Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...viora
sunt [23].
Тут Монтень провозгласил тост. Философ побывал в Париже и видел знаменитую
Лигу. За эту мощную вспышку тяжелой душевной болезни он и предложил
Генриху выпить кубок. Затем заговорил так сурово и стойко, точно
сам был одним из борцов против. Лиги и врагом испанского золота, сам
терпеливо вербовал сторонников, сам должен был наследовать это королевство;
он сказал:
- Лигу еще ждет ее расцвет и упадок, только после этого наступит ваш
час, сир. Не будем спрашивать, долго ли вы продержитесь и не начнется ли
после вас обычное безумие. Пусть это нас не заботит. Я, без сомнения,
еще увижу моего государя венчанным на царство. - Но тут ему напомнили о
себе привычные телесные недуги. Кроме того, он заметил по своему слушателю,
что сказал достаточно, и встал.
Однако Генрих был глубоко потрясен тем, какие отзвуки родило в нем
это пророчество: слова дворянина ударялись об его сознание, точно язык
колокола о звенящую медь. И он воскликнул: - Вы сами сказали это, друг!
Я принц крови! - Большими шагами забегал он по зале, восклицая: - Да, я
- принц крови, поэтому я всех опережу! Отсюда и мое право и мое призвание!
Монтень наблюдал за ним. Ведь он осмелился высказать скорее общие соображения
о здоровой и больной душе отдельного человека и целой эпохи.
Все же он кивнул и заявил: - Я это и имел в виду. - Ибо ему вдруг показалось,
а теперь становилось все яснее, что говорили они об одном и том
же: различные ноты рождают гармонию.
Он поклонился, желая уйти, и добавил в заключение:
- Имя обязывает, и оно объясняет то, чего иначе никак объяснить
нельзя. Один флорентийский художник, чьи великие творения я прославлял,
вздумал мне объяснять, как и почему он создал их, и сказал: он ничего-де
не смог бы сделать, не будь он потомком графов Каносских. Его имя - Микеланджело.
Генрих подбежал к уходившему философу, еще раз обнял его и шепнул на
ухо: - У меня нет творений. Но я могу создать их.
Moralite
Le grand danger du penseur est d'en savoir trop, et du prisonnier
d'hesiter trop longtemps. Voila ce captif de luxe, qui a des loisirs et
des femmes, reteni" par ses plaisirs en meme temps que par les
amusements desabuses de son esprit. Cependant il voit des fanatiques
cupides entamer la moelle meme d'un royaume que plus tard il devra
redresser. Heureusement qu'il lui reste des amis pour l'admonester, une
soeur pour le gifler a temps, et que meme un spectre le relance afin de
lui rappeler son devoir. Au fond, il n'en faut pas tant, et son jour
venu de lui meme il prendra son essor. C'est sa belle sante morale qui
lui donne l'avantage sur tons les immoderes de son epoque. Comme un
certain gentilhomme de ses amis, I'immoderation dans la poursuite du
bien meme, si elle ne I'offense, elle I'etonne et le met en peine de la
baptiser. Par contre, il possede le mot propre par quoi il signale et
ses qualites et ses droits. En appuyant sur son titre de prince du sang
c'est en realite sur les prerogatives de sa personnalite morale qu'il
insiste.
Поучение
Наибольшая опасность для мыслителя - это слишком много знать, а для
узника - слишком долго медлить. Пред вами царственный пленник - у него
есть и досуг" и женщины, его удерживают и удовольствия и горькие развлечения
ума. Но все же он видит, как алчные фанатики высасывают жизненные
соки королевства, которое ему некогда придется воссоздать. Хорошо еще,
что у него есть друзья, чтобы его корить, есть "сестра, чтобы вовремя
отхлестать по щекам, и даже является призрак, чтобы напомнить о долге. В
сущности, всего этого, пожалуй, слишком много: когда настанет его день и
час, он сам взлетит на высоту, ибо его нравственное здоровье дает ему
преимущество перед всеми, не знающими меры современниками. Неумеренность,
даже в добре, если и не оскорбляет его, то, так же как у некоего
дворянина, его друга, родит недоумение, и он не знает, как это назвать.
Сам же, напротив, он владеет нужным словом, чтобы определить свои права
и полномочия. Подчеркивая свои права как принц крови, он на самом деле
лишь утверждает превосходство своей личности.
VII. ТЯГОТЫ ЖИЗНИ
"МОЯ МАЛЕНЬКАЯ ПОБЕДА"
Город Нерак лежит в сельской местности, над ним летают птицы, к его
воротам, топоча копытцами, тянутся стада овец, а вокруг лежат ровные и
необычайно плодородные поля; все это так уже тысячу лет. Люди обделывают
дерево и кожу, режут камень и скотину, стоят на берегу зеленого Баиза и
удят рыбу. Но как только на дороге появляются, вздымая пыль, вооруженные
всадники, жители спешат попрятать свое добро и выходят к ним с пустыми
руками, в надежде, что их пощадят. Ведь положиться нельзя ни на стены,
ни на рвы, ни на господ - будь они католиками или гугенотами, смотря по
тому, кто сейчас взял верх. А следующий отряд, который уже приближается,
либо перебьет их, либо выгонит. Спасение горожан в одном: надо подчиняться
каждому, кто этого потребует; они так и делают. Поэтому в Нераке
одни ходят к обедне, другие слушают проповедь и, в зависимости от того,
какой религии придерживается последний завоеватель, утверждают, что верят
в то или в другое.
Молодой король Наваррский, благополучно вырвавшись на свободу, предпочел
объехать стороной свою столицу По: там его матери, королеве Жанне,
своим высоким рвением удалось разжечь в протестантах нетерпимость. Поэтому
он избрал своей резиденцией и местопребыванием двора провинциальный
Нерак. Город этот находился в графстве Альбре, принадлежавшем искони его
предкам со стороны матери, и лежал примерно посередине страны, которой
ему предстояло теперь управлять. В нее входили его собственное королевство
и провинция Гиеннь с главным городом Бордо. А королевство
по-прежнему составляли области Альбре, Арманьяк, Бигорра и Наварра. Пока
он сидел в Лувре, его дворяне и гугеноты успели отбиться как от старика
Монлюка, вторгшегося к ним по приказу короля Франции, так и от испанских
отрядов, спускавшихся с гор. Страна, которой правил новый губернатор, -
он именовался также королем, - тянулась вдоль Пиренеев и океанского побережья,
до устья Жиронды. Словом, весь юго-запад.
Воздух свободы пьянит, как вино, которое пьешь на ветру и на солнце.
И хлеб свободы сладок, даже если он черствый. Какая радость - свободно
разъезжать по стране после долгого заточения! Лишь изредка возвращаться
домой и всюду быть дома! Ни сторожей, ни соглядатаев, везде только
друзья! Как легко здесь дышится, насколько любая скотница кажется прекраснее
принцессы! Но вы, уважаемые земляки, выглядите неважно. Вам, верно,
круто пришлось, пока нас не было? В этом повинны и Монлюк, и испанцы,
и ваши две веры. Кто в силах все это вынести - ревностное служение
религии и постоянную опасность, угрожающую жизни! Мы тоже, почти все,
можем на этот счет кое-что порассказать. Вы побросали ваши истоптанные
пашни и сожженные дома, их в этой провинции наберется до четырех тысяч.
Сами вы в конце концов превратились в разбойников, и я вас понимаю. Но
всему этому я положу конец, и здесь настанет мир.
Он верил в то, что все могут обновиться, так как сам начинает здесь
все сызнова. Быть добрым и терпимым - разве это уж так трудно? Но маленькие
городки пережили немало горя. Они уперлись и заперлись. Они поднимают
мост, когда мы приближаемся.
- Ну-ка, Тюррен, у тебя голос звонкий! Крикни им туда, наверх, что
губернатор, мол, прощает им все их провинности. И за все, что мы будем
брать, мы заплатим. Не желают? Скажи, пусть не валяют дурака. Ведь если
мы ворвемся к ним силой, грабежа не миновать. Мой Рони уже облизывается,
без грабежа не обойдешься, уж так всегда бывает.
И вот, согласно добрым старым обычаям, его солдаты действительно
слегка грабили, порою насиловали, а кой-кого и вздергивали. Пусть эти
упрямые городишки знают, кто здесь хозяин. После взятия города оставался
комендант с небольшим отрядом солдат, и власть короля распространялась
еще на несколько миль. Принц крови поддерживал ее, неустанно объезжая
свои владения. Порою он мимоходом бросал друзьям - давнему другу
д'Обинье и даже юному Рони: - Тебя я беру в свой тайный совет. - Когда в
один прекрасный день появился и Морней, Генрих пожелал, чтобы тайный совет
короля действительно собрался в Неракском замке: дю Плесси-Морней
был прирожденным государственным деятелем и дипломатом. Но в первое время
совет собирался редко.
Возвращается государь после одной из своих поездок и получает весть о
том, что на большой дороге ограбили каких-то купцов. Он скачет туда...
во весь опор. Когда людям возвращают их добро, они охотно платят налоги
- не то, что крестьянин, этот ни за что не выроет закопанную в землю кубышку
с деньгами, хотя бы разбойники спалили его двор. Но купец по гроб
жизни чувствует себя в долгу у губернатора, который сберег ему жизнь, а
его дочерям - честь. И дочки, коли это по доброй воле, охотно принимают
иного из этих молодых господ - чаще всего самого губернатора. А отец может
знать, а может и не знать. Так начал Генрих свою деятельность на маленьком
куске земли - со временем он должен стать больше - и старался,
чтобы прежде всего здесь был водворен порядок, началась деятельность и
местность была опять в скором времени густо населена.
Очень ясным казалось небо, серебристым - его свет и кроткими - вечера,
когда губернатор и его советники, вернее, воины, покончив с дневными
трудами, ехали навстречу розоватому сиянию и всяким неожиданностям. Но в
этом и состоит счастье: не знать, где ты будешь ужинать и с какой женщиной
сегодня будешь спать. В Лувре за тобой неотступно следят подстерегающие
взгляды и челядь в прихожих шушукается о тебе. Тем охотнее посещал
теперь Генрих бедняков, они частенько даже не знали, кто он: в потертой
куртке из рубчатого бархата король имел не слишком знатный вид, к тому
же он отпустил бороду и носил фетровую шляпу. Денег у него с собой не
бывало, да никто и не спрашивал платы за суп из капусты с гусятиной - он
назывался гарбюр - и за красное вино из бочонка; но потом деньги все же
приходили из его счетной палаты в По. Бедняки были ему по природе ближе
богатых, он не спрашивал себя, почему, да и не смог бы ответить. Не потому
ли, что от них шел здоровый запах, не такой, как от короля Франции
и его любимцев? Когда он сидел среди бедняков, его одежда была, так же
как и у них, пропитана потом. Или потому, что они умели крепко браниться
и награждать каждого метким прозвищем? Ведь и у него вечно вертелись на
языке всякие прозвища вместо настоящих имен - даже для его самых почтенных
слуг! Кроме того, бедняку немного нужно, чтобы прийти в хорошее расположение
духа - и Генриху тоже.
Он понимал, что иным ему и быть нельзя. В стране, где осталось четыре
тысячи пожарищ и население одичало, нельзя разгуливать с видом неприступного
повелителя. Один такой уж завелся здесь, и не, то чтобы он был
особенно суров, жесток или жаден. Нет, но слишком надменно, недопустимо
надменно, говорят, держался этот повелитель с простым людом, потому
простолюдин и убил его. И Генрих понял это как предостережение: не случайно
все видели его в обтрепанных штанах. Главное-то ведь, чтобы под
ними чувствовались крепкие мышцы! Вдобавок он сам пустил о себе слух,
что к двум вещам совершенно, дескать, не способен: это быть серьезным и
читать. В глазах простого человека серьезность - уже почти высокомерие;
а кто читает, тому у нас не место, пусть идет своей дорогой; так важные
господа обычно и делали. А этот нет. Он жил в деревне, и у него был не
только замок, но и мельница, и он молол на ней муку, как всякий мельник.
Так его и называли: "Мельник из Барбасты"; а часто ли он бывает на этой
своей мельнице и что там делает, люди особенно не допытывались. Простой
народ не вдается в такие тонкости; ученым он не доверяет, для него частенько
достаточно одного словечка, и он уже и не ищет никаких подоплек.
Король, настоящий король - существо таинственное, а если он не король,
так тут не помогут самые роскошные одежды; настоящий король - все
равно король, даже когда он не признан и в ничтожестве. Вдруг узнаешь
его, и сердце у тебя замрет. Однажды на охоте Генрих растерял свою свиту;
видит: под деревом сидит крестьянин. - Что ты тут делаешь? - Что делаю?
Короля хочу поглядеть. - Тогда садись позади меня! Мы поедем к нему,
и ты посмотришь как следует. - Крестьянин сел позади Генриха на лошадь
и, когда они поехали, - стал спрашивать, как же ему узнать короля.
- А ты просто смотри, кто останется в шляпе, когда все остальные снимут.
- Затем они догоняют охотников, и все господа обнажают головы. -
Ну, - спрашивает он крестьянина, - который же король? - А тот отвечает
со всем своим крестьянским лукавством: - Сударь! Либо вы, либо я, ведь
только мы двое не сняли шляпы.
В словах крестьянина чувствовались страх и восхищение. И если король
надул крестьянина, то и крестьянин, с должной осторожностью, пошутил с
королем. Отсюда королю надлежит извлечь урок: остав-
шись наедине со своим государем, простой человек ненароком не снимет
шляпы, сядет позади него на коне, но не позволит себе при, этом забыть
ни о благоговении, ни о подобающем страхе. Каждый такой эпизод начинается
с шутки, а кончается нравоучением. Однажды Генрих, будучи в веселом
расположении духа, поехал в город Байону: городские власти пригласили
его на обед. Когда он прибыл, оказалось, что столы накрыты на улице, и
ему пришлось есть среди всего народа, беседовать с ним, отвечать на вопросы;
но как близко ни придвигались к нему люди - настолько, что они
слышали запах его супа и даже его кожаного колета, - он обязан был, смеясь
и беседуя с ними на местном наречии, все же оставаться королем и
тайной. Это удавалось ему без труда, ибо сердцем он был прост, только
разум у него был не простецкий. И когда он с успехом выдерживал такой
искус, то всегда чувствовал себя особенно легко, точно после выигранного
сражения. А пока длится испытание, он забывает об опасности: он ищет
развлечений и отдается им всей душой.
Когда Генрих сам посещал бедняков, он мог жаловаться им на свои беды
и делал это то с гневом, то с юмором, совершенно так же, как они. Они
проклинали его чиновников, запрещавших им охотиться на казенных землях;
тогда он брал их с собой на охоту. Им он открывал, почему имеет зуб на
своего наместника, господина де Вийяра; французский двор навязал ему
этого Вийяра вместо старика Монлюка: Вийяр шпионил за ним, как будто они
все еще находились в замке Лувр. Город Бордо отказался впустить к себе
губернатора-гугенота, и так как тут Генрих был бессилен, то сделал вид,
будто ему все равно. Только за столом у бедняков, когда лица уже, бывало,
раскраснеются, его бешенство прорывалось наружу, и он становился таким
же бунтовщиком, какими здесь были все ревнители истинной веры. Протестантство
служило им оружием, оно стало и его оружием. Он разделял верования
бедняков.
По стране бродили банды гугенотов и грабили не хуже других. Прежде
всего - церкви. Потом на время удалялись, а через три дня, если выкуп
задерживался, очередь доходила и до господского дома близ деревни. Перепуганный
дворянин мчался в Нерак, но губернатора не всегда можно было
найти в замке. "Он-де гуляет в своих садах на берегу Баиза", - говорилось
просителю. А те сады - длиной в четыре тысячи шагов, и шаги у короля
крупные. Взгляните-ка, сударь, не там ли он! Речонки и высокие деревья
одинакового матовозеленого цвета, вершины смыкаются над прямой,
как стрела, тенистой аллеей, которая называется Гаренной. Из парка, открытого
для всех, вы переходите по мосту к цветам и оранжереям. Не спешите
так, сударь, или уж очень приспичило? Вы можете разминуться. Поищите-ка
его лучше, сударь, у каменных фонтанов и во всех беседках. Может
быть, король Наваррский сидит где-нибудь на скамейке и читает Плутарха.
А по ту сторону моста - павильон короля, он охраняется. Вы его узнаете
по красной гонтовой крыше. Он весь красный и ослепительно белый и отражается
в воде. Но только в него не пытайтесь проникнуть, сударь, ни в
коем случае! Если губернатор окажется там, никому не разрешено спрашивать,
чем он занимается и с кем.
Перепуганный дворянин так и уезжал из замка в Нераке, ничего не добившись.
А в душе у него росло Озлобление против губернатора-гугенота.
Но когда, верные своему обещанию, разбойники на третий день возвращались,
- кто нападал на них, до последней минуты не открывая своего присутствия?
Предводителя банды Генрих приказывал повесить, точно он и не
был сторонником истинной веры. Его людей сейчас же брал в свое войско. И
ужинал потом в господском доме; дворянин же с домочадцами пребывал в великой
радости и немедля извещал родных и друзей о своем благополучном
избавлении от беды благодаря помощи губернатора-гугенота. Вот уж поистине
первый принц крови! Может быть, все-таки придется иметь его в виду,
когда уже не останется ни одного наследника престола? Правда, до этого
еще далеко. А пока пусть потрудится защищать наши деревни от собственных
единоверцев. Он прежде всего солдат, мастер по части дисциплины в войсках,
враг всяких разбойничьих банд и вооруженных бродяг. Кто не записался
ни в один отряд, несет наказание, а кто, дав присягу, все-таки сбежит
- обычно забрав жалованье, - тот подлежит смертной казни. Наконец в его
землях появились опять рыночные надзиратели.
"Дело идет на лад", - думает Генрих и старается, чтобы такие письма и
разговоры становились известны как можно шире. Заслужить доверие незнакомых
людей особенно важно: оно способно влиять даже на факты. Многое
было бы достигнуто, если бы, например, удалось внушить людям, что в землях
Генриха господствует некая единая религия. В его армии были перемешаны
сторонники обеих вер, и он позаботился о тем, чтобы это новшество
было замечено и должным образом оценено. При его дворе, в Нераке, католиков
было не меньше, чем протестантов; большая част!" дворян служила у
него бесплатно, ради него самого и их общего дела, и всех он приучал к
доблестному миролюбию, хотя соблюдалось оно не всегда. А сердцу короля
его Роклор и Лаварден были так же дороги, как и его Монгомери и Лузиньян;
он, казалось, совсем забыл о том, что последние два одной с ним
веры, а первые два - нет.
На самом деле он это отлично помнил и все же находил в себе смелость
заявлять вопреки общему мнению и самой действительности: "Кто исполняет
свой долг, тот моей веры, я же исповедую религию тех, кто отважен и
добр". Он это говорил вслух и писал в письмах, хотя такие слова могли
обойтись ему слишком дорого. У него позади были Лувр, долгий плен, ложь,
страх смерти; он вспоминал былую резню - ведь и то делалось во имя веры.
Как раз он мог бы возненавидеть все человеческое. Но он тянулся лишь к
тому, что могло объединить людей, а для этого надо быть храбрым и добрым.
Конечно, Генрих знал, что не так все это просто. Храбры-то мы храбры.
Даже в Лувре большинство из нас были храбрыми. Ну, а как насчет доброты?
Пока еще почти все остерегаются обнаружить хотя бы намек на доброту:
для этого люди должны быть не только храбрыми, но и мужественными.
Однако он привлекал их к себе, сам не понимая чем: дело в том, что он
приправлял свою доброту известной долей хитрости. Кротость и терпимость
в глазах людей уже не презренны, если люди чувствуют, что их перехитрили.
Установить прочный мир в королевстве опять не удалось. Неудавшийся
мир был связан с именем монсиньора, брата французского короля. Теперь он
уже назывался герцотом не Алансонским, но Анжуйским и получал ренту в
сто тысяч экю. Даже немецким войскам монсиньора король уплатил жалованье,
хотя они сражались против него. Монсиньор мог бы вполне успокоиться
насчет собственной особы, но не успел, ибо прожил он слишком недолго.
Он отправился во Фландрию, чтобы стать королем Нидерландов и, шагая
с престола на престол, протянуть руку к руке Елизаветы Английской,
которой к тому времени уже стукнуло сорок пять; над длинноногой королевой
и ее "маленьким итальянцем" - так она называла Двуносого, - над этой
презабавной парочкой очень смеялись по вечерам в Нераке, когда губернатор
за стаканом вина обсуждал со своим "тайным советом" свежие новости.
В остальном же мир, затеянный монсиньором, не удался. Когда король зажег
фейерверк, парижане даже не пошли смотреть. Лига наглеца Гиза не переставала
сеять смуту, и в редком доме люди, сев за трапезу, не выспрашивали
друг друга, кто какой веры. Поэтому король Франции созвал в своем
замке в Блуа Генеральные штаты. Представители протестантов туда уже не
поехали: они знали слишком хорошо, как там умеют обманывать. Но король
Наваррский заставил своего дипломата, господина дю Плесси-Морнея, написать
послание в защиту мира и, кроме того, написал сам.
А у остальных - у протестантов и у католиков - была одна забота: как
бы побольше напакостить друг другу. Католики, на стороне которых был перевес,
требовали применения силы, протестанты - осуществления обещанной
им безопасности. Но слабейшему следует не настаивать на своих правах, а
призывать к терпимости и кротости: под защитой этих двух добродетелей он
легко сможет укрепить и свою власть. А добродетель, соединенная с
властью, способна завербовать себе больше сторонников, чем та и другая
порознь. Генрих и его посол стремились к одной цели и шли к ней одним
путем. И вот Морней подсовывает свое послание в Генеральные штаты некоему
благонамеренному католику, будто тот его сам сочинил, хотя было оно
созданием праведного хитроумного Морнея. Генрих же писал: что касается
лично его, то он молит господа открыть ему, какая религия истинная. Тогда
он будет ей служить, а ложную изгонит из своего королевства и, может
быть, из всех стран света. К счастью, господь бог ничего не сообщил ему
на этот счет, и ему не грозила опасность расстаться со своими укрепленными
городами.
Впрочем, он постарался сделать все возможное, чтобы снова не вспыхнула
междоусобная война; так, он поспешил навстречу посланцам, которых к
нему отправил король Франции. Им было поручено снова обратить его в католическую
веру, и это - в стенах его верного города Ажена. Одним из
посланцев оказался тот самый Вийяр, который не впустил его в Бордо, другим
- архиепископ из его собственного дома, третий имел наибольший вес,
ибо это был государственный казначей Франции. Генрих принял их всех
вместе и каждого. Никогда нельзя знать заранее, что может высказать тот
или другой без свидетелей, особенно когда вопрос идет о деньгах. На совместном
заседании архиепископ стал сетовать по поводу страданий народа,
и Генрих даже заплакал, но при этом подумал, что страдания народа - его
страдания, но не страдания архиепископа. Потому-то французское королевство
именно ему и предназначено. А об этом он, конечно, мог узнать
только от господа бога. Вот он и приказал своим отрядам именно в этот
день штурмовать один из непокорившихся городов. Вийяр увел оттуда солдат,
которые понадобились ему, чтобы предстать перед губернатором в сопровождении
подобающей охраны. "Это моя маленькая победа!" - втайне ликовал
Генрих, не переставая плакать. Но кто отличит слезы радости от слез
печали? "Это моя маленькая победа!"
Однако маркиз де Вийяр тут же отомстил, долго ждать не пришлось. Генрих
играет в "длинный мяч" во дворе своего замка, который огорожен четырехугольником
высоких зданий. Окна украшены резьбою, стройные колонны
тянутся вдоль фасадов, широкая и величественная лестница ведет к реке и
в сады; все это создано его предками еще два века назад, и великолепие
замка охраняют толстые башни, стоящие на всех четырех углах. Но ведь и
стража на башнях может забыться с девушками, а тем временем враг крадется
- от куста к кусту, из тени одного здания в тень другого. Посреди
двора Генрих бросает кожаный мяч. Если бы он сидел сейчас за обедом, то
в стене столовой, в тесной потайной нише, примостился бы наблюдатель и
следил бы, нет ли в окрестностях замка чего-нибудь подозрительного: никогда
не следует забывать об осторожности. А вот сейчас - увы! - поздно;
слышны жалобные крики, враг проник через вход четвертого фасада, он уже
схватил кого-то за горло. Игроки в мяч безоружны. В то время как друзья
Генриха спасаются через парадное крыльцо, Генрих исчезает в доме, и
сколько враг потом ни ищет, его и след простыл.
ШАТО ДЕ ЛА-ГРАНЖ
Подземелье уходило все дальше, тянулось под городом, потом под пашнями.
Этот подземный ход, в который Генрих спустился ощупью, сохранился с
давних времен, и из всех живых был известен только ему. Он отыскал огниво
и фонарь; при его слабом свете все же удавалось обходить ямы и завалы.
На этот раз путь показался ему короче обычного, ибо он думал о том,
как разочарован будет враг. Все же дышать здесь, внизу, было трудно; зато
в конце этого подземелья он встретит нежные женские руки. А подумать
только, в чьи руки он чуть было не попал сейчас! Он задул бледный огонек,
приподнял творило, закрывавшее вход. - Осторожнее! - крикнул женский
голос. - Осторожнее, тут мои голуби! - Ибо остановившая его особа
женского пола только что свернула голову нескольким голубям и положила
их как раз в том месте, где вылез из-под земли этот человек, вспотевший
и с головы до ног перепачканный. Дневной свет ослепил его, и он не узнал,
кто перед ним: а это была Флеретта, которую он любил, когда ему было
восемнадцать, а ей семнадцать лет.
Она не испугалась, увидев, что он вылезает из-под земли, но и не узнала
его: во-первых, вид у него был далеко не королевский, кроме того,
все пережитое изменило его черты, да и бороду он отпустил. Горячие
...Закладка в соц.сетях
