Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...и здесь свои шпионы, они, наверно,
уже побежали к ней и теперь расписывают, какой страшной угрозой для
нее становится лотарингец. А Генриху, который был близок с ним, становилось
ясно, что он просто головорез и грубый великан, Голиаф, да к тому
же рогат. Надо сделаться его другом, тогда поймешь, чего он на самом деле
стоит, и даже почувствуешь к нему симпатию. Я ненавижу его? 'Конечно.
Но что же такое ненависть?
Проповедник кончил, и алебардщики стали выгонять простой народ из
церкви; остались только те, кто пользовался влиянием и уважением: отцы
города, самые богатые горожане, наиболее популярные священники, а также
господин архиепископ. Он головой ручался, что устами Буше глаголят сами
разгневанные небеса. Распутство двора уже перешло всякие границы, - и
архиепископ живо описал публичное и бесстыдное представление, которое
король устроил в Лувре; в качестве исполнителей выступали его наложники,
а женщин-христианок заставляли смотреть на этот срам. Рассказ его вызвал
возмущенный ропот. Под шумок кто-то рядом с Генрихом, стоявшим далеко
позади, сказал: - А архиепископ спит с собственной сестрицей!
Генрих невольно засмеялся, его рассмешил не только факт, сообщенный
соседом, а вообще вся эта комедия.
Вскоре, однако, дело приняло серьезный оборот, ибо один из влиятельнейших
граждан, представитель счетной палаты, открыл собравшимся
состояние финансов в королевстве. Оно оказалось безнадежным; но так как
никто, собственно, ничего другого и не ожидал, то каждый считал себя тем
более вправе возмущаться. Именно скопом возмущаемся мы особенно горячо и
лишь по поводу фактов, о которых знают все. Услышав свежие новости, люди
раскачиваются крайне медленно, но тем быстрее действует оглашение того,
что давно известно и о чем просто не решались говорить. В сто тысяч талеров
обходятся казне ежегодно королевские охотничьи своры, обезьяны и
попугаи. И это еще пустяк в сравнении с чудовищными суммами, которые
поглощает орава его любовников. Одному из них даже вверили управление
финансами. Оратор заявил об этом во всеуслышание и добавил: - В наши
времена все можно делать, нельзя только называть вещи своими именами. -
Но так как он сейчас отважился на это, то собравшиеся возомнили о себе
невесть что, как будто тем самым уже положено начало какому-то повороту
и в центре событий стоят именно они.
Председатель счетной палаты перечислил еще немало промотанных миллионов,
жаловался на высокие налоги, на их несправедливую раскладку, на
продажность всех, кто их собирает, - особенно отличается в этом отношении
любимец короля господин д'О, скажем просто О. Однако оратор забыл
назвать многих других, хотя и те брали на откуп налоги и выжимали из народа
все соки. Но среди них были, по слухам, и члены дома Гизов, а упоминание
их имен оказалось бы совсем некстати, принимая в соображение то,
что должно было сейчас произойти. Когда он кончил, служители приволокли
вместительные мешки, из которых потекло золото испанской чеканки, и текло
оно, не иссякая. А казначей, следуя приказаниям герцога Гиза, распределял
деньги среди старшин, священников, влиятельных граждан, чиновников
и военных. За это каждый проставлял свое имя на листе с именем лотарингца
и при этом еще выкрикивал: "Свобода!"
Так была заложена основа Лиги. И тем самым, как только бы, ли опорожнены
мешки с испанскими пистолями, создан и союз с целью отдать в руки
одной партии всю власть в стране. Партия получила ее, притом в такой мере,
что в течение многих лет сплошных ужасов и неудач королевство стояло
на краю гибели, король был совсем загнан в угол, и все человеческое отброшено
назад на много поколений. Именно здесь этому было положено начало,
и в то время как счастливцы поспешно распихивали по карманам иноземные
деньги, даже не взглянув на чеканку, с улицы неслись крики: - Да
здравствует Гиз! Свобода!
Это провозглашал своему вождю многая лета обманутый народ. И вождь
имел все основания ожидать, что его примут всерьез, так же как и его
сторонников из рядов черни. Да и точно ли обманутый? Народ ведь никогда
не бывает обманут до такой степени, как потом уверяют... Испанское золото
видели только сторонники Гиза, а народ видит лишь белокурую бороду, и
он пленяется ею. Но в душе он отлично Знает, что до спасения религии ему
нет дела и что никакого сказочного пробуждения к новой жизни нет и не
будет. Черни просто хочется грабить, прогнать других с работы, обогатиться;
хочется пошуметь, покуражиться и хочется убивать. Так оно и бывает,
когда кучка сброда, в которой есть и простолюдины и почтенные горожане,
создает какую-нибудь Лигу для подавления свободы совести. Тем
громче орут "Свобода!" и обманутые на улице и обманщики в домах; это показывает,
что раз их обманывают, они тоже хотят обмануть.
Среди обманщиков, которые остались в церкви, только что набили себе
карманы золотом и вдруг возжаждали свободы, были и "умеренные", считавшие
своевременным присоединиться к Лиге. В том числе даже новообращенные
гугеноты; и оправдывали они себя тем, что тут присутствует Генрих. Гиз
прихватил его сюда, чтобы освободить многих других от угрызений совести.
Генрих сам отлично это понял, а кроме того, ему поспешили объяснить. И
как раньше, под громкий ропот негодования по поводу распущенности двора
кое-кто осмеливался шепнуть, что сам-де архиепископ не лучше, так же было
и теперь. Хотя вопли о свободе и заглушали голос честных людей, все
же те говорили достаточно громко: - А знаешь, кум, монетыто были испанские.
Испанские!
Генрих еще не успел разобраться в своих чувствах: события развертывались
слишком быстро. Прежде всего Гиз показал себя с новой стороны: никто
бы не подумал, что он умеет обхаживать людей и совращать их; никто бы
не поверил, что этот Голиаф способен действовать так быстро и ловко. Вот
что значит собственная выгода! Да люди и сами облегчили ему задачу, ибо
им было лестно состоять в одном сообществе с таким знатным вельможей.
Гиз распределил обязанности: военным поручил принудительно завербовывать
солдат для войска его партии, духовным лицам - подстрекать простонародье
к бунту, гражданам, - сопротивляться властям и отказываться от уплаты
каких-либо налогов и пошлин. Он награждал их званиями и правом занимать
соответствующую должность, в случае если уйдет тот, кто ее занимает теперь.
Другими словами - если будет убит. Это понимал каждый.
И что бы кто впредь ни совершил, он уже не будет нести ответственность
за свои деяния, ибо все здесь же поклялись слепо повиноваться новому
вождю. Покончив с этим, Гиз распустил участников торжественного
собрания. - Наварра, - сказал он перед уходом, - ты теперь сам убедился,
как мы сильны.
- На мое счастье, - отозвался Генрих. - Да здравствует король Парижа!
- закричал он вместе с толпою, которая все время ждала на улице. Перед
тем как уйти, он подтолкнул друга-лотарингца в бок и, в совершенстве
подражая одному из отцов города, изобразил, как смачно тот шептал: - Испанские
монеты, кум! Испанские! - Потом скрылся.
Генрих шагал все быстрее, его стражи едва поспевали за ним. Он прошел
Австрийскую улицу, прошел мост, потом ворота и вступил во двор Лувра,
однако ничего вокруг себя не видел. Он не заметил, по каким местам лежал
его путь и кто смотрел ему вслед, и узнал свою комнату лишь после того,
как уже долго бегал по ней из угла в угол. Тут он понял, что ненавидит.
"Вот, вот она, ненависть! Испанские монеты! Через горы, на мулах, неудержимо
ползут мешки, набитые пистолями. Их опорожняют в городе Париже,
и золото течет, течет без конца, карманы наполняются золотом, а сердца -
ненавистью, кулаки - силой, пасти - бесстыдной ложью. Что ж, начинайте,
лютуйте, как дикие звери, забудьте о кротости и благоразумии! Ведите
войну в угоду одной религии и против всего остального! Я всю жизнь
только это и видел. Не сведущ я был до сих пор лишь относительно причин
и подоплек всех ваших злодейств! Испанские монеты, их везли сюда через
Пиренеи, через мои родные горы, я могу мысленно начертить их путь! Тут
вот водопадом спадает ручей, там вон Коаррац, и стоит мой дом. Они хотят
отнять его у меня. Филипп Испанский всегда хотел отнять у меня мой склон
Пиренеев; я же требую еще и его склон. Требую, потому что это мои горы и
моя страна, и пусть его солдаты не смеют вторгаться туда, и пусть не
смеют провозить по ней его мешки".
На сегодня довольно. Двадцатитрехлетний юноша редко задумывается о
большем, и его ненависть пока ограничена картинами его родины. Он ненавидит
мирового владыку из любви к своему маленькому Беарну, а теперь еще
и потому, что страдает Франция. Она страдает, как и он, и виновник все
тот же. "Что там Гиз и Екатерина! Они наперебой стараются угодить покорителю
мира. Вот кто истинный враг, вот кого я ненавижу! Это он держит
меня в плену, это он оплачивает войну между партиями здесь, в моей стране,
которой я все-таки со временем буду править!"
И когда Генрих потом действительно стал править Францией, его понимание
свершающихся событий и его ненависть страшно и грозно возросли. Он
желал уже не только освободить Францию и стать величайшим государем Европы
- он хотел им навеки дать мир. А австрийский дом должен пасть. Под
конец он решил раз и навсегда выгнать этот ненавистный ему дом из всех
остальных стран света и держать его за скалистыми стенами Пиренеев. Таковы
будут некогда его планы под старость, и они принесут ему облегчение.
Юношу в его узилище жжет ненависть к дону Филиппу, он вынимает из
сундука портрет, на нем ничего не говорящее лицо, белокурые кудряшки.
Лоб высок и узок; юноша всаживает в него нож, затем отшвыривает и ломает
руки. Что же такое ненависть? Мы можем безгранично ненавидеть лишь то,
чего не видим. Генрих никогда не увидит Филиппа Испанского.
СЦЕНА С ТРЕМЯ ГЕНРИХАМИ
Он сказал своей доброй приятельнице, мадам Екатерине, что у лотарингца
какие-то странные мысли. Генрих уже успел остыть и придал своим новостям
не больше веса, чем в его положении было благоразумно. Заговор
лотарингца и почтенных граждан он изобразил в комическом духе. Связей
белокурого героя с чернью он коснулся лишь слегка; пусть королева-мать
увидит в этом либо нечто недостойное ее внимания, либо, если пожелает,
предостережение. Но она предпочла его словами пренебречь. Тогда он все
же подошел к ней вплотную и неожиданно проговорил: - Мадам, вы погибли.
Она рассмеялась с материнским добродушием: - Не беспокойся! Гиз в конечном
счете действует мне на пользу: ведь Филипп мне друг.
В это она почему-то верила и оттого не понимала, что король Филипп
ищет себе во Франции наместника - к тому времени, когда государство будет
расшатано с помощью испанского золота, а он станет в нем единственным
властителем. А рядом с ней стоял человек, который начинал это понимать.
Но мадам Екатерина, хитро прищурившись, ответила ему:
- Иди-ка ты лучше к какой-нибудь красивой даме, королек. Вы с Гизом
должны как можно больше развлекаться у меня на глазах, тогда я вас не
боюсь.
Король Франции сидел, закутавшись в свой меховой плащ, и писал; он
был охвачен тихим унынием, именно такого настроения и ждал Генрих, чтобы
многое ему открыть. Самое плохое д'Анжу знал: один из его любимцев нынче
пал на поединке - Можион, прелестный мальчик, и заколол его офицер Гиза.
Это уже переходит всякие границы: Гиз не только мутит народ на улицах,
он сеет страх даже в замке короля. - Кузен Наварра, мы недооцениваем
его.
- Допускаю, - сказал Генрих. - Голиафы, и вообще такие герои, как он,
умеют быть не только грубыми. Нельзя забывать, что они и коварны.
- Я, - заявил король, - хочу ответить на это коварство достойно, хотя
и не без мудрого расчета: в списки Лиги я внесу и свою королевскую подпись.
Что он тут же и сделал с большой торжественностью и в присутствии
многих свидетелей из всех сословии. Пусть народ и почтенные горожане
убедятся воочию, что незачем напоминать с помощью каких-либо сообществ о
его обещании защищать религию. Он ставит свою подпись в самом начале,
над подписью лотарингца, в знак того, что будет всеми способами бороться
против распространения гугенотской ереси. А между тем, сам этому не верит,
да и никто не верит слабому королю. Своею подписью он только подтвердил,
что по всей стране бродячие монахи подстрекают против него народ,
что в каждой деревне листы со списками сторонников Лиги покрываются
именами и крестиками, и у каждого парня при этом стоит перед глазами
храбрец Гиз, и у каждой девушки - красавец Гиз, что герой их грез -
только он, а вовсе не какой-то унылый Валуа, который то грустит, то распутничает
и возится со своей свитой из мальчишек.
Генрих, третий король Франции, носящий это имя, забывал свой сан,
когда наряжался восточным султаном или кающимся грешником. Но как французский
государь, он любил повздыхать над своим истинным положением и
брал себе тогда в наперсники своего зятя Наварру, ставшего впоследствии
четвертым королем, носившим имя Генрих. Однажды утром король приказал
позвать его; близилось рождество, лежал снег, и в замке Лувр стояла необычайная
тишина, словно он остался наедине с самим собой. - Генрих, скажи,
что ты обо мне думаешь! - просительно обратился к нему король.
- Что вы мой государь и король, сир.
- Ну, над этим думать особенно нечего. Нет, когда ты начинаешь размышлять?
- На вашем месте я бы не стал допытываться. Вы действовали
один-единственный раз, и вашим делом была Варфоломеевская ночь. Нынче
Гиз намного сильнее, чем был тогда адмирал. Но вы король, и не случайно,
конечно, вы дали ему стать еще сильнее.
- Речь не об этом, - угрюмо пробормотал король. - Я жду, что надо
мной будет совершено насилие.
- 'Предупредите его.
- Ты ведь слышишь: я жду его с нетерпением, - прошептал король и весь
затрепетал. Он даже рот прикрыл рукой. - Мне сообщили, что Гиз хочет меня
похитить. Что же будет? Я его пленник. Он хозяин моего королевства и
входит ко мне с арапником...
- Он на голову выше меня, - сказал Генрих Наваррский. - А что будет
дальше? Такой верзила имеет передо мной лишь то преимущество, что может
снимать колбасы с потолка - вот и все. - А про себя добавил: "Король хотел,
чтобы я убил и его брата, Перевертыша. Не потому ли, что тот одного
роста со мной? Разве во всем этом разберешься?!"
За дверью послышалось шарканье многих ног и звон оружия; дверь распахнулась,
и один из адъютантов Гиза доложил о нем. Но не так, что
Гиз-де просит короля принять его господина, - нет, распоряжался герцог.
К тому же он заставил короля Франции ждать, и тот воспользовался этими
минутами, чтобы спрятать своего кузена Наварру.
- Послушай, что он осмелится предложить королю. А если он нападет на
меня...
- Может случиться, что он проколет шпагой и портьеру. Лучше уж я покажусь
до этого и тоже скажу словечко.
И вот появился третий Генрих, из дома Гизов. Громкая команда, оказание
почестей, торжественное появление. Король Генрих сидел у письменного
стола, кутаясь в меховой плащ, Генрих Наваррский выглядывал из-за
портьеры.
Герцог шляпы не снял и не обнаружил никакого желания преклонить колено.
Он сказал: - Погода для охоты подходящая. Я увожу вас, сир.
Король громко кашлянул, это служило сигналом для кузена и означало:
"Вот видишь! Похищение!" Гизу же он ответил:
- Конечно, друг мой, но видно, что у вас нет парламента и вам не нужно
выпускать для него указы, если он не желает вносить в свои протоколы
угодные вам изъявления вашей благосклонности.
В голосе герцога зазвучали резкие ноты, когда он ответил: - И ваш
парламент совершенно прав, так как ваши указы обогащают только придворных,
а народ идет к гибели.
- То же самое говорили, когда еще был жив мой брат Карл. А народ, в
сущности, только и делает, что идет к гибели. - Король сказал это неспроста,
а герцог повел себя именно так, как от него и ожидали. Он разразился
обличительной речью, точно настоящий трибун. И вперемежку с ошеломляющими
цифрами наговорил пропасть громких слов. Когда сказать уже
было нечего, король с потемневшим лицом пробормотал из своих мехов, едва
шевеля толстыми губами:
- Видишь, Гиз, потому-то я принял тебя наедине, без свидетелей: я
опасался, что ты иначе не сможешь так свободно все это выложить.
- А кого мне бояться? - спросил герцог, выпятив грудь и расставив ноги.
Предложенное ему кресло он отпихнул. - Кто из нас обоих действительно
вождь Лиги? - спросил он.
- Ты, - убежденно заявил король. Герцог ощутил в этом ответе что-то,
что вызвало в нем презрение. И он небрежно бросил: - Хоть вы и король,
но не дворянин, а потому королем не останетесь. Я... - Он запнулся, потом
крикнул еще раз: - Я... - но вовремя спохватился и не договорил тех
слов, что уже вертелись на языке: "сам стану королем".
Король же вместо того, чтобы дать ему отпор, только подзадоривал наглеца.
Кузен, скрытый портьерой, уже едва в силах был терпеть такое дерзкое
обращение с лицом королевской крови. Отпрыском той же крови, хоть и
в двадцать седьмой степени родства, был он сам. Он шевелил складками
портьеры, чтобы привлечь внимание Гиза. Но Гиз был слишком занят тем,
как бы посильнее унизить короля. - Вы король только для ваших любовников,
- грубо заявил он. - Да и их поубавится, когда убавятся деньги. А в
конце концов вы забьетесь в какой-нибудь паршивый угол вашего королевства
и будете там сидеть без всяких любовников, без денег и даже...
без крови.
Тут короля потряс ужас. Он натянул на голову свой меховой плащ, и кузен
за портьерой понял, что сейчас Генрих третий сползет под стол.
Но он умоляюще пролепетал: - Продолжай!
Это было уже слишком даже для такого бесчувственного истукана, как
Гиз. Он вдруг умолк, повернулся и подошел к креслу, которое перед тем
отпихнул. - Продолжай! - пробурчал он себе под нос и пожал плечами. Свидетелю
за портьерой все, было слышно, так как и кресло и герцог находились
совсем рядом. У Генриха даже слезы выступили на глазах: какой-то
бессовестный нахал с избытком крови в жилах и шайкой черни за спиной,
без всяких заслуг и без всяких прав смеет держаться перед королем этаким
героем и грозить ему, что, мол, последняя кровь выступит у него из пор,
как у его брата! Что только творится в этом мире! Генрих Наваррский отбросил
складки портьеры и вышел, держа в руке обнаженную шпагу: - Я мог
бы ее всадить тебе в спину, и стоило бы!
- Ого! - воскликнул Гиз. - Да тут ловушка! Иначе к чему это требование
продолжать, если Валуа все равно ничего приятного для себя не ожидал
услышать. А я-то явился, - говорил этот здоровенный мужчина, незаметно
отступая к двери, - я явился сюда как верный слуга короля, чтобы начистоту
выложить всю правду и спасти его и королевство. Свой меч я не взял
с собой и кинжал не выну - это ниже моего достоинства.
Вероятно, он забыл его взять, ибо держал руки так, словно вот-вот
хлопнет в ладоши. И в тот же миг в комнату ворвались бы толпой его вооруженные
люди. Генрих Наваррский помешал этому.
- Генрих Гиз! - заявил он. - Мы играем! Убийство Цезаря, помнишь, как
все это было? Мы с тобой изображали заговорщиков.
- Брось шутки, - сказал Гиз. На самом деле он был рад такому выходу
из положения. Он без всякой игры достаточно говорил и делал такого, за
что его можно было обвинить в заговоре. Лицо короля молниеносно изменилось
- оно стало страшным; он вскочил, выпрямился и стал подобен карающему
властителю. - Это же Цезарь! - воскликнул Генрих с увлечением. -
Бей его! - Гиз уже хотел ринуться вперед, но упал, так как его сообщник
дал ему подножку. Генрих Наваррский тут же сел Гизу на шею, придавил к
полу и спросил, как того требовала роль: - Сир! Что мне сделать с оскорбителем
вашего величества?
- Отруби ему голову! - потребовал Цезарь в ярости. Может быть, он был
действительно взбешен или мысленно перенесся в Collegium Navarra, на
сумрачный монастырский двор, где три мальчика, три Генриха, когда-то играли
в ту же игру.
- Готово! - заявил кузен Генрих, дал своей жертве подняться и сунул
шпагу в ножны, не забыв стереть с нее воображаемую кровь.
Наступила пауза; во время этого молчания чувство неловкости все нарастало,
и три Генриха постепенно возвращались от монастырского двора и
детских игр к действительности, когда они стали взрослыми и вражда между
ними сделалась непреложным фактом: теперь мы уже выступаем не в трагедии,
а в жизни. Однако какая-то неуверенность осталась. Может быть, в
конце концов мы и сейчас участвуем в условной трагедии? Что же такое
жизнь, если в ней повторяются положения, которые мы уже бог знает как
давно создали в своей фантазии? Возникает ощущение чего-то нереального,
однако стараешься его как можно скорее преодолеть. Генрих Валуа перевел
дух и сел. Генрих Гиз исправил свою оплошность и преклонил колено. И
только на лице Генриха Наваррского остался какой-то след сожаления или
недоверия; остальные это заметили, они обменялись многозначительным
взглядом и незаметно ухмыльнулись. И это тоже было, как некогда в монастырской
школе.
Новым оказалось то, что когда они, под вечер, играли в мяч, Генрих
Наваррский нарочно поддался своему дружку Генриху Гизу и позволил ему
обыграть себя; а в тот же час молодой дворянин по имени Рони (позднее он
носил имя Сюлли), принадлежавший к свите короля Наваррского - отец отдал
его Генриху в качестве пажа, - в тот же час этот шестнадцатилетний
мальчик, уцелевший в Варфоломеевскую ночь только потому, что ректор школы
его спрятал, вызвал на поединок одного из дворян герцога Гиза и убил
его. Тем временем герцог выиграл партию в мяч.
Когда король снова встретился со своим кузеном, он сказал:
- Тебя я должен бояться больше, чем могущественного Гиза. Ты будешь
наследовать мне. Ты принц крови, а кроме того, уж очень ловок. Но если
бы только ловкость! Мое недоверие подсказывает мне, что здесь кое-что
пострашнее.
ПРИКЛЮЧЕНИЕ ОДНОГО ГОРОЖАНИНА
Королю, не доверявшему своим друзьям, пришлось выслушать от матери ее
мнение насчет того, что сейчас является самым главным: необходимо прекратить
всякие слухи о растленных нравах, поощряемых его величеством. Однажды,
ранним утром, в лавочке некоего парижского бельевщика по имени
Эртебиз зазвонил звонок. Супруги услышали его из своей спальни, хотя она
выходила окнами во двор. Сначала они не решались встать с постели и
крепко вцепились друг в друга, чтобы один все-таки не вздумал подвергнуть
себя опасности. Но так как звонили все более нетерпеливо, оставалось
только пойти и посмотреть. Муж наспех оделся, жена схватила молитвенник.
- Держи так, чтобы они сразу его увидели, Эртебиз, и отрицай все насчет
Лиги, никогда я, дескать, ничего подобного не говорил. Скажи, ты был
выпивши и, мол, только вчера исповедовался.
Она прокралась следом и, спрятавшись за прилавком, следила оттуда,
как он неторопливо снимает засовы и цепочки. Колокольчик дребезжал и заливался,
ню голоса все же проникали сквозь стену из толстых дубовых досок.
Бельевщик стал громко молиться. Вдруг дверь распахнулась, и появился
его собственный шурин Аршамбо, служивший в охране королевского замка
Лувр. Он стукнул в пол своей аркебузой и строго возгласил:
- Господин Эртебиз, следуйте за мной! - Но тут увидел, что из-за прилавка
высовывается сестра, и сейчас же добавил вполголоса: - Не знаю,
зачем ты там понадобился, зять, но нас тут четверо. Пойдем.
Появились и трое остальных. Однако Эртебиз, вместо того чтобы читать
молитвы, накинулся на солдат. Он грозил им Лигой, где он, мол, состоит
на службе и на жалованье. А там служить - совсем другое дело, чем в охране
короля, который только с мальчишками и возится. Уже с церковной кафедры
проповедуют против такого безобразия.
- Ладно, ладно, приятель Эртебиз, - отвечали солдаты, - но ты уж,
сделай милость, пойдем; может, нам и не придется тебя вешать.
Тут вмешалась жена: - А сколько людей верили вам да пошли, а потом
так и не вернулись? Ты останешься здесь, брат, вместо него, и несдобровать
тебе, если с моим стариком приключится беда!
Так аркебузир Аршамбо остался в лавке в качестве заложника, а бельевщика
Эртебиза трое вооруженных людей отвели в замок Лувр. Ворота, мост и
арка были хорошо известны бельевщику - сколько раз ходил он этой дорогой
в колодец Лувра в финансовое ведомство, которое неусыпно наблюдало за
его доходами! Но дальше все было ему незнакомо, и ничего не стоило его
напугать или ошеломить: каждый, кто был здесь за своего, задирал перед
ним нос, а почему, неизвестно - Уже самое начало его пути оказалось более
приметным, чем всегда. Обычно ему самое большее, что пригрозят префектом,
если он не послушается обычного "Проходи, проходи! "... И тогда
он ссылается на то, что принадлежит к почтенным горожанам, а шурин ручался
за него. Но сегодня он всюду слышит свое имя: - Эртебиз! - сначала
у ворот, от стражи, затем около присутственных мест, потом возле кухонь.
Двери всюду открывались, и, глядя ему вслед, люди шептали друг другу: -
Эртебиз, - и при этом многозначительно кривили рожи. Он долго не мог
вспомнить, что ему напоминают эти гримасы, пока внутренний голое испуганно
не подсказал: "Эртебиз, у тебя самого бывает такое лицо, когда ты
снимаешь шапку перед гробом с покойником".
У подножия парадной лестницы стража передала его швейцарцам, один пошел
впереди, другой позади. Своды, под которыми двигалось это шествие,
были окутаны сумраком, так как еще не совсем рассвело, и эта сторона
замка выходила на запад. Сначала они спустились по ступенькам, потом
поднялись и завернули за угол; бельевщику казалось, что они идут без
конца, у него дрожали колени. - Куда вы меня веде
...Закладка в соц.сетях
