Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...шком благородно!
Этого человека я не знаю. Этот никогда не вылезал из моей утробы.
Хорошо, что здесь ждут еще кое-кого!
А тем временем Генрих Наваррский шел дорогой страхов - по сводчатым
коридорам, словно ощетинившимся от множества вооруженных людей. Мороз
подирал по коже при виде всего этого обнаженного железа - аркебузы, алебарды,
бердыши. Он понял, что здесь хозяйничает смерть, понял не хуже,
чем сам Карл, но при этом вся его горячая кровь осталась при нем, и у
него были ноги, чтобы бежать отсюда. Генрих действительно запнулся и
чуть не повернул обратно. Однако пересилил себя, вошел к королю и опустился
на колени. От двери и до кровати он полз на коленях. И тут услышал,
как прошелестел голос Карла: - Брат мой, теперь вы теряете меня, но
вас самого давно уже не было бы на свете, если бы не я. Один боролся я
против всех, кто замышлял убить вас, и вы за это не оставьте в будущем
мою жену и ребенка. В будущем... - повторил он, и, как ни тихо говорил
Карл, это слово прозвучало громче остальных. "Он знает, что я должен
стать королем Франции! - подумал Генрих. - Умирающий провидит грядущее".
Так-то обстоят дела; вот почему мадам Екатерина в чрезвычайном смущении.
Правда, гороскопы и испарения металлов опровергают слова ее умирающего
сына. А все-таки подобные слова чреваты последствиями; итак, будем
начеку! Карл силится еще что-то завещать Генриху. Вероятно, он хочет
предостеречь его, это видно. - Не доверяй моему... - с трудом начинает
он, но тут королева прерывает его: - Молчи! - И так как Карл окончательно
изнемог и упал обратно на подушки, Генрих так и не узнал, кого
именно ему следует больше бояться - д'Анжу, который его ненавидит, или
д'Алансона, своего ненадежного единомышленника. И он решает остерегаться
обоих.
Мадам Екатерина, убедившись, что Карл уже ничего больше не скажет,
ушла. Генрих, коленопреклоненный, дождался начала агонии.
В конце концов мамка осталась одна со своим питомцем. Склонившись над
ним, она ловила его тяжелые вздохи, не из сострадания к тому, кто уже не
чувствовал страданий, а просто она не хотела пропустить последнего вздоха.
И она чувствует, что перед этим угасающим духом сейчас таинственно
брезжат только самые ранние, давно забытые, никому, кроме них двух, неведомые
минуты. Они пришли им на память одновременно, и, бок о бок с отходящим
от этого мира, она вернулась к тем далеким дням. Его губы вздрагивали
лишь от судорожного дыхания; и все-таки она расслышала слово
"лес", все-таки уловила слова "ночь" и "устал". Ребенок заблудился в лесу
Фонтенбло, и теперь ему страшно в темноте. Это случилось в незапамятные
времена его детства и теперь, перед самым концом, еще раз. И она тихонько
запела - вместо него. Повторяясь, нижутся друг за другом все те
же слова, и мамка выводит вполголоса:
Стало, дитятко, темно,
Стало холодно давно.
Мрак ночной в лесу залег.
Дитятко, твой путь далек... - тянет мамка, убаюкивая его и себя.
Дитятко, где дом родной? - вдруг она замечает: что-то свершилось.
Ты устал - а где постель?..
Ей-богу, это и был последний - его последний вздох. И она тут же выпрямляется
и, закрывая ему глаза, с чувством доканчивает:
Мамка в гроб тебя кладет
На покой, как в колыбель.
Moralite
Le malheir pent, apporter une chance inesperee d'apprendre la vie.
LJn prince si bien ne ne semblait pas destine a etre comble par
l'adversite. Intrepide, dedaignant les avertissements, il est tombe dans
la misere comme^dans un traquenard. Impossible de s'en tirer: alors il
va profiler de sa nouvelle situation. Desormais la vie lui offre
d'autres aspects que les seuls aspects accessibles aux heureux de ce
monde. Les lecons qu'elle lui octroie sont severes, mais combien plus
emouvantes aussi que tout ce qui l'occupait du temps de sa joyeuse
ignorance. II apprend a craindre et a dissimuler. Cela peut toujous
servir, comme, d'autre part, on ne perd jamais rien a essuyer des
humiliations, et a ressentir la haine, et a voir l'amour se mourir a
force d'etre maltraite. Avec du talent, on approfondit tout cela jusqu'a
en faire des connaissances morales bien acquises. Un peu plus, ce sera
le chemin du doute; et d'avoir pratique la condition des opprimes un
jeune seigneur qui, autrefois, ne doutait de rien, se trouvera change en
un homme averti, sceptique, indulgent autant par bonte que par mepris et
qui saura se juger tout en agissant. Ayant beaucoup remue sans rime rti
raison il n'agira plus, a l'avenir, qu'a bon escient et en se mefiant
des impulsions trop promptes. Si alors on peut dire de lui que, par son
intelligence, il est au dessus de ses passions ce sera grace a cette
ancienne captivite ou il les avait penetrees. C'est vrai qu'il fallait
etre merveilleusement equilibre pour ne pas dechoir pendant cette longue
epreuve. Seule une nature temperee et moyenne pouvait impunement
s'adonner aux moeurs relachees de cette cour. Seule aussi elle pouvait
se risquer au fond d'une pensee tourmentee tout en restant apte a
reprendre cette serenite d'ame dans laquelle s'accomplissent les grandes
actions genereuses, et meme les simples realisations commandees par le
bon sens.
Поучение
Несчастье может даровать неожиданные пути к познанию жизни. Казалось
бы, столь высокородному принцу не суждено было в удел такое обилие
бедствий. Бесстрашный, равнодушный ко всем предостережениям, он попал в
беду, как попадаются в капкан. И ему не вырваться; тогда он решает извлечь
пользу из своего нового положения. Отныне жизнь показывается ему с
иных сторон, нежели те немногие, которые зримы для счастливцев мира сего.
Суровы уроки, которые она ему преподает, но насколько же глубже они
проникают в душу, чем все, что занимало его в дни безмятежного неведения!
Он учится настороженности и скрытности. Это всегда может пригодиться,
а с другой стороны, ведь ничего не теряешь, отирая плевки унижений,
выращивая в себе ненависть и видя, как умирает любовь, когда ею помыкают.
При некоторой одаренности все это можно охватить мыслью так, что
превратится оно в стойкий опыт души. Немного погодя эти бедствия приведут
его на путь сомнения во всем; но, побывав в шкуре угнетенных, молодой
государь, прежде ничего не ведавший, сделается человеком мудрым,
трезвым и снисходительным - столько же от доброты, сколько от презрения;
вместе с тем, действуя, он окажется способным судить самого себя.
До того он слишком много суетился без смысла и толку, а теперь начнет
совершать поступки лишь по зрелом размышлении, остерегаясь чересчур непосредственных
порывов, И если тогда можно будет о нем сказать, что ум
его выше страстей, то этим он будет обязан своему былому плену, когда он
проник в их истинную природу. Правда, потребовалась необычайная выдержка,
чтобы не пасть во время столь долгого испытания. Лишь натура уравновешенная
и наделенная чувством, меры Может безнаказанно подражать распутным
нравам этого двора. И лишь такая натура способна, отважно погрузиться
в пучину мучительных дум и все же сохранить в себе силы и вернуться
к душевной ясности, при свете которой совершаются и великие деяния,
полные благородного великодушия, и повседневные поступки, внушенные
всего лишь здравый смыслом..
VI. НЕМОЩЬ МЫСЛИ
НЕЖДАННЫЙ СОЮЗ
Что это случилось с Марго? Она вдруг заявила о своей готовности помочь
бегству и того и другого - короля Наваррского и своего брата
д'Алансона. Пусть один из них, переодевшись в женское платье, сядет рядом
с ней в карету, когда она будет выезжать из Лувра. Она имела право
взять с собой провожатую, и той разрешалось быть в маске. Но так как
беглецов было двое и ни один не хотел уступить другому, то план этот не
осуществился, как и многие другие. Впрочем, Генрих никогда в него и не
верил. Ведь уж сколько таких планов сорвалось. Он нашел, что Марго прелестна
в своем великодушии, и только потому не отказался сразу же. Видя,
как велико несчастье Генриха, она пожалела о том, что некогда сама выдала
его матери. Он был тронут, хотя и угадывал крывшиеся за всем этим
личные побуждения: желание отомстить мадам Екатерине за смерть своего Ла
Моля.
Даже во время торжественного погребения Карла Девятого, через сорок
дней после его смерти, Генрих только и думал о том, как бы удрать. Была
сделана еще одна попытка, - предполагалось, что Генрих уедет из Лувра на
лодке и переправится на тот берег. Неудача вызвала в нем бешеную ярость,
он стал выкрикивать самые нелепые угрозы, но на этом дело и кончилось.
Отныне к нему могли подъезжать с самыми соблазнительными выдумками -
Генрих относился к ним совершенно спокойно. Ни следа прежней опрометчивости.
Правда, когда такие предприятия обсуждаются слишком долго, все в
них становится сомнительным, не только исполнимость самого плана, но и
его желательность. Это верно как для планов побега, так и для всех случаев
жизни. Наварра советовался много и со всеми. Ночью у него были для
этого женщины, днем мужчины. И каждый из них мог думать, что Генрих его
развлекает, или дурачит, или почтительно выслушивает. Одни видели в нем
придворного весельчака, другие искали возвышенные чувства, но он всех
водил за нос. Даже когда изредка дарил кого-нибудь своей откровенностью,
то старался, чтобы это было потом разглашено и послужило его успеху. И
пользовался любым случаем, чтобы лишний раз выразить свое восхищение перед
мадам Екатериной. Послушать его, так Варфоломеевская ночь - шедевр
мудрой политики. Вопрос только в том, что было гениальнее со стороны королевы:
убить Жанну и Колиньи иди даровать Генриху жизнь.
- Со временем, когда я стану умнее, - говорил
Генрих, - я, вероятно, пойму и это. Правда, я и до сих пор не знаю,
какими судьбами я еще жив, но моя мать и адмирал были принесены в, жертву
ради достижения тщательно продуманной цели. Только дурак мог бы затаить
в сердце месть. А я просто молод и любознателен.
Старуха узнала об этом, и если даже она поверила ему хотя бы наполовину,
то сама эта ненадежность Генриха пленяла ее. Его же влекло к Медичи
как раз то, что он находился в ее власти. Оба испытывали друг к другу
любопытство и держались настороже, как бывает только при опасности.
Иногда она пускалась в необъяснимые откровенности. Так, однажды вечером
призналась, что он далеко не единственный ее пленник.
Не свободен даже король, ее любимчик. Она держит его в, своей, власти
с помощью волшебных зелий, пояснила Медичи и подмигнула.
Король Генрих - третий французский государь, носивший это имя, - приехал
из Польши переодетым. Когда он был в Германии, они могли бы захватить
его.
Однако там этого не сделали. Здесь же, в его собственном замке, Лувре,
французский король оказался в плену у своей матери и ее итальянцев,
которым удалось пролезть в канцлеры и маршалы. Только иноземцы, откровенно
призналась она своему другу Наварре тридцатого января, под завывание
ночного ветра и дребезжание оконных стекол, любой нацией должны править
только иноземцы. Пришлый авантюрист никогда не побоится пролить
кровь чужого, народа. А если пришлого не найдется, так пусть этот народ
пропадает пропадом. Таков закон, он непреложен, благополучие развивает в
нациях легкомыслие. Особенно французы - эти любители всяких памфлетов.
Лучше, если люди дрожат, чем зубоскалят.
- Вот уж правда-то, мадам! - воскликнул Генрих с воодушевлением. - Но
как бы вы стали награждать поместьями всех ваших соотечественников, которые
перебрались во Францию, если бы не существовало верного средства:
когда нужно, вы приказываете удавить одного или нескольких сидящих в
тюрьме французских поместных дворян.
Мадам Екатерина прищурила один глаз, как бы подтверждая справедливость
его слов.
- Среди удавленных вами, поместья которых вы отобрали, был даже секретарь
вашего сына, короля.
- Попробуй только сказать ему об этом! Ни у кого еще не хватило смелости.
Так говорила старая королева, ибо в минуты особого доверия называла
своего королька на "ты". Она наградила его шлепком и продолжала совсем
другим тоном - лукаво и вместе с тем таинственно.
- Королек, - начала она. - Ты вот мне подходишь. Я давно за тобой
наблюдаю и убедилась, что небольшое предательство тебя не испугает. Люди
слишком в плену у предрассудков... А что такое в конце концов предательство?
Умение идти в ногу с событиями! Ты так и делаешь, потому-то
твои протестанты тебя и презирают - по всей стране и в стенах Лувра, хотя
тут их осталась какая-то горсточка.
Генрих испугался: "Что подумают обо мне господин адмирал и моя дорогая
матушка? Вот я сижу и слушаю эту старуху, а надо бы взять и удавить
ее. Но все еще впереди. Я медленно подготовляю свою месть, она будет тем
основательнее".
Однако на его лице не отразилось ничего, кроме готовности служить ей
и простодушного сочувствия.
- Вы правы, мадам, я совсем испортил отношения с моими прежними
друзьями. Поэтому, мадам, я тем более хотел бы снискать ваше расположение.
- Особенно, если тебе, малыш, позволят в награду немножко порезвиться.
Ты вот теперь играешь в мяч с Гизом и умно делаешь, хотя он и
наступил на лицо мертвому Колиньи. Ты должен также сопровождать его каждый
раз, когда он будет выходить из Лувра.
- Он часто выходит. Чаще всего выезжает верхом.
- Выходи и выезжай вместе с ним, - чтобы я знала всегда, где он был.
Ты сделаешь это для меня?
- И мне тогда тоже можно будет выезжать из Лувра? Каждый день? За ворота?
Через мост? Все, что вы прикажете, мадам, будет исполнено!
- Не воображай, будто я боюсь этого Гиза, - презрительно добавила королева.
А ее новый союзник убежденно подхватил: - Кто еще, кроме лотарингца,
способен так хвастать своими телесами? Отпустил себе белокурую
бороду, а народу это нравится!
- Он дурак, - так же убежденно продолжала Медичи. - Он подстрекает
католиков. И ему невдомек, на чью мельницу он воду льет! На мою же! Ведь
мне скоро опять понадобится резня: протестанты не дают нам покоя даже
после Варфоломеевской ночи. Что ж, получат еще одну. Пусть Гиз подзуживает
католиков, а я разрешаю тебе поднять гугенотов. Рассказывай тем,
кто в Париже, что их вооруженные силы бьют нас по всей стране. К сожалению,
в этом есть доля правды. А провинции ты дай знать, что здесь скоро
вспыхнет мятеж; и пусть он вспыхнет! Согласен? Ты сделаешь все, как надо,
королек?
- И мне можно будет переезжать через мост? И ездить на охоту? На охоту?
- повторил он и рассмеялся: так велика была чисто ребячья радость
пленника.
Мадам Екатерина, глядя на него, улыбнулась с высокомерной снисходительностью.
Даже самая многоопытная старуха не всегда учует в искренней
радости ту долю хитрости, которая в ней все же скрыта. Любой пленник,
когда он прикидывается еще более приниженным, чем требуется, поступает
правильно; тот, кто ожидает своего часа, должен вести себя как можно
скромнее и неувереннее.
Когда Генрих вышел от своей достойной приятельницы, он тут же за
дверью натолкнулся на д'Обинье и дю Барта. Оба они давно не показывались
вместе. Это было бы слишком неосторожно. Тут они не выдержали: ведь их
государь так бесконечно долго беседовал с ненавистной убийцей. Генрих
стал для них загадкой. Хотя они любили его по-прежнему, но совсем не
знали, насколько ему можно доверять.
Генрих сказал недовольным тоном: - А я не ожидал встретить вас перед
этой дверью.
- Да, сир, мы охотнее встретились бы с вами в другом месте.
- Но это нам запрещено, - добавил один из них.
- Д'Арманьяк не пускает нас к вам, - пояснил другой. Охрипшими голосами,
перебивая друг друга, они начали жаловаться: - Вы все забыли, водитесь
только с новыми друзьями. Но это же недавние враги. Неужели вы
действительно все позабыли? И кому вы всем обязаны, и даже за кого должны
отомстить?
Слезы брызнули у него из глаз, когда они напомнили о мести. Но он отвернулся:
пусть не видят этих слез. - Новый двор, - сказал он, - любит
веселиться, а вы все еще продолжаете грустить. При Карле Девятом и я был
бунтовщиком, да что толку? Месть! Что вы понимаете в мести? Если отдаться
ей, она делается все глубже, глубже, и наконец почва уходит
из-под ног.
Все это говорилось в присутствии охранявших Лувр швейцарцев, которые
бесстрастно смотрели перед собой, будто не понимали ни слова.
Оба старых товарища заворчали: - Но если вы ничего не предпримете,
сир, тогда будут действовать другие - небезызвестные участники Варфоломеевской
ночи. Они не унимаются ни при этом развеселом дворе, ни в церквах.
Вы бы послушали, что они там проповедуют.
- Они требуют, чтобы вы обратились в католичество, иначе прикончат
еще и вас. Ну что ж, обратитесь! Я это уже сделал.
Тут они от ужаса словно онемели. Он же продолжал: - А если вы все-таки
не хотите сдаваться, так ударьте первые. Вы сильны. В Париже еще найдется
несколько сотен ревнителей истинной веры. Может быть, у них нет
оружия, но с ними бог...
Он двинулся дальше, а они) в своей великой растерянности даже не сделали
попытки следовать за ним. - Он издевается над нами, - прошептал
один другому. Даже швейцарцы не должны были этого слышать. Но перед собой
они старались найти ему оправдание: - Может быть, он хотел предостеречь
нас, чтобы мы не затевали никакого мятежа? Через неправду дал нам
понять правду? Это на него похоже. А перед тем он заплакал, но не хотел,
чтобы мы заметили. Впрочем, у, него глаза на мокром месте. Плачет, когда
ему напоминают, что надо мстить, а все-таки вышел из этой двери. Из той
самой комнаты, где отравили его мать!
И оба согласились на том, что они перестали понимать своего государя
и что они глубоко несчастны.
ВТОРОЕ ПОРУЧЕНИЕ
Генрих отправился к королю, который носил то же имя, что и он, и был
третьим Генрихом на французском престоле. 'Когда-то они часто играли
вдвоем, Генрих с Генрихом. Мальчишками в Сен-Жермене, наряженные кардиналами,
они въехали однажды на ослах в ту залу, где мадам Екатерина принимала
настоящего кардинала. Нечто подобное они повторили теперь, уже,
взрослыми, - король Франции и его пленник-кузен, чья мать и многие
друзья лишились здесь жизни. Зато на другой же день король Франции отправился
в монастырь, чтобы поскорее замолить свои грехи. В течение определенного
срока он замаливал свои богохульства, и еще одного срока -
свои плотские заблуждения, и еще одного - свою слабость как государя.
Его безволием злоупотребляли да еще глумились над ним: интриганы, жулики,
наложники и одна-единственная женщина - его мать. А он продолжал все
раздаривать, прошучивать, проматывать. Иногда на миг в нем вспыхивало
сознание того, что происходит. Ведь он ограблен, обесчещен, и тогда он
замыкался в безмолвии.
А они принимали это безмолвие за угрозу и стушевывались, едва король
умолкал. Но его немота являлась следствием трагического ощущения своей
несостоятельности. И каждый раз его душу начинала угнетать мысль о том,
что вырождающийся королевский дом) не способен что-либо свершить или
предотвратить ни в своей стране, ни за ее пределами. - Терпимости бы нам
побольше, - заявил он как раз сегодня своему зятю и кузену. Эти слова у
него вырвало отчаяние. - Мир был бы нам весьма кстати. Разве я ненавижу
гугенотов? Да я в девять лет сам был гугенотом и бросил в огонь молитвенник
моей сестры Маргариты. Я отлично помню, как мать, меня била и как
мне доставляло удовольствие дразнить ее. До сих пор мне стыдно перед ней
за это чувство. Хотя она давно обо всем забыла. И куда я иду? Мне следовало
бы желать мира между религиями. А когда я стал королем, то поклялся,
что не допущу в моем государстве никакой религии, кроме католической.
Что же мне делать? Я не изгоняю еретиков, как " должен бы, а молюсь
об их обращении. Я способен только молиться.
- Нет, вы способны на большее, - убежденно заговорил Генрих Наваррский,
выступавший теперь в роли скромного слушателя того Генриха,
который стал ныне королем. - У вас превосходный слог. Усердно сочиняйте
послания и указы. Ваше усердие, сир, послужит для всех нас наилучшим
примером.
Этот король в дни уныния - а такой день был и сегодня, тридцатого января,
- старательно писал, как будто мог возместить все, что им упущено,
собственноручно изливая на бумагу потоки чернил. Однако к ним постоянно
примешивалась кровь, а его добрая воля была бессильна. - Мой секретарь
Лемени что-то очень давно болеет, - заметил он. - Проведаю его.
- Не надо, сир! Он умер, открою вам по секрету. Он от нас хотели утаить
печальную весть, чтобы не огорчать, вы как раз были, в монастыре.
Говорят, он заболел чумой.
Ломини был именно тот удавленный в тюрьме поместный дворянин, земли
которого перешли к итальянцу; король не в первый раз дивился исчезновению
своего секретаря. Колючие глаза короля на небритом лице, явно напоминавшем
обезьянье, метнули быстрый и неуверенный взгляд на кузена, желая
подстеречь, какое у него появится выражение; впрочем), король тут же
опустил их на бумагу. - И ради этой-то, восхитительной жизни я не мог
дождаться, когда умрет мой брат Карл, - пробормотал он.
- А разве не стоило? - спросил изумленно простачок-кузен.
Король закутался в свой меховой плащ и продолжал писать. А кузен Наварра
тем временем ходил по комнате, принимался что-то бормотать себе
под нос, на минуту умолкал и опять что-то бубнил.
- Новый двор сильно отличается от прежнего. Это скорее чувствуешь,
чем видишь. При Карле Девятом мы все были какие-то сумасшедшие. Правда,
и сейчас беспутничают с женщинами, но еще больше, с мальчиками. Многие
научились этому только теперь, чтобы не отставать! Я - нет, и очень жалею:
ибо таким образом некоторая сторона человеческой природы остается
для меня скрытой.
- И слава богу, - вставил король, продолжая писать. - Мальчишки еще
жаднее, чем бабы. Кроме того, они убивают друг друга. Мой самый любимый
юноша заколот.
- При Карле этого не случалось, - заметил Генрих, - хотя вершиной его
царствования была Варфоломеевская ночь. А что трупный запах держится при
новом дворе устойчивее, чем при старом, с этим я готов согласиться. Но
если не думать о запахе, то как дружно мы, живем теперь! Никто и не мечтает
о побегах, мятежах или вторжении немцев. Я уж ученый, я и пальцем
не шевельну ради всего этого!
Он помолчал и, слыша только скрип пера, начал с другого края. - Мы с
Гизом теперь друзья, кто бы мог думать! Если ваше величество меня отпустит,
я сяду "а коня и поеду охотиться. Королева-мать мне разрешила.
Правда, за каждым моим шагом будут неусыпно наблюдать те, кто охотнее
стали бы моими убийцам", чем телохранителями.
Перо продолжает скрипеть. - Ну, так я пошел, - заявляет Наварра. -
Льет дождь, и мне не хочется выезжать, чувствуя, что за спиной у меня
убийцы. Лучше пойду к себе в комнату и поиграю с шутом. Он еще печальнее,
чем король.
Но когда пленник дошел до двери, его снова окликнули. - Кузен Наварра,
- сказал король, - я долго тебя ненавидел. Но теперь ты в несчастье,
как и я. И причины нашего несчастья - одни и те же события... наши матери...
- проговорил он как бы с трудом. Генрих испугался: никогда он не
смотрел на вещи с этой точки зрения. Как, его мать виновата в постигших
его бедах? Поставить чистую Жанну рядом с мадам Екатериной! Генриха охватило
отвращение, и он позабыл, что должен владеть своим лицом. Однако
его унылый собеседник ничего не заметил, у короля у самого было тяжело
на душе. - Какую еще гнусность она задумала? - спросил он и прямо почернел
от овладевших им подозрений.
- Никакой, сир. Королева в отличном расположении духа. Отчего бы и
вам не быть в таком же?
- Оттого, что у меня есть еще брат, - раздался неожиданный ответ.
Генрих не сразу нашелся, что ответить. Смерть старшего брата не принесла
счастья. А теперь король все-таки хочет смерти младшего. Король Франции
- прямо какой-то восточный владыка в своем серале, весь остальной мир
для него заслонен смертельной опасностью, грозящей ему во дворце от каждого
из окружающих. Генрих уж чуял, что воспоследует. Правда, король
презирает свою мать за ее мерзости, но тревожит его беспокойный брат
д'Алансон. И неизвестно, кого ему придется под конец презирать сильнее:
мадам Екатерину или самого себя. Ясно, что он переживает внутреннюю
борьбу. Но борется он тщетно; продолжая втайне подстерегать собеседника
даже в минуту такой откровенности, стоившей ему стольких мук, он проговорил:
- Кузен Наварра! Освободи меня от моего брата д'Алансона!
- Я глубоко тронут, сир, вашим доверием, - заявил Генрих почтительно
и поклонился. Таким образом, он не ответил ни да, ни нет. Может быть,
король принял его слова за согласие.
- В таком случае, - многозначительно продолжал король, - я смогу тебе
верить. - В его голосе все еще слышались подстерегающие нотки, хотя
д'Анжу и делал вид, что все это шутка.
- А тогда, - подхватил Генрих с той же многозначительностью, - мне
можно будет выезжать верхом без моих убийц?
- Больше того. Кто меня освободит от брата, тот станет наместником
всего королевства.
"А уж это ты соврал! - подумал Генрих. - Ну, Валуа, милый мой, теперь
ты у меня запоешь!" И он подпрыгнул с чисто ребяческой радостью. - Да я
и мечтать об этом не смел! - ликующе воскликнул он. - Наместником всего
королевства!
- Сейчас мы это и отпразднуем, - решил король.
НОВЫЙ ДВОР
Забегали дворецкие, и замок Лувр, который, казалось, погружен был в
дремоту, пока король предавался печали, вдруг ожил и помолодел от радостной
суеты многих юношей. К вечеру королевские покои были превращены
в персидские шатры. За легкими узорчатыми тканями горели восковые свечи;
их мягкий, мерцающий свет образовывал как бы призрачны
...Поділитися у соцмережах
