Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...луа получил бы в придачу войну с мировой державой,
которая оставалась все такой же грозной, как и прежде.
Гибель Армады была единственной вспышкой молнии, озарившей угрюмое
небо над последним Валуа. Но он уже не успеет понять, что насмерть ранена
и сама мировая держава. Это уже касается его наследника. А наследник
французского престола начнет свое царствование без земли, без денег,
почти без войска; но достаточно ему в одном-единственном и совсем не,
значительном сражении разбить наемников и холопов Испании - и что же?
Вздох облегчения вырвется у всех народов.
Для Валуа все это скрыто мраком, каждый звук, доносящийся извне, замирает.
Вокруг нет никого, кто позвал бы Наварру. И за стенами никого,
кто бы трепетал, опасаясь Наварры; разве иначе они дерзнули бы отнять у
бедного короля его последние доходы, и это после того как он совершил
свое великое, единственное деяние? В комнате стало холодно, король забрался
в постель. Он страдал от болей, от нелепых болей: его мучил геморрой.
И несколько оставшихся при нем дворян издевались над ним, оттого
что он плакал.
"Наварра! Приди! Нет, не приходи. Я плачу не изза своей задницы, а
оттого, что мое единственное деяние оказалось бесполезным. Теперь ты бы
смог показать, на что ты годен. Но и тут ничего не выйдет. А всетаки. Я
знаю, ты тот самый, я могу тебе довериться. Тебя я объявлю наследником,
хотя бы десять раз от тебя отрекся. Никого нет у моего королевства, один
ты остался; я дорого заплатил, чтобы это понять. Взгляни, Наварра, как я
несчастен! Никогда мое несчастье не бывало столь тяжким и глубоким, как
после моей напрасной попытки освободиться. Совершив свое деяние, я воскликнул:
"Король Парижа умер, наконец-то я король Франции! ". Но не называй
меня так, никакой я не король. 'Зови меня Лазарем, если ты явишься
сюда, Наварра. Нет, не надо! Нет, приди! ".
Им обоим, разделенным огромными пространствами королевства, приходится
трудно. Генрих меж тем благополучно перенес кризис. Он вскоре поправился
- и уже больше никогда не предавался тем помыслам о насильственной
смерти, которые предшествовали его тяжелой болезни. Он говорил о кончине
господина де Гиза весьма сдержанно: - Мне с самого начала было ясно, что
господам Гизам не по плечу такой заговор и что нельзя довести его до
конца, не подвергая опасности свою жизнь. - Таковы были его выводы; с
ними король Наваррский согласовал и свое поведение: стал еще осмотрительнее
и многим казался чересчур скромным. Разве он уже отрекся от благородной
и смелой задачи - отбить Валуа у его врагов? Правда, этих врагов
великое множество на всем пространстве, отделяющем его от короля.
Друзья знавали Генриха, когда он был еще отчаянным сорванцом. Притом в
пустяках. И вдруг такая сдержанность, сир, в большом и серьезном деле?
Он чувствовал, что старые друзья недовольны им; эти старейшие из гугенотов,
передававшие от отца к сыну обычай умирать за свою веру; те самые,
кто под Кутра, молясь, опустились на колени, почему и пал тогда Жуайез;
а теперь они недовольно ворчали, сами еще не зная, почему. Прийти
на помощь королю-католику, - вот чего им хотелось, но если бы им это
сказали, они бы не поверили и не признались бы в своем желании. А Генрих
полагал, что сначала это желание должно в людях как следует созреть -
тогда появится возможность осуществить его. Так же, как сообщили Генриху,
обстояло дело и с Валуа. Несчастный последыш покинул свое прежнее
убежище, его приютил город Тур; этот город лежал среди пашен на обоих
берегах Луары, в сравнительно спокойном месте его мятущегося королевства.
Там Валуа надеялся дождаться, пока достаточное число его дворян
вспомнят о нем. Тем временем его уцелевший фаворит Эпернон собирал для
него пехоту. Но могло случиться и так, что враги успеют застигнуть его
раньше и возьмут в плен. Положиться можно только на одного Наварру; и
куда это он запропастился? "Я, король католиков, - думает Валуа, которому
едва удается сколотить кой-какое войско. Как бы еще не разбежались
мои солдаты, если я призову гугенота! ".
Генрих же думал: "Он позовет меня, когда этого захотят его люди; а до
этого рано. Я стремлюсь к тебе всем сердцем, Валуа". Он держал свои мысли
в тайне, но именно ради них и пригласил к себе своего Морнея в первый
день марта. Это происходило в маленьком городке, который ему не пришлось
покорять: город сам открыл перед ним ворота. Генрих и Морней ходили по
открытой галерее, освещенные лучами весеннего солнца, и никогда еще его
свет не казался им таким обновленным и полным надежды.
- Что-то изменилось, - сказал Генрих. - Теперь меня призывают со всех
сторон. Города спорят из-за того, кому раньше сдаваться. Или добрые люди
спятили, или это весна виновата?
- Может быть, сир, тут еще одна причина: они не хотят, чтобы вы даром
теряли время?
- А куда мне торопиться? - отозвался Генрих, и сердце у него забилось,
но только потому именно, что он отлично знал, какое дело надо сделать
как можно скорее и в последнюю минуту колебался. Долго-долго трудился
он, шаг за шагом, в поте лица своего пробиваясь к цели. И вот ее
уже видно, он мог бы рвануться вперед, но он в нерешительности, он не
делает последнего движения, он вдруг не чувствует в себе былой уверенности.
Возможность удачи уже не так очевидна, как казалось раньше, когда
цель была еще далека и все мучительные труды и усилия были еще впереди.
Принц крови, а ноги все в земле. Пусть говорит его друг, пусть решает,
господин дю Плесси-Морней, для него же еще он добродетелен и мудр?
- Сир, вам и двух месяцев нельзя терять на пустяки. Надо спасать
Францию. Вы должны со всеми силами, какие можете собрать, двинуться к
Луаре.
- Там стоит король, - сказал Генрих, и сердце у него екнуло.
- Именно поэтому.
- И я должен на него напасть, Морней?
- Вы ему друг, сир, и он станет вашим другом, ведь десять его армий
не смогли вас уничтожить.
- Разве десять, Морней? Столько положено трудов и усилий? Да, а теперь
у Валу а нет больше ни одной, Лига его проглотит живьем. Вы говорите,
господин дю Плесси, что я должен прийти ему на помощь? Что ж, я не
прочь. Надо подумать.
Последствием этого разговора было то, что он решил купить какой-нибудь
город, стоявший на его пути, чтобы без излишних боев пройти по земле
королевства: это он, который сотни раз рисковал своей жизнью, чтобы
завоевать клочок земли! Теперь же предстояло завоевать всю страну. Но
брать приступом стены, жечь дома и оставлять на улицах трупы - все это
Генриху уже давно опостылело. И он рад бы обойтись без всего этого: ведь
он хочет стать совсем не таким королем, как остальные. И он покупает города,
которые не сдаются без боя, а позднее будет покупать даже провинций,
но сначала волей-неволей придется одержать еще много побед и состариться,
не снимая доспехов. А иначе даже за деньги его королевство не
образумится, не захочет стать богатым и сильным.
Вот какие печальные истины вынашивал в себе веселый король Генрих Наваррский,
все равно, сознавал он их или только смутно чуял. Был он,
правда, еще слишком молод, но жизнью основательно к ним подготовлен. Какое
счастье, что рядом с ним Морней, этот святой человек; Морней - зрелый
муж в самом глубоком значении слова, и он не перестанет верить, несмотря
на весь свой ум и на всю людскую злобу, которой видит вокруг себя
так много! Он верит в силу слова, исходящего от господа. Важно его сохранить
таким, каким оно изошло от бога, - истинное и ясное; и тогда оно
будет непреложным. Поэтому Морней от имени своего государя обратился с
воззванием ко всем жителям королевства. Пусть среди французов воцарятся
согласие и единство.
Он вопрошал, чего, собственно, достигли люди всеми этими несчастными
войнами, насилиями, миллионами убитых, да еще расшвыривая столько золота,
что его не возместит никакой рудник? И отвечал, вернее заставлял читателя
ответить: достигнуто лишь обнищание народа. И то, что государство
в горячке и лежит при смерти. Бедствиям несть числа. Он спрашивал: доколе
же будем терпеть?
Он обращал свой вопрос сначала к дворянству и горожанам и давал тут
же те ответы, которые им подсказывала их собственная выгода. Затем его
тон становился более торжественным, он обращался к народу, называл его
закромами королевства, нивой Государства, ибо трудом народа кормятся
правители, его потом утоляют свою жажду. Кто защитит тебя, народ, когда
дворянство станет попирать тебя ногами?
Морней писал, а через него говор ил Генрих: да, дворяне будут попирать
тебя ногами, жители городов высосут из тебя все соки. На эти два
сословия надеяться нечего, у народа одна надежда - на своего короля.
Спокойствие и безопасность может дать только" король, - пусть сами догадаются,
какой. Король гонимых и бедняков, победитель серебряных рыцарей
и откупщиков. Но так как воззвание было написано от имени Генриха, то
Морней не забыл принести за него клятву верности королю Франции. Если
Генриху Наваррскому с благословения божия когда-нибудь удастся осуществить
свой план до конца, то и тогда он останется послушен королю. А ему
наградой послужит его чистая совесть. С него довольно, если все благомыслящие
люди будут свободны.
В этом воззвании Морней из осторожности не упоминал еще об одном сословии,
чтобы не раздражать его, ибо не, слишком надеялся на примирение с
ним. С духовенством ничего не поделаешь, и слепая сила ненависти, в,
данном случае воплощенная в Лиге, не может быть сразу укрощена - даже с
помощью правды. Однако все увидели, что в словах Генриха она есть. Уверенность
Морнея полностью оправдалась. Правда изливала вокруг себя неожиданный
свет. Трудно было этому поверить: значит, нам разрешено согласие
и единство? До сих пор это никогда не разрешалось. Что же произошло?
Даже оба короля дивились, хотя их неудержимо тянуло друг к другу. Но
препятствия не устранены. Наварра и не помышляет о перемене религии
только ради того, чтобы унаследовать королевство. А Валуа, как всегда,
торгуется с Лигой. И все-таки он довел до сведения Морнея, что готов
встретиться, а к Генриху послал свою сводную сестру, мадам Диану.
Оба короля заключили перемирие на год, однако оба хотели бы, чтобы
оно было вечным. Между тем Генрих двинулся в путь со своим войском. И
так как города, мимо которых он проходил, охотно впускали его, то он
быстро приближался к Туру. Король собрал там свой парламент. Его юристы
оказались весьма благоразумными, а чем ближе подходил Наварра, тем они
становились смелее. В конце концов они внесли договор между королями в
свод законов французского королевства. Случилось это двадцать девятого
апреля. А тридцатого показался король Наваррский со своим войском.
Было воскресенье, день стоял солнечный и ясный.
Бедному Валуа казалось, будто он прямо воскрес из мертвых. В первый
раз у него не было страха, что Лига его захватит и увезет. Ведь приближался
его брат Наварра. Король слушал обедню, когда оба войска встретились
у ручья, в трех милях от города; дворяне французского короля со
своими полками и старые гугеноты. И те и другие, не останавливаясь - это
было бы не подружески, - смешали ряды, сообща разнуздала лошадей и принялись
их поить из того же ручья. Эти занятия помешали им пуститься в
ненужные разговоры и праздно глазеть друг на друга. А увидали бы они постаревшие
лица, тела, исполосованные шрамами; поняли бы, что и другие,
не только они, испытали немало горя, "вспомнили бы свои сожженные дома,
убитых близких, двадцать лет междоусобиц. И, конечно, не смогли бы во
врем я своего первого мирного свидания не вспомнить Варфоломеевской ночи
- нет, этого не смогли бы ни виновники, ни жертвы. Кто-то предложил
снять недоуздки и въехать с лошадьми в ручей. А король Наваррский ждал
позади и не вмешивался; вперед он выслал командующего своей пехотой.
Впереди, у ручья, солдаты говорили: - Граф Шатильон, - и не хотели
верить. И все-таки было воскресенье, день стоял солнечный и ясный, сын
адмирала Колиньи один вышел навстречу маршалу д'Омону и обнял его. Люди
вокруг них расступились и обнажили головы. И когда это все же свершилось
и дошло до людских сердец, между обеими армиями началось братание.
Король последовал примеру своих солдат. Он не хотел толкать войска к
примирению. Они должны были опередить желания своих начальников и даже
удивиться, как это они себе позволили такую смелость. В замке Дю Плесси,
на том берегу, король Франции ждал короля Наварры, он передал ему, что
просит его переправиться через реку. Услышавшие это предложение могли
подумать, что Валуа еще недостаточно научен несчастьями, и предположить
дурные намерения. Замок Дю Плесси стоит на слиянии Луары и Шера. Тот,
кто здесь переправляется, остается без прикрытия, отовсюду может прогреметь
предательский выстрел, а на узкой косе, Генрих будет беззащитен и
окажется во власти Валуа. Несколько приближенных короля Наваррского усиленно
ему не советовали это делать; но он не поддался уговорам, сел в
лодку с несколькими дворянами и телохранителями, даже, не, сняв шляпы с
белым плюмажем и красного короткого плаща. И каждый видел издали, кто
именно едет.
Он благополучно пристал к другому берегу, ибо так хотел господь, а
еще потому, что уж очень сильна была тоска Валуа по Генриху; Наварра понял
это на собственной тоске и потому был уверен, что находится в безопасности.
Затем приближенные французского короля проводили, его в замок.
Валуа тем временем поджидал его в варке, - король пришел на целый час
раньше и в душе тревожился, хотя внешне был похож на спящего и все не
решался спросить: "Да где же он? Не случилось ли с ним несчастья?". Окруженный
возвратившимися к нему придворными, он ни одного не спрашивал о
том, что его волновало. Но вдруг слышит, что Наварра в замке; тогда, позабыв
обо всем, Валуа побежал навстречу. Только пробежав несколько, шагов,
он, наконец, вспомнил о том, что он монарх, и придал себе должную
осанку; В парке было полно народу - и придворные и простой люд. Король
Франция прошел половину пути навстречу Генриху. И половину пути прошел
король Наваррский.
Он спустился по ступеням лестницы, ведшей из замка в парк. Все увидели,
что он одет, как солдат, курткам сильно вытерта панцирем на плечах и
с боков. Бархатные панталоны в обтяжку были цвета увядшей листвы, плащ
ярко-алый, серую шляпу украшали белые перья и прекрасный аграф. Все это
разглядели во всех подробностях и двор и народ. Кроме того, многие заметили,
хотя и с неохотой" что борода у него уже седеет. Навернулись у
Генриха на глазах слезы или нет, на это никто не обратил внимания, хотя
плакал он легко, как могли еще помнить его старые знакомцы. Но даже им
было трудно узнать это исхудавшее лицо, ставшее еще хуже, чем бывают лица
обычно; тем длиннее кажется его свисающий нос; на переносице глубокая
полукруглая морщина; брови напряженно приподняты. Это не простое лицо, и
только выражение решительности делает его лицом солдата. Ничто уже не
напоминает в нем болезненного плеадшка Дувра. Этот Наварра идет твердым
шагом навстречу королю.
На полпути их отделил друг от друга поток людей. И вот оба стоят,
взорами ищут друг друга в толпе, здороваются, раскрывают объятия. Они
бледны, их лица почти суровы. В это мгновение они еще только стремятся
друг к другу, а в следующее все уже будет по-иному. Мир! Мир! Вот она,
наконец, эта минута справедливости и добра!
- Дорогу королю! - кричит охрана; толпа расступилась, и когда король
Наваррский предстал перед его величеством, он склонился перед ним, а Валуа
его обнял.
ВТОРАЯ КНИГА ЦАРСТВ, ГЛАВА I, СТИХИ 19 и 25
В одно прекрасное утро появился оставшийся в живых брат Гиза Майени с
отрядом конницы, чтобы схватить короля. И, конечно, предатели, которых
вокруг него всегда было достаточно, завели короля туда, где он, без сомнения,
бы погиб. Какой-то мельник узнал его по лиловому кафтану и сказал:
- Сир! Куда вы? Там засели фроятисты! - Майенн уже начал наступление.
Отважный Крийон не смог удержать предместье и возвратился в город с
таким малым числом солдат, что ему пришлось самолично запирать городские
ворота. (Короля Наваррского уже не было, но он отъехал недалеко, и за
ним послали. И полутора тысячам аркебузиров-гугенотов удалось спасти Валуа.
Члены Лиги хотели было хитростью остановить их натиск; они закричали:
- Храбрые гугеноты, мы воюем не против вас, только против короля, а
ведь он вас предает! - В ответ раздался залп.
Все же немногочисленный отряд гугенотов вынужден был под конец отступить;
они отходили медленно, неохотно, продолжая стрелять, и треть из
них была перебита. Кривой, солдат короля, с тех пор заявлял о своем
пристрастии к гугенотам. Видя, что друзей у их государя теперь прибавилось,
сражавшиеся почувствовали новый прилив вдохновленного мужества и
решимости - настолько, что сам Валуа устремился на поле боя. А Лига бежала
без всяких причин - единственной оказался страх. Как счастлив был
Генрих, что ему уже не нужно биться против короля, только против врагов
короля. Это давало ему внутреннее удовлетворение, а оно дороже иной крепости.
Он привел к королю свои войска, перешел мост с тысячью двумястами
конников и четырьмя тысячами аркебузиров, и когда те предстали перед Валуа,
король спросил: - Почему все они бодры и веселы, разве нет больше
войны? - А Генрих ответил: - Сир! Хотя мы днем и ночью на коне, но это
добрая война. - И Валуа понял; он впервые рассмеялся от всей души, смеялся
и Генрих.
Король, охваченный новым порывом мужества, собрал к лету пятнадцать
тысяч швейцарцев, и притом без денег. Вместе с его собственными войсками
и отрядами Наварры у него оказалось сорок пять тысяч солдат, сильное
войско; оно должно было вернуть ему столицу королевства - и могло это
сделать. А тем временем войско Майенна прямо таяло, и в конце концов у
него осталось всего пять тысяч солдат; ни испанцев, ни немцев не было
уже и в помине, ибо если народ вовлечен в движение обманное и постыдное,
то достаточно свежего дуновения мужества, как все рушится, и никакие
массы это движение уже не поддержат. Даже в осажденном Париже вдруг зароптали
открыто. Люди в коричневых сутанах не могли появляться на улицах
без оружия. А где же Лига? Где правящая партия? От этого чудовища осталось,
в сущности, немного - оно состоит теперь наполовину из бесноватых
и наполовину из трусов. И, кроме этих двух человеческих разновидностей,
там нет никого.
Старые полководцы короля толком не знали, нужно ли начать осаду Парижа.
Осада могла очень затянуться; а если она ни к чему не приведет,
войско Лиги, наверно, опять увеличится. Однако на этом настаивал Генрих
Наваррский, пользуясь всем своим авторитетом. - Решается судьба королевства,
- говорил он. - Не забывайте: мы пришли сюда, чтобы целовать
этот прекрасный город, а не поднять на него руку. - Он сказал еще многое,
отчего взятие столицы стало казаться задачей более славной, чем какая-либо
иная. А смелому верят, и это дает ему силу. Поэтому тридцатого
июля королевское войско взяло Сен-Клу, центр города и мост. Король остался
в Сен-Клу, а Наварра занял другое предместье.
Два дня спустя, когда он и его храбрый отряд только что сели на коней,
вдруг мчится галопом какойто дворянин и шепчет ему на ухо несколько
слов. Наварра тотчас поворачивает коня. Он берет с собою в Сен-Клу двадцать
пять дворян. - Сир, зачем вы едете к королю? - Друзья его только
что пырнули ножом в живот! - Они замолчали, пораженные, а когда заговорили
меж собой, то лишь вполголоса. Тут, конечно, вся Лига постаралась,
говорили они. Эта партия, да и все движение таковы, что не способны
честно бороться, а только убивать горазды. Монахи в Париже недаром
предсказывали чудо, они знали, какое! Вот чудо и свершилось, правда, оно
приняло вид убийства. И к нашему государю явились трое молодых людей:
они поклялись поступить, как Юдифь, только от их руки-де должен пасть
новый Олоферн. Да руки коротки - он умеет справляться со своими убийцами.
А бедняга Валуа - нет. Кто же его пырнул?
Скажи пожалуйста, какой-то монашек, двадцать лет ему, толстогубый такой,
наверно, одним был из вожаков этой самой возвышенной духом молодежи,
а теперь дворяне Наваррского короля, приехав, увидели во дворе
только растерзанный коричневый комок. Почему-то, свершив свое дело, он
не пытался бежать: стал лицом к стене и шепчет: "Яков, где ты?" А его
самого так звали - Яков.
Наследник престола находился в комнате умирающего: сначала можно было
думать, что рана не столь... опасна, и все-таки она оказалась смертельной,
но а минуту смерти наследника не было подле Валуа, он куда-то
уходил. Когда он вернулся, первыми упали к его йогам шотландские гвардейцы
покойного короля и воскликнули: - О, сир! Теперь вы наш король и
государь!
В первую минуту Генрих не понял, несмотря на всю веру в свое предназначение.
Им овладел страх и грозное предчувствие: "До сих пор я сражался
только за свое дело, теперь же становлюсь на место побежденного, он лежит
заколотый убийцей, а как-то еще я, буду лежать в свой смертный час?"
Опустив голову, поднялся он по лестнице, вошел в опочивальню и долго
смотрел на умершего. Мы ведь и тут еще, на земле, видим умерших - очами
духа видим мы несравненно большее число умерших, чем живых; и кто осознает
это, ему кажется, что обитает он в одном мире с ним и он с ними говорит.
И Генрих Наваррский сказал, обращаясь к усопшему Генриху Валуа:
"Краса твоя, о Израиль, поражена на высотах твоих! Как пали сильные на
брани. Сражен Ионафан на высотах твоих".
А у тела уже молились два монаха, некий господин д'Антраг поддерживал
подбородок умершего. Новому королю еще предстоит немало хлопот с этими
господами, а также и со всеми остальными, которые вдруг набились в комнату,
словно по уговору. Они глубже надвигали шляпы, вместо того чтобы
снять их перед новым королем, или бросали их на пол и громко клялись: -
Лучше тысячу раз умереть, лучше сдаться любому врагу, чем пустить на
престол короля-гугенота. - Они старались, чтобы в этих словах звучала
вере и убежденность, но в них звучала фальшь, особенно потому, что некоторые
из этих господ тотчас после убийства уже присягнули наследнику. Но
тогда их пугала мысль о собственной судьбе; они еще не сговорились предать
королевство и идти с Лигой. После совместного обсуждения они решили,
что это самое надежное. Ведь у Филиппа Испанского Золота было все
еще больше, чем у кого-либо на земле,
Но не от Генриха могли они скрыть свои намерения: он ни на миг не поверил
в их пламенное благочестие. Генрих приказал сшить себе траурное
платье из лилового кафтана покойного: он спешил, и у него не было денег
на материю. Лиловый кафтан ушили, но придворные его все же узнавали и
подталкивали друг друга локтем из презрения к бедности короля: тут уж не
разживешься. Они отправили в покои Генриха посольство с требованием переменить
веру, и притом немедленно. Неотъемлемым признаком королей Франции
является-де миропомазание из священного сосуда и коронование рукою
церкви. Генрих побледнел от гнева. Пусть думают, что от страха, ибо в
это мгновение он, казалось, был у них в руках: ведь они не могли знать,
что он давно привык иметь дело с убийцами.
Он отказался выполнить их требование с таким величием, какого они от
него не ожидали: занимая престол, он не отречется от своей души и сердца.
Потом окинул взглядом собравшихся. Тут была вся знать, но кого же
они выслали вперед, кому предоставили держать слово перед Генрихом? Некоему
д'О, всего-навсего О, да он и с виду таков: пузатый молодой человек,
который благодаря милостям прежнего короля стал лодырем и вором;
один из тех, кто поделили между собой страну" доходы. Так за том им еще
нужен какой-то король? И этот бесчестный негодяй осмелился его, человека,
который всю жизнь боролся, наставлять на путь истины и ссылаться на
единство нации! Да, ведь в назидания пускаются обычно бесчестные люди!
Генрих пристально посмотрел на него и заговорил с особенной твердостью:
- Среди католиков моими сторонниками являются все истинные французы и
все честные люди, - После столь явного оскорбления присутствующие смолкли
- и оттого, что это бросил им человек с решительным лицом, и оттого,
что это была правда.
Но таких людей убедить еще легче, если за дверью слышится звон оружия.
И вот дверь распахивается, топая, входит один из солдат, Живри, он
кричит: - Сир! Будем смелы - и вы король! Отступают только трусы. - После
этого все, кого он разумел, исчезли. Потом явился Бирон, он хотел заверить
Генриха, что уж швейцарцы-то ему не изменят. Правда, одних швейцарцев
мало, их не хватит. "Но зато есть Бирон, костлявый, суровый человек,
уже в летах, а все-таки он может, опираясь на большие пальцы рук,
обойти вокруг стола; он был моим врагом, и настолько благороден, что
признал свою ошибку. И он является ко мне, хотя мои дела и обстоят очень
плохо". - Бирон! Дайте мне прижать вас к сердцу. С такими, как вы,
нельзя не победить.
НА ЗЕМЛЕ И НА НЕБЕ
В течение последующих пяти дней новый король видел, что его войско
тает и тает, как перед тем таяло войско Лиги. Маршал Эпернон, который
был еще так недавно опорой королевства, нарочно поссорился с Бироном,
чтобы потом заявить: он, маршал Эпернон, при таком короле не будет вести
войну - это же разбой на большой дороге. Сказал и удалился в свое королевство,
в Прованс. У каждого из них было по маленькому королевству, которое
они себе отхватили от провинций, входивших в состав большого; туда-то
он и удалился, забрав с собой своих дворян и всех солдат. У нового
короля не было никакого способа уде
...Поділитися у соцмережах
