-нибудь доведется понежиться",
- уверенно заявил Генрих. А про себя добавил: "Я должен добиться
своего сражения". Он думал об этом то как о веселой проделке, то
как о вопросе всей жизни.
Он возил с собой диковинную штуку, будильник, который заботливо заводил.
На сон у него уходило меньше времени, чем у толстяка Майенна на
еду. Это было ново для его здоровой натуры; порой он упускал даже и эти
немногие часы. Приподнявшись на локте, он размышлял. "Я должен добиться
своего сражения - и не обычного, не такого, которое я мог бы выиграть
или проиграть: это сражение я не смею проиграть, его я проиграть не
смею, иначе всему конец. Слишком много глаз смотрит на меня, весь мир
следит за мной, - и мои союзники, прежде времени воздавшие мне почести,
и в особенности король Испании, притязающий на это королевство. Он и получил
бы его, как только меня не стало бы. Кто помешал бы ему? В народе
идут распри за веру. Когда бы все французы исповедовали истинную, сам
дон Филипп не одолел бы их. Впрочем, что я знаю, у каждого своя вера,
вот я-гугенот и лежу на промерзшей земле. Если придет дон Филипп, если
надвинется с великой силой - тогда все равно, истинна ли моя вера, тут
не до исповедания, на карту поставлено королевство, а оно, во всяком
случае, от бога. Это дело решается между мной и богом", - вдруг яснее
ясного стало королю среди беспросветно темной ночи, меж тем как в палатке
затрещала и погасла масляная плошка.
Зазвонил будильник, король поднялся и призвал своих офицеров. В этот
день предстояло многое сделать и далеко скакать. Так, например, решено
было осушить ров, чтобы осаждающие могли подойти к стенам крепости. Покончив
с этим, постреляли немного с обеих сторон, пока не наступил ранний
вечер. Сам Генрих уже пустился в путь на коне, потому что по всей
обширной округе было немало других дел. Сильно проголодавшись, добрался
он к ужину до города Алансона и отправился с небольшой свитой в дом одного
преданного ему капитана, но не застал его. Жена капитана не знала
короля, сочла его одним из королевских военачальников и приняла как подобает,
хоть и с явным смущением.
- Я попал некстати, сударыня? Говорите без стеснения, я не стану обижаться.
- Сударь, скажу вам прямо. Нынче у нас четверг; я посылала слуг по
всему городу; нигде ничего не достанешь, я просто в отчаянии. Вот только
сосед наш, честный ремесленник, говорит, будто у него на крюке висит
жирная пулярка; но отдаст он ее не иначе, как если и его позовут отужинать.
- А в компании он человек приятный?
- Да, сударь, у нас в квартале не найдется другого такого шутника. И
вообще он хороший малый, душой и телом предан королю, и работа у него
спорится.
- Тогда зовите его, сударыня. У меня аппетит разыгрался; и будь он
даже прескучный сотрапезник, я предпочитаю есть с ним, чем не есть вовсе.
После чего ремесленник явился в праздничном кафтане и с пуляркой. Пока
птица жарилась, он занимал беседой короля, тоже, по-видимому, не узнавая
его; иначе он вряд ли так непринужденно сыпал бы местными сплетнями,
выдумками, шутками, да такими хлесткими, что Генрих на время позабыл
про голод. Вскоре и он перенял тон собеседника - без умысла, сам того не
замечая. Вовсе не трудное дело оставаться отцом отечества и притом близким
народу, принуждая подданных к покорности и взимая поборы. Весь секрет
в том, что совесть у него чиста, ибо занимается он честным делом.
Без подвохов и лукавства вразумить своих соотечественников и спасти королевство
- вот о чем он помышляет непрестанно, и во сне, и за веселой
беседой. Рачительный ремесленник, напротив него, хоть и разглагольствует,
а мастерскую свою тоже не забывает.
Король думает: "Я должен добиться своего сражения. Теперь до него недалеко.
Довольно я позанимал крепостей, чтобы нарушить покой толстяка.
Кузен мой, маршал Бирон, со своей стороны немало досады причиняет Лиге,
и обо всех наших успехах я шлю донесения королеве Английской. Сейчас мы
намерены осадить город Дре: этого Майенн не стерпит, он выступит, он
примет бой. Испанцы тоже потребуют, чтобы он принял бой. Не зря же у него
их вспомогательные войска, первые, которые Филипп предоставил Лиге.
Их шлет из Нидерландов королевский наместник Фарнезе. А с ним самим, с
великим стратегом и прославленным мастером в искусстве войны, неужели
мне не приведется встретиться? Хотел бы я знать, что говорит обо мне он,
Фарнезе".
При этом имени Генрих невольно вскочил с места. Ремесленник застыл с
раскрытым ртом. Но Генрих повторил ему в точности весь его рассказ.
- Когда перчаточник застал у своей жены силача кузнеца, он миролюбиво
протянул руку и сказал: "Никогда не поверю, чтобы ты, друг, сделал это".
- Генрих засмеялся. - Потешная история, кум!
- Препотешная, кум! - повторил простак, примирившись с бурным поведением
собеседника. Тут хозяйка позвала гостей к столу. Втроем уплетали
они откормленную птицу; правда, хозяйка и ремесленник ели умеренно, гостю
достались самые крупные куски, и чем больше он ел, тем охотнее смеялся
рассказам соседа, отчего тот все веселел. Однако после заключительного
стакана, когда пора было вставать из-за стола, его круглая физиономия
вдруг вытянулась и глаза смиренно опустились. Король готов был и это
принять за шутку, но тут ремесленник бросился ему в ноги, умоляя: -
Простите, государь, простите меня! Это был лучший день моей жизни. Я узнал
ваше величество, я служил солдатом и сражался у деревни Арк за моего
короля; я заработал счастье сидеть с вами за одним столом. Еще раз винюсь
перед вами, сир, я валял дурака, чтобы вы хоть немножко посмеялись
моим шуткам. Теперь беда уже случилась, я, простой ремесленник, ужинал
вместе с вами.
- Как же нам быть? - спросил король.
- Я знаю только одно средство.
- Ну?
- Вам придется пожаловать мне дворянство.
- Тебе?
- А почему бы и нет, сир? Я работаю своими руками, но в голове крепко
храню свои убеждения, а в сердце - своего короля.
- Превосходно, любезный друг, а какой же будет у тебя герб?
- Моя пулярка, всей честью я обязан ей.
- Это лучшая твоя шутка. Встань, рыцарь пулярки!
РЫЦАРСКИЙ РОМАН
Стараниями нового рыцаря приключение его получило огласку, отчего в
народе любовь к королю только возросла. Вот наконец-то простой человек,
вроде нас с вами! Не чванлив и сговорчив, хотя ему, как еретику, не избежать
вечных мук. Король-еретик, и к этому можно привыкнуть, если богу
так угодно. Только дарует ли господь ему победу?
О том же спрашивал себя и король. Еще ни одно из своих сражений не
подготовлял он так осмотрительно. Он не только снимает осаду Дре, но и
стягивает отовсюду свои войска и дает оттеснить себя до границ провинции
Нормандии, но отнюдь не в глубь ее. Он останавливается у Иври. Это все
еще Иль-де-Франс, сердцевина, в которую заключен Париж.
Герцог Майенн из Лотарингского дома решил было, что на сей раз с таким
перевесом сил, как у него, можно обойтись без сражения. Испанский
генерал Фарнезе, герцог Пармский, по приказу дона Филиппа предоставил
ему цвет своего войска, шесть тысяч мушкетеров, тысячу двести валлонских
копейщиков; всего под началом Майенна оказалось двадцать пять тысяч человек.
Что перед этим какой-то король без страны, у которого нет и десяти
тысяч солдат? А выставлены против него испанские полки! Ни разу не
терпевшие поражения силы всемирной державы. Но король останавливается у
Иври.
Это было двенадцатого марта 1590 года. Тот день и ту ночь Генрих провел
совсем не так, как обычно проводил часы перед битвой. Он не объезжал
войска, дабы вселить мужество, не трудился собственными руками над укреплениями.
Да их и не было, и рыть их не стали. Обширная равнина, какая-то
речонка, по ту сторону - превосходящие силы противника, по эту -
один человек, размышляющий, как их осилить.
Он лежал на земле и чертил. Маршалы Бирон и Омон не узнавали его, он
же был одержим мыслью о Парме. Прославленный полководец не явился сам,
недостаточно серьезным казалось ему дело - до поры до времени; впоследствии
дон Филипп пошлет его спасать что можно. "Дай-то бог. Господи!
К тебе взываем".
Генрих не только чертил, "но и молился. Отрываясь от своих планов, он
сменял честолюбивое стремление быть стратегом на покорность перед высшим
промыслом. Он молился вместе с войском - правда, тем, что принадлежали к
другой религии, он разрешил принять причастие в их церквах, и многие
пошли туда, церкви всей округи были полны. Но большинство солдат, невзирая
на вероисповедание, хотели слышать, как молится король, - и он сотворил
молитву посреди обширного круга войск, обводя их взглядом, а потом
поднимая глаза к проносящимся облакам, словно вручал тому, кто восседает
на небесном престоле, все, что здесь волнует человеческое сердце. И это
человеческое сердце было его собственное и рвалось у него из груди. Оттого
голос его звучал громче, чем когда-либо. А затем вдруг срывался от
волнения или уносился ветром. Гугеноты его в передних рядах стояли коленопреклоненные,
опустив обветренные лица, и если набегала слеза, они не
смахивали ее.
После такого собеседования с богом Генрих еще больше повеселел и всем
внушил свою уверенность. И высокий собеседник над облаками подтверждал
ее: то и де
...Поділитися у соцмережах
