Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...о уже готова песня. Агриппа поднялся.
- Тише! - стали кричать вокруг. Наконец все затихли. Он запел и каждый
стих пел дважды, причем во второй раз все подхватывали в бодром и быстром
темпе псалмов:
Конец вам, христиане!
Увы! Спасенья нет.
Вы в темный век страданий,
В годину лютых бед
Поверили в людей,
Средь мрака и смертей.
Стоят повсюду плахи
И виселицы в ряд.
Рыдают люди в страхе.
Отчаянно вопят:
"Других на казнь ведите,
Меня лишь пощадите!"
И вот смешал великий князь земной
Людские добродетели с виной.
Добро ли, зло ли - все поглотит вечность.
Осанна! Воля нам возвращена.
Невинностью искуплена вина.
Виновного прощает человечность.
ВЫСОКИЕ ГОСТИ
События в Озе привели к тому, что маршал Бирон обозлился еще пуще,
чем после своего поражения возле уединенной мызы "Кастера". Чтобы укрепить
свое влияние, король Наваррский применял явно недозволенные
средства - наместник всегда их осуждал, - уже не говоря о том, что, по
мнению старика, этому проныре не следовало бы пользоваться никаким влиянием.
И теперь Бирона грызла мучительная зависть. Его письма в Париж
давно были полны жалоб на популярность молодого человека и на его безнравственность.
Но после захвата Оза в них слышалось прямо-таки смятение.
Генрих-де пренебрег законами войны, он не стал ни грабить, ни вешать;
больше того, он подрывает самые основы человеческого общества, ибо пирует
за одним столом с богатыми и бедными, без разбору.
Пока в этой провинции царила лишь смута, королеве-матери было в высокой
степени наплевать, но теперь она узнала из особых источников, не
только через Бирона, что города, один за другим, переходят на сторону
губернатора. А этого она уже допустить не могла. И она решила заявиться
туда собственной особой, чтобы не случилось чего похуже.
Мадам Екатерина понимала, что должна хоть жену-то привести своему зятю.
Обе королевы были в пути от второго до восемнадцатого августа, когда
они наконец прибыли в Бордо, под защиту маршала Бирона. Их сопровождала
целая армия дворян, секретарей, солдат, уже не говоря о неизменных фрейлинах
и прекрасных придворных дамах, среди которых была и Шарлотта
де'Сов. Последнюю пригласили вопреки воле королевы Наваррской, но по
приказу ее матери.
Следование этого пестрого поезда совершалось, как и всегда, с большой
торжественностью, которую, правда, нарушали всевозможные страхи. На юге,
неподалеку от океана, ждали, что вот-вот нападут гугеноты; иной раз останавливались
прямо в поле - повозки, солдаты конные, пешие. Вооруженная
охрана окружала кареты королев. Тревога оказывалась ложной, и все двигалось
дальше с гамом и гиканьем. Зато можно было покрасоваться и блеснуть
при каждой большой остановке. В городе Коньяк Марго пережила один из
своих самых шумных успехов: дамы из местной знати глазели на ее роскошные
туалеты, потрясенные и ошеломленные. Над далекой провинцией взошла
звезда - стыд и срам двору в Париже, который осиротел и лишился своего
солнышка. Так говорил один из путешественников, некий господин де Брантом.
Для него самого, конечно, было бы лучше, имей он такую же статную и
мощную фигуру, как хотя бы у господ Гиза, Бюсси, Ла Моля. Маргарита ценила
это выше, чем вдохновение. Ораторствовать она и сама умела: при
въезде в Бордо, превратившемся в настоящий триумф, она отвечала величаво
и изящно всем, кто ее приветствовал. И прежде всего - Бирону.
Помимо всех других своих должностей, он занимал пост мэра Бордо,
главного города провинции; и как раз Бордо до сих пор не впускал к себе
губернатора. Генрих попросту отказался встретиться там с королевами. Начались
переговоры, они тянулись около двух месяцев. Наконец Генрих добился
согласия на то, чтобы обе стороны встретились на уединенной мызе
"Кастера" - той самой, где Бирон опозорился и вся окрестность еще была
полна разговорами об этом. Маршал не решился показаться там. Генрих же
прибыл в сопровождении ста пятидесяти дворян верхами, и их вид вызвал у
старой королевы не только изумление, но и тревогу. Тем любовнее уверяла
она зятя в своих чувствах, которые-де сплошное миролюбие. Она дошла даже
до того, что назвала его наследником престола - разумеется, после смерти
ее сына д'Алансона; но и он и теща отлично знали, какая всему этому цена.
Затем они сели в одну карету - бежавший пленник и убийца его матери и
его друзей. И неутомимо изъяснялись друг другу в любви, пока не доехали
до местечка Ла-Реоль, где можно было наконец закрыть рот и расстаться.
Генрих с Марго остановились в другом доме. Теперь он уже ничего не говорил,
а только смотрел отсутствующим взглядом на пламя свечей, издавая
какие-то нечленораздельные звуки и совершенно позабыв о том, что за его
спиной раздевается одна из прекраснейших женщин Франции. Вдруг доносится
приглушенное всхлипывание, он оборачивается и видит, что полог на кровати
задернут. Он делает к ней один шаг, сейчас же отступает и проводит
ночь в кресле. Успокоился Генрих только позднее, когда схватка с Бироном
осталась уже позади.
Маршал не заставил себя ждать. Едва обе королевы отъехали от "Кастера"
на достаточное расстояние, как он заявился при первой же остановке.
Генрих не дал ему даже докончить приветствие и сразу же накинулся на него.
В комнате находились обе королевы и кардинал Бурбонский, дядя Генриха,
которого прихватили с собой, чтобы вызвать у короля Наваррского
больше доверия. Все оцепенели от этого выступления молодого человека и
настолько растерялись, что вовремя не остановили его. С первых же слов
Генрих назвал маршала Бирона предателем, который заслуживает того, чтобы
ему голову отрубили на Гревской площади. Затем посыпались обвинения, он
предъявлял их не из зависти, это чувствовалось; он говорил от имени королевства,
которое защищал, говорил уже с высоты престола; слыша это,
старая королева еще больше позеленела.
Когда Бирон хотел ответить, язык ему не повиновался. Жилы на висках,
казалось, вот-вот лопнут. Он хрустнул пальцами. Взгляд его выпученных
глаз упал случайно на старика-кардинала. Генрих тут же воскликнул: - Все
знают, что вы человек вспыльчивый, господин маршал. Конечно, вспыльчивость
- хорошая отговорка. Но если, скажем, вам вздумается выбросить в
окно моего дядю-кардинала, такая дерзость вам не проедет. Нет! Прогуляйтесь-ка
лучше на больших пальцах вокруг стола и успокойтесь.
Теперь это уже не были речи с высоты престола, - просто острил всем
известный шутник. Затем Генрих схватил руку своей Марго, поднял ее до
уровня своих глаз, и оба изящной походкой вышли из комнаты.
За дверью они поцеловались, как дети. Марго сказала: - Теперь я знаю,
какая у вас была цель, мой дорогой повелитель, и наконец-то я опять
чувствую себя счастливой женщиной. - В ближайшее время выяснилось, что
она крайне нуждалась в их воссоединении. - Если женщина одна, дорогой
Генрих, что она может сделать? Когда ты бежал из замка Лувр, ты захватил
с собой половину моего разума. Я пустилась в нелепые предприятия и была
глубоко унижена. - Он знал, что она разумеет: свою неудавшуюся поездку
во Фландрию, гнев ее брата-короля и ее пленение. - Да, моя гордость была
очень уязвлена. И когда города твоего прекрасного юга принимают меня,
словно я какое-то высшее существо, мне трудно не считать себя за
странствующую комедиантку.
Она зашла слишком далеко в своей печали и была столь неосмотрительна,
что не удержала слез; они потекли по набеленным щекам, и Генриху пришлось
осторожно снимать их губами.
Их" разговоры, нежности, обоюдное умиление продолжались во многих городах.
Пестрый поезд королев посетил еще немало мест; Генрих не сопровождал
его, он появлялся в нем лишь между двумя охотами. Благодаря этому
он избежал немало тягостных разговоров с тещей относительно совещания
представителей от протестантов. Ведь свобода совести - ее кровное дело,
уверяла мадам Екатерина. Она приехала сюда лишь' ради одной цели - чтобы
посовещаться с руководителями гугенотов относительно выполнения последнего
королевского указа о свободе вероисповедания. Но Генрих знал, что
такие указы на самом деле никогда не приобретают силу закона и не успеет
кончиться совещание, как опять вспыхнет очередная религиозная распря.
Однако некоторые из его друзей смотрели на дело иначе, особенно Морней.
Поэтому Генрих согласился принять участие в выборе города. На беду, он
выбирал каждый раз не тот, который намечала его дорогая теща. Лишь вечером
присоединялся он к путешественникам, когда они делали привал; затем
очень скоро уходил с королевой Наваррской, и так как он дарил ей
счастье, то она ему многое поведала. Это давало ей душевное облегчение,
а Генриху было полезно узнать то, что она открывала ему.
Ее ужасал царивший в королевстве произвол. Здесь, на юге, если сравнишь,
просто мирная жизнь! Произвол и самоуправство ведут королевство к
гибели. Вместо короля всем распоряжается Лига. - Пусть мой брат-король
ненавидит меня, но он остается моим братом, а я - принцессой Валуа; и
чем меньше он помнит, что должен быть королем, тем меньше я имею право
забывать об этом. Гизы нас свергнут, - добавила она, стиснув зубы, побледнела
и стала похожа на Медею. Супруг готов был поклясться, что никогда
больше не будет она спать с герцогом Гизом, разве только чтобы, как
Далила, остригшая Самсона, лишить его белокурой бороды.
Пальцы Марго перебирали волосы на подбородке ее возлюбленного повелителя.
Ей нравилось его лицо, которое стало серьезнее. Долго разглядывала
она его, обдумывая что-то, колеблясь, и наконец изрекла:
- Ты ведешь в этой провинции незаметную жизнь. Я хочу разделить ее с
тобой, мой государь и повелитель, и буду счастлива. Но некогда настанет
день, и ты вспомнишь, что тебе суждена более славная участь... и... что
ты должен спасти мой дом, - закончила она вдруг, к его великому изумлению.
До сих пор ее мать и братья видели в нем лишь вруна, который стремится
отнять у них власть раньше, чем она достанется ему по наследству.
Слияние их тел открыло глаза принцессе Валуа скорее, чем всякий иной
путь, которым один человек испытует другого. Пока она была с ним, она
ему доверяла, потом - уже нет. Да и как она могла доверять? Ведь именно
ей было суждено отомстить за вымирание ее дома наследнику этого дома и
еще раз предать Генриха до того, как наконец из всего ее рода она одна
осталась в живых. Марго была бездетной, как и ее братья. Всю жизнь последняя
принцесса Валуа добивалась равновесия и уверенности счастливцев,
спокойных за свою судьбу; она была совершенно равнодушна к тому, что
произойдет после нее. Поэтому всегда чувствовала себя неспокойно. Вместе
с нею должно было кончиться нечто большее, чем она сама; и тщетно искала
Марго душевного равновесия.
В городе Оше их супружеская идиллия была однажды грубо прервана. Недаром
мадам Екатерина таскала за собой своих фрейлин. В одну из них влюбился
некий пожилой гугенот, весь в ранах, даже во рту у него было несколько
ран, так что он едва мог говорить; и вот ради этой девчонки он
уступил католикам свою крепость. Генрих сначала в почтительных выражениях
довел до сведения своей дорогой тещи, какого он мнения о ее мелких
подвохах. Себя он причислял к слугам короля, а старую злодейку - к тем,
кто вредит королю. Выговорить это вслух - и то облегчение. Но так как
старуха прикинулась, будто впервые слышит о предательстве коменданта, то
Генрих вежливо простился, сел на коня и уехал, попутно захватив в виде
залога еще один городок. Так эти двое дразнили друг друга, пока наконец
не сошлись на том, что совещание протестантов соберется в Нераке.
Тем временем уже наступил декабрь, ветер кружил опавшие листья - неподходящее
время года для торжественных выездов. Однако королева Маргарита
Наваррская ехала на белом иноходце - этом коне сказочных принцесс.
По правую и по левую руку от нее шли, играя, два других иноходца, золотисто-рыжий
и гнедой, один - под Екатериной Бурбон, другой - под ее братом
Генрихом, который пышно разоделся в честь своей супруги. У старой
мадам Екатерины было не такое лицо, чтобы народ разглядывал ее на слишком
близком расстоянии, особенно под этим ясным небом; она смотрела в
окно кареты. Несравненная Марго, сияя спокойствием и уверенностью, слушала,
как три молодые девушки что-то декламируют. Они изображали муз и в
честь королевы вели между собою беседу, которую сочинил для них поэт дю
Барта. Первая говорила на местном простонародном наречии, вторая - на
литературном языке, третья - на языке древних. Марго поняла то, что говорилось
по-латыни и по-французски, из сказанного на гасконском кое-что
от нее ускользнуло. Но она чувствовала, чего именно ждет от нее собравшийся
здесь народ: сняла с шеи роскошно затканный шарф и подарила его
местной музе. И вот она уже покорила сердца, да и ее сердце забилось горячее.
Мадам Екатерина зорко все разглядывала в этой сельской, столице. Ее
прежний королек прямо из кожи лез, чтобы принять королев и их свиту как
можно лучше, насколько позволяли его средства, и угощал всем, чем только
мог. По крайней мере он делал вид, что рад им. И еще непригляднее, чем
всегда, показались ей протестантские представители на совещании, когда
оно наконец началось. Все они, по мнению мадам Екатерины, были похожи на
пасторов или на неких птиц, которых она тут не хотела даже называть. Для
виду обсуждался вопрос о смешанных судах с участием заседателей-протестантов
и о прощении прежних провинностей. Но, в сущности, за всеми этими
переговорами стояло, как всегда, одно - гугенотские крепости. Протестанты
требовали себе слишком много этих крепостей, а старая королева охотно
отобрала бы у них все. Она выучила и произнесла перед своими дамами целую
речь, составленную из одних библейских цитат, надеясь заморочить
этим людям голову с помощью привычных для них речений. Но ее собственный
облик и ходившая о ней слава были в глубоком противоречии с тем, что изрекали
ее уста. И впечатление она производила очень странное.
На заседаниях протестанты не верили ни одному ее слову и сидели с упрямыми
и непроницаемыми лицами, пока она не стала угрожать им виселицей.
А королева Маргарита невольно расплакалась; она так искренне жаждала
быть любимой, и опять ей становилась поперек дороги ее зловещая мать,
которую иные находили даже комичной, особенно когда она появлялась под
открытым небом и среди бела дня. В зале заседаний она сидела на высоком
троне, это еще куда ни "шло. Но, выйдя из дома, казалась маленьким пятнышком
на фоне светлого пейзажа; она ковыляла, согнувшись над своей клюкой,
и ее желтые отвислые щеки мотались; и тот, кто еще не забыл Варфоломеевской
ночи - и, может быть, ни разу с тех пор не засмеялся, - начинал
неудержимо хохотать, глядя на это чудовище. Да и фрейлины, в сущности,
только подчеркивали ее уродство. Здесь ведь не Лувр и свет солнца
почти никогда не затуманивается, он ярко озаряет оба берега Баиза и парк
"Ла Гаренн". Здесь войну ведут открыто и без коварства, так же и любят.
Но старуха рассчитывала на тайные бездны пола. Старость заключает постыдный
союз с пороком и становится посмешищем.
Даже самые строгие блюстители нравов среди гугенотов не порицали в те
дни Генриха за то, что он путался с иными легкодоступными фрейлинами.
Ведь его Марго не слишком страдала от этого, она была упоена своей новой
ролью - государыни и матери народа, а также высшего существа. Главное,
что Генрих попросту брал то, что ему предлагали, но натягивал нос красавицам,
когда они старались увлечь его и заманить к французскому двору. А
только ради этой цели и затеяли все: поездку, совещание, визит высоких
гостей; только ради нее - Генрих это почуял сразу. Под конец теща была
принуждена самолично выложить ему свои доводы в пользу его приезда. Ее
сын-король сидит-де теперь в своем Лувре один, как перст. Его брат
д'Алансон восстал против него, Гизы и их Лига подкапываются под его
престол. Но не менее опасен и принц крови, если он, постепенно отдаляясь
от, "французского двора, сделался столь силен в своей провинции. Неужели
Генриху невдомек, что ведь его могут и укокошить? Это был главный козырь
его дорогой тещи: юна хотела застращать зятя убийцами.
Все же он не упал в ее материнские объятия, но ответствовал, что ведь
при дворе еще не сдержали до сих пор ни одного обещания. Он надеется,
что, оставаясь губернатором, сможет распространить отсюда мир на все королевство,
о служении которому он только и помышляет. После этого они
вскоре распрощались с теми же неумеренными изъявлениями любви, что, и
при встрече в начале высочайшего визита. А продолжался он всю зиму, пока
не настал чудесный месяц май. Дочь и сын немножко проводили свою милую
матушку, дальше она путешествовала одна - по скверным дорогам, по холмам
и долинам, через провинцию с ненадежным населением. В одном месте старую
королеву встречают девушки и осыпают ее розами, из другого ей приходится
спешно улепетывать, видя неприязнь всех жителей. Тогда она просто надвигала
на лицо черную фетровую шляпу. Ведь она тоже была храбрая, все
храбры; решительно пересаживалась с коня в свою колымагу и, трясясь по
рытвинам и ухабам, проповедовала только мир. Но о каком мире говорила
эта мать, чьи сыновья умирали один за другим? '
И когда она уже меньше всего этого ждала, снова вынырнул из-за поворота
ее дорогой зять. Он де хочет в последний разок взглянуть на нее и
подарить ей на память прядь своих волос. Это была густая прядь, протестанты
обычно закладывают по одной такой пряди за каждое ухо. Правую он с
самого начала отдал своей дорогой теще; на прощание пусть Отрежет у него
и левую. Все это происходит неподалеку от сельского погоста, и мадам
Екатерина, расчувствовавшись, решает зайти туда. - Маловато у вас кладбище.
- Она качает головой. - Разве люди живут так долго? - Перед некоторыми
могилами она останавливается. Бормочет:
- Как им тут хорошо! - Люди, лежащие под землей, ей милее. Там наступит
мир - наступит даже у нее в душе.
Позднее, уже будучи королем Франции, Генрих спустится в, склеп Екатерины
Медичи - приготовленный еще при жизни мадам Екатерины, - поглядит
на ее гроб и, обернувшись к своей свите, скажет с загадочной улыбкой,
смысл которой никто до конца не поймет. Он скажет: - Как ей тут хорошо!
Moralite
Il v choisi de combattre: s'est-il bien demande ce que combattre veut
dire? C'est surtout endurer, sans les n'epriser, des peines multiples,
tres souvent perdues ou d'une portee inf; rne. On ne commence pas dans
la vie par livrer de grandes batailles decisives. On est deja heureux de
se maintenir, a la sueur de son front, tout au long d'une lutte obscure
ct qui chaque jour est a recommencer. En prenant pierre a pierre des
petites villes recalcitrantes et une province qui se refuse, ce iutur
roi fait tour a fait figure de travailleur, bien que son travail soit
d'un genre special. Il lui taut vivre d'abord, et pauvre il paie en
travail. C'est dire qu'il apprend a connaitre la realite en liomme
moyen. Voila une nouveaute considerable: le chef d'un grand royaume et
qui sans lui irait en se dissociant, debute en essuyant les miseres
communes. Il a des ennemis et des amours pas toujours dignes de lui, ni
les uns ni les autres, et qu'il n'aurait certainement pas en faisant le
fier.
Cela pourrait tres bien le rendre dur et cruel, comme c'est
generalement le cas pour ceux qui arrivent d'en bas. Mais justement, lui
ne vient pas d'en bas. Il ne fait que passer par la condition des
humbles. C'est ce qui lui permet d'etre genereux et de se rectamerde
tout ce que dans l'homme il peut у avoir d'humain. D'ailleurs
l'education recue pendant ses annees de captivite" l'avait prepare a
etre humaniste. La connaissance de l'interieur de l'homme est bien la
connaissance la plus cherement acquise d'une epoque dont il sera le
prince. Attention, c'est un moment unique dans l'histoire de cette
partie du monde, qui va s'orienter moralement, et meme pour plusieurs
socles. Ce prince des Pyrenees en passe de conquerir le royaume de
France, pourrait ecouter les conseils d'un Machiavel: alors, rien de
fait, il ne reussira pas. Mais c'est le vertueux Mornay qui le dirige et
тете qui le soumet a des epreuves qu'un autre ne tolererait pas. Les
secrets honteux de la personne la plus veneree, voyez Henri yetre initie
et en souffrir en silence: vous aurez la mesure de ce qu'il pourra faire
pour les hommes.
Поучение
Он избрал путь борьбы: но спросил ли он себя, что означает этот путь?
А означает он прежде всего - готовность выносить, не уклоняясь от них,
многие страдания, зачастую либо напрасные, либо почти бесполезные. В
жизни не начинают с больших и решающих битв. Уж и то хорошо, если в поте
лица своего ты выдерживаешь бой, исход которого не ясен и который надо
каждый день начинать сызнова. Камень за камнем овладевая непокорным городом,
а затем целой южной провинцией, наш будущий король воистину подобен
труженику, но труд у него - особый. Ему прежде всего надо жить, он
беден и потому трудится. Вследствие этого он познает действительную
жизнь, как ее познает обычный человек. И это поразительное новшество:
государь огромного королевства, которое без него распалось бы, начинает
свой путь с обычных человеческих лишений. У него есть враги и любовные
связи, и те и другие не всегда его достойны, и, конечно, их не было бы,
держись он гордецом.
Это могло бы сделать его черствым и жестоким, как зачастую бывает с
теми, кто вышел из низов. Но он-то не вышел из низов. Он лишь познал,
что такое унижение. И это делает его великодушным и помогает обращаться
к тому, что есть в человеке самого человечного. Впрочем, воспитание, полученное
им в годы плена, подготовило его к тому, что он стал гуманистом.
Знание человеческой души, давшееся ему так нелегко, - это самое
драгоценное знание эпохи, в которую он будет государем. Обратите внимание
- оно, в своем роде, явление единственное в истории нашей части света!
На него будут морально опираться многие, и даже в течение нескольких
веков. Этот принц из Пиренеев, стремящийся завоевать, французское королевство,
мог бы внять советам какого-нибудь Макиавелли: тогда - провал,
ничего бы ему не удалось. Но им руководит добродетельный Морней и даже
подвергает своего короля таким испытанием, каких другой не стал бы терпеть.
Итак, Генрих посвящена в постыдные тайны наиболее почитаемой особы и
молча страдает: вот образец того, что он способен будет сделать для людей.
VII. ДОРОГА К ПРЕСТОЛУ
ВСЕ ИЗМЕНИТСЯ
Сначала многое еще не ладилось. Состоялся торжественный въезд
царственных супругов в их столицу По; но вскоре выяснилось, что тут была
допущена ошибка. Марго пришлось терпеть немалые обиды от ревностных гугенотов
за то, что она ходила к папистской обедне. И она решила раз навсегда,
что больше в. По ее ноги не будет. Кроме того, король Наваррский
влюбился там в одну из камеристок Марго, что было ей гораздо неприятнее,
чем когда он имел дело Только с фрейлинами матери. Однако все обошлось,
так как с Генрихом вновь случился его обычный приступ слабости и необъяснимой
лихорадки. Головная боль не оставляла больного ни днем, ни
ночью, он требовал, чтобы его то и дело перекладывали с кровати на кровать,
чтобы ему непрерывно освежали голову и говорили ободряющие речи.
Конечно, он терпит, он храбр, все храбры. Многие выдерживают, когда
им отнимают ногу, и они притом находятся в полном сознании. Да любой
офицер, если он уже не может пользоваться своей ногой, сам настоит на
том, чтобы ее отняли и, привязав деревяшку, опять будет служить королю
Наваррскому. Все это пустяки. Нестерпимо другое: внутреннее шатание, исчезновение
естественной для человека уверенности в себе и страх, страх.
Заболел он в Озе, где некогда благодаря своей отважной стремительности
спасся от смертельной опасности и где он дерзнул на смелое новшество,
выказав себя человеком. Именно там он пролежал семнадцать дней в постели,
решив, что он теперь повержен, отри, нут, уничтожен, не способен завершить
труды и деяния, которые привык считать себе по силам. Обычно они
настолько казались ему по силам, что он предавался, сверх того, еще
чрезмерным наслаждениям и истощающим страстям". Зато самый выносливый,
человек лежит иногда как сраженный, отрекается от себя, и нужно, чтобы
другой в негр поверил, если это еще возможно. Этим другим и оказалась
Марго, его поистине верная жена, сколько бы еще любовников она себе ни
завела... Все время, что он болел, она не раздевалась, ночи напролет сидела
возле него, ободряла - его и гнала прочь бредовые страхи. Потом,
уже оправившись, он сказал слова, которых от него еще никто не слышал: -
Это предрешено свыше. - Что, именно, - знали только он да, жена. Оба,
поняли это совершенно ясно после тех ночей, проведенных в Озе.
Пребывание в этом городе, столь насыщенное скрытым, смыслом, сделало
их наилучшими друзьями... По возвращении в Нерак королеве Наваррской было
предоставлено завести себе двор по своему желанию, и даже сделать из
своего повелителя изысканного молодого щеголя, кем он и становился не
раз, когда того требовали обстоятельства. Теперь он был им в течение десяти
месяцев, носил самые дорогие одежды из Голландии бра из Испании,
сплошь бархат да шелк, пурпур да золото. Своей королеве он накупил одних
вееров десять штук; один сверкал ярче, другого. Доставал, ей душистую
воду, самые роскошные платья и даже перчатки, сделанные из цветов. Держал
для нее карликов, чернокожих пажей, птиц "с островов". У нее была в
парке "Ла Гаренн" своя ча
...Поділитися у соцмережах
