Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...и парящей руки Марго. А
за ним и другие стали протискиваться между несущими канделябры пажами и
тоже прикасались к парящей руке. Марго же, в роли благодетельницы этой
толпы, глядя поверх нее, улыбалась не более тщеславно, чем ей подобало,
и даже скорее растроганно. Ножки у нее были маленькие, несли они ее,
по-видимому, легко, и никто не пытался определить тяжесть ее бедер, хотя
многие могли бы при этом опереться на свой личный опыт. Не успели присутствующие
опомниться, как ее широкое платье уже покачивалось где-то
далеко. Юбка была прямоугольная, - узкая в талии и широкая в боках. Нежные
краски на ней переливались и трепетали, рука, как будто светясь, парила
высоко над ними - такой Марго должна была войти в ожидавшую ее темноту.
Но она и не помышляла об этом, она повернула обратно, и все шествие
было вынуждено тоже повернуть: скрипачи, трубачи, статс-дамы, фрейлины
и прочие участники процессии, даже обезьяна.
Марго чуть не обогнала свой балдахин - гак спешила она вперед, разыскивая
кого-то. Она его не нашла, но среди поцелуев, сыпавшихся на ее парящую
руку, один так обжег ее, что она даже приостановилась. И вся блестящая
процессия, следовавшая за ней, тоже запнулась: люди наступали друг
другу на ноги, наступили и обезьяне, та вскрикнула.
А Марго стояла и ждала. Человек с обжигающими губами не поднял головы,
хотя она скользнула рукой по его лицу и отважилась шепнуть какой-то
тихий призыв. Но ведь ей же официально отведена была роль благодетельницы,
дарящей счастье, и она не могла дольше задерживаться ради одного человека,
которому в жизни, может быть, не слишком повезло. Дальше, Марго!
Впереди тебя и позади - только шпионки твоей матери.
Уже дойдя до королевской прихожей, перед тем, как исчезнуть окончательно,
она еще раз торопливо оглянулась. Но ее бывшего возлюбленного на
прежнем месте уже не оказалось, да и вообще нигде не было видно. Огорченная
Марго свернула за угол, хотя продолжала приветливо улыбаться.
Как только она исчезла, участники шествия, которые держались только
ею и ради нее вели себя пристойно, сразу же распоясались. Фрейлины легкого
поведения еще на ходу выбирали себе на ночь кавалеров и спешили их
поскорее увести. Ревнивые придворные под общий хохот вытаскивали своих
жен из толпы. Уже не торжественная процессия дворян, а какой-то разнузданный
сброд валил через большую залу. Музыканты, играя, подпрыгивали, а
свеченосцы поспешно тушили свечи, опасаясь, что у них выбьют из рук канделябры.
Никто потом не мог вспомнить, каким образом началось бесчинство
и кто подал к нему сигнал, выкрикнув знаменательные слова.
Во-первых, неизвестно, к какому лицу они были обращены. - Кого ты выберешь
себе на эту ночь? - Правда, имя также было названо: "Большая Берта".
Видимо, имелась в виду карлица, сидевшая в клетке. Большая Берта
принадлежала мадам Екатерине; в ней было восемнадцать дюймов, и на многолюдных
сборищах ее носили в этой клетке, как попугая. Слуга, тащивший
надетую на шест клетку с карлицей, вел и обезьяну. Когда начинала кричать
обезьяна, кричала и карлица, и голос у нее был еще более звериный.
У карлицы была огромная голова с чрезмерно выпуклым лбом и глаза навыкате,
а из беззубого рта текла струйкой слюна. Одета карлица была наподобие
знатной дамы, в жидких волосах мерцал жемчуг. - Большая Берта! 'Кого
ты выберешь себе на эту ночь?
Уродливое создание отвратительно взвизгнуло; особенно перепугалась
обезьяна и дернула сворку, там что слуга, державший ее, чуть не упал. Во
всяком случае, дверца клетки распахнулась, путь перед карлицей был свободен.
Пока все это еще могло казаться цепью случайностей. И лишь позднее
вспомнили, как все совпало: обезьяна, неловкий слуга, открывшаяся
клетка на шесте, но прежде всего - крик ужаса, который издала идиотка,
когда услышала свое прозвище. Ясно, что ее научил всему этому арапник
старой королевы, и карлица под влиянием неистового страха выполнила то,
что ей было приказано. Она сразу же натолкнулась на короля Наваррского -
вернее, и эта случайность при ближайшем рассмотрении оказалась подстроенной.
Но в ту минуту все решили, что Большая Берта сама выбрала Наварру,
раз она на него бросилась. Карлица сверху спрыгнула ему на шею, продолжая
кричать, совала руки и ноги в отверстия его одежды, и отцепить ее
было невозможно. Едва ему удавалось вытащить ее ногу из разреза своего
рукава, как рука ее тем глубже ныряла ему за воротник. Силясь оторвать
ее, он вертелся на месте; смотрите, они танцуют! - Она выбрала его на
ночь, вот он и радуется, - говорили окружающие. Давно так не смеялись
при французском дворе!
Когда Генрих понял, что все пропало, он, конечно, бросился бежать. А
позади придворные надрывали животики, взвизгивали, блеяли, сипели и, наконец,
обессилев от смеха, валились на пол. Он же мчался по лестницам и
переходам, а на шее у него сидела карлица. Он" уже не пытался ее сбросить.
Она все равно успела обмочить и себя и его и, чтобы показать свою
привязанность, лизала ему щеку. Генриху казалось, что он бежит в каком-то
кощунственном сне. Никто не попался ему навстречу, и даже полотняные
фонари не были зажжены сегодня. Только по временам луна проливала
свой свет на это странное приключение.
Наконец Генрих остановился перед дверью, и было слышно, как тяжело он
дышит; верный д'Арманьяк тут же отворил.
- На что вы похожи, сир! И как от вас воняет!
- Это, моя маленькая приятельница, д'Арманьяк. Их у меня немного. - И
так как она уже не лизала ему щеку, он запечатлел на ее щеке поцелуй. -
А насчет вони, д'Арманьяк, - так из всех сегодняшних душистых и удушливых
запахов это еще самый честный и чистый.
И тут у него сделалось еще невиданное, новое лицо - жестокое и грозное.
Даже его старый боевой товарищ д'Арманьяк испугался. Он подошел к
своему господину на цыпочках, чтобы снять карлицу. Но она сама от усталости
уже соскользнула на пол. Затем он вместе с нею исчез. Генрих один
вошел в комнату и заперся на задвижку.
ГОЛОС
И вот он лежит в постели, вокруг которой уже не стоят на страже сорок
дворян; и мысли стремительно проносятся у него в голове. Они туманны,
они едва связаны между собой, как бывает в сновидении, да это почти что
и не мысли. Это вереница незавершенных картин и фраз; они спотыкаются,
как те люди в Лувре, когда кончилось зрелище и Марго уже свернула за
угол. "Они поймали меня! Пойдем тут же к обедне. Воронье. Все дело в
том, чтобы не лежать на дне колодца. Как легко, сир, это могло случиться
и с вами. Привет от адмирала. Он наступил убиенному на лицо. Что же до
нас, то я опасаюсь самого худшего. Господин де Гойон, вы живы! Но его же
нет в живых, - соображает Генрих в полусне, он видит мертвых, и они тоже
смотрят на него, но тут же снова отступают перед живыми. - Однако сам-то
я жив! Елизавета хотела отнять у нас Кале. Впрочем, нет, адмирал! Tue!
Tue! Мы нынче ночью либо перестарались, либо... Продолжай притворяться!
В этом месте у стен есть эхо. Вот бы еще помер наш бешеный брат Карл. Я
ненавижу д'Анжу. И тебе хочется, Наварра, ведь ты так обессилел. Неужели
тебе хочется? Давай бежим, ведь хочется?"
Последнее он проговорил уже не в беспамятстве сна, он повторил эти
слова несколько отчетливее, чем полагается спящему. Как только Генрих
стал отдавать себе в том отчет, он открыл глаза и сжал губы. Однако
опять услышал: - Тебе хочется? Давай бежим!
Перед стоявшим в углу изображением девы Марии теплился фитилек лампады.
В неверном мерцании статуя, казалось, шевелилась. Может быть, это
она и говорила? Несчастный, который не в состоянии ни постичь, ни измерить,
всю глубину своего несчастья, - он только слышит голос, который
что-то продолжает говорить внутри него, спящего: ведь ради его защиты
могло бы обрести голос даже изваяние девы Марии! Однако на этот счет он
ошибся. Из-под его кровати высунулась голова - да это голова карлицы;
вероятно, она незаметно пробралась в комнату. Он наклонился, чтобы рукой
снова засунуть голову под кровать. Голова сказала: - Проснитесь, сир! -
И Генрих почувствовал, что в это мгновение он действительно избавился от
преследовавшего его кошмара.
Он узнал голос, а теперь увидел и лицо Агриппы. - Где ты пропадал
весь вечер? - спросил Генрих.
- Все время был подле вас и вместе с тем оставался для всех незримым.
- Тебе из-за меня пришлось прятаться, бедный Агриппа.
- Мы сами сделали наше положение как нельзя более тяжелым.
Генрих знал это древнее изречение и повторил его словами латинского
поэта. Услышав их, Агриппа д'Обинье вдохновился и начал длинную фразу,
однако произнес ее слишком громко для столь позднего часа и столь опасного
места: - У вас вовсе нет охоты, сир, ожидать в бессилии, пока
ярость ваших врагов...
- Ш... ш... ш... - остановил его Генрих. - У некоторых стен здесь
есть скрытое эхо; и неизвестно, у каких именно. Лучше мы скажем все это
друг другу завтра, в саду, под открытым небом.
- Будет слишком поздно, - прошептала голова, которая теперь оперлась
подбородком на край кровати. - К утру нас уже не должно быть в замке.
Сейчас или никогда. То, чего мы не сделаем тут же, нам позднее уже не
удастся. Сегодня замок Лувр еще охвачен смятением после ужасов прошедшей
ночи. А к завтрашнему вечеру люди придут в себя и прежде всего вспомнят
о нас.
Оба помолчали, как бы по безмолвному соглашению. Генриху надо было
обдумать все сказанное другом. Агриппа же отлично понимал одно: "Если
Генрих не скажет "да" добровольно, прежде чем я открою свои карты, этого
"да" он уже не скажет вовсе, время будет упущено". Поэтому голова, видневшаяся
над краем кровати, покачивалась и дрожала. И наконец проговорила:
- В беде лучше сразу рискнуть всем!
На этот раз Генрих не узнал стиха, во всяком случае он не подхватил
его. Вместо этого он пробормотал:
- Они мне повесили карлицу на шею. Они катались от хохота, когда я с
карлицей на загривке мчался по опустевшим коридорам Лувра.
- Этого я не видел, - прошептала голова. - К тому времени я уже успел
забраться под кровать. Однако я понимаю, что история с карлицей вам понравилась.
Вы желали бы побольше таких историй. Потому-то у вас и нет желания
бежать.
- Не забудь эхо! - предостерегающе напомнил Генрих.
И тут мудрая голова заговорила - разве не другим, совсем другим голосом
заговорила она? Удивительно знакомый голос, только сначала Генрих не
совсем уяснял себе, кому он принадлежат. "Это же мой собственный голос!
". Он понял это вдруг совершенно отчетливо. Самого себя, - впервые за
всю свою жизнь, - самого себя слышал Генрих говорящим вне собственного
тела.
- У меня нет ни малейшего желания ждать в полном бессилии, пока они
заколют и меня. Поэтому я решил до конца покориться им, настолько, чтобы
все мои протестанты презирали меня и чтобы я уже ни для кого не представлял
опасности. Я произнесу отречение. Я пойду к обедне, напишу папе
униженное письмо...
- Не делай этого! - ответил Генрих, как бы умоляя самого себя.
- Письмо, полное унизительной покорности, и читать его будет весь
мир, - отозвался его собственный голос. Агриппе, этому прирожденному актеру,
пришлось, видно, немало поупражняться, чтобы научиться подражать
Генриху с таким мастерством.
- Нет! - неосторожно воскликнул Генрих, испугавшись этих слов так,
как будто они были сказаны его собственными устами. Однако через немного
дней ему предстояло действительно произнести их, больше того: осуществить
на деле.
- Эхо! - предостерегающе бросила ему голова и тут же продолжала обманным,
весьма тревожащим Генриха голосом: - Или лучше сразу рискнуть в
беде головой? - Она сказала эти слова по-латыни.
- Но ведь это всего лишь советы стихотворцев! - неодобрительно возразил
голос самому себе. - Братец Франциск, чего ты хочешь? 'Мне бы только
остаться в живых.
- Это ты тоже слышал? - спросил настоящий Генрих. - Такому перевертышу
я не могу отдаться в руки.
- А вот он отдался мне в руки, - заявил голосдвойник. - И он не
единственный, кто хочет бежать вместе со мной и поднять в стране восстание.
Он повсюду кричит о том, что даже не знал о Варфоломеевской ночи.
Другие молчат, но боятся они ничуть не меньше. Почему это я должен перечислять
для эхо всех тех, кто мне предлагал дружбу и поддержку? Только
двух я назову, ибо их носители не заслуживают ни малейшей пощады.
- Это... - Генрих торопил, задыхаясь, свой собственный голос.
- Это... - продолжал голос, - господа де Нансей и де Коссен. Они боятся,
как бы королева-мать не приказала их убить: ведь тех, кто служил
орудием, частенько устраняют. Оба негодяя будут за меня, это только вопрос
денег.
- Spem pretio non emo [16]. "He плачу за надежду наличными", - отозвался
настоящий Генрих. Однако у подставного уже был готов ответ из
классиков: - "Пусть истинна простой, бесхитростною будет". - Затем пояснил:
- Самый понятный язык для подобных господ - это звон и блеск золотых
монет. Я не сидел сложа руки и приготовил кошелек с золотом. Не успеет
забрезжить день, как кошелек будет вручен кому следует на мосту у
ворот. И тогда они широко распахнутся и выпустят меня. Эти двое сами
пойдут со мной, и немало других примкнут к нам. Я стану сильным, и никто
не остановит меня.
Настоящий Генрих все же сказал себе: "Я не плачу за надежду наличными".
Но понимал он также и другое: слишком многое было уже начато и подготовлено,
слишком многие в это посвящены. Потому-то он и сказал "да, я
хочу" и сделал все, чтобы ответ его не прозвучал нерешительно или слишком
поздно.
НЕНАВИСТЬ СБЛИЖАЕТ
Ночная затея кончилась плачевно, и ее единственным результатом было
то, что Генрих и Агриппа некоторое время дулись друг на друга. Они прокрались
в Луврский колодец, когда рассвет еще не наступил; там они стали
ждать вместе с другими закутанными фигурами, предпочитавшими остаться
неузнанными, ибо каждый не доверял соседу. В караулке под воротами дремотно
теплился красноватый свет, и несколько раз в городе начинал звонить
колокол - низкий, гулкий его звук еще стоял у всех в ушах после недавней
резни. Но, может быть, именно сейчас этот звон и спас немногих
собравшихся во дворе гугенотов, которые не открывали себя и не шли под
ворота. Поэтому, как только начало светать, капитану де Нансею пришлось
пройти во двор самому. С ним был его приятель де Коссен, и они прежде
всего предоставили д'Обинье сунуть им кошелек с деньгами. Тогда они заявили,
что кони оседланы и стоят за воротами: пусть господа идут на мост
первыми, а они не замедлят к ним присоединиться.
И все-таки Генриху не хотелось вступать впереди всех в тесную подворотню
- уж очень она напоминала западню. Пришлось идти обоим предателям.
Вдруг кто-то преградил им дорогу: - Господа де Нансей и де Коссен, я
арестую вас! Вся очевидность говорит за то, что вы подкуплены и хотели
дать гугенотам возможность бежать. - Тут же началась свалка; в бледном
свете зари трудно было разобрать, кто с кем дерется, пока чья-то рука не
схватила короля Наваррского за руку: оказалось - д'Эльбеф. Этот молодой
человек из Лотарингского дома и был тем, кто заявил, что арестует предателей.
Он принялся убеждать короля Наваррского: - Вспомните, ведь я когда-то
старался оттащить вас от ворот - и очень вовремя. - "Он, бесспорно,
прав. Варфоломеевской ночи никогда бы не было, если бы я его послушался.
Теперь-то я понимаю!" Так говорит себе Генрих, он верит дружеским
чувствам этого юноши, хотя д'Эльбеф и принадлежит к дому Гизов. Он берет
под руку нового друга. А старый друг Агриппа, прихрамывая, плетется сзади,
ибо в свалке и его слегка помяли. Генрих указывает на него:
- Вон умник, который заманил меня в ловушку. А деньгами эти два негодяя,
наверное, с ним поделятся. Знаю я гугенотов.
- Особенно вероломны и неблагодарны гугенотские государи, - заявил
бедный Агриппа, пораженный в самое сердце столь чудовищным подозрением.
Он тут же остановился, а те двое продолжали свой путь.
- Сир, - предостерегающе обратился д'Эльбеф к Генриху, опиравшемуся
на его руку, - не давайте гневу затуманить ваш ясный разум. Бедный Агриппа
поступил необдуманно, он был слишком доверчив. На будущее и то и
другое возбраняется как вам, так и вашим друзьям, а потому и мне. Каждый
день придется нам отвращать какую-нибудь беду, которая нависнет над вами.
На этот раз вам повезло. Но могло случиться и так, что оба предателя,
подняв крик и шум, схватили бы вас на мосту. Они надеялись, что королева-мать
им простит их великие услуги в ночь резни и они смогут спасти
свою жизнь.
- Это верно, - согласился Генрих. - Сейчас в Лувре есть только два
способа сохранить ее: или бежать, или выдать меня. Об этом мы должны
помнить каждую минуту.
- Да, неизменно, - повторил д'Эльбеф.
В этот же день Генрих заметил, что д'Алансон избегает его. Причиной
был его неудавшийся побег, а среди закутанных фигур наверняка находился
и Двуносый. Тем неуязвимее он был: всякий отвечает за себя, а мое дело
сторона.
Господа де Монморанси состояли в родстве с адмиралом Колиньи. Но они
были католиками и поэтому достаточно влиятельны при дворе, чтобы уже теперь
заступиться за протестантов, за их жизнь и веру. И при создавшемся
положении они делали все, что было в их силах. Маршал неизменно ссылался
на мнение всего мира о Варфоломеевской ночи, которая как-никак, а имела
место. Но играть на этом можно было лишь до тех пор, пока не поступили
вести из Европы, и уже самое большее - пока длилась первая вспышка негодования.
Оказалось, что возмущены более отдаленные страны, вроде Польши,
и более слабые - протестантские немецкие княжества. А Елизавета Английская
подошла к событиям столь по-деловому, что стало ясно: она в таких
начинаниях кое-что смыслит. Поэтому на ее счет мадам Екатерина скоро
совсем успокоилась. Отчасти всерьез, отчасти из какого-то дерзкого задора
она даже порекомендовала своей доброй приятельнице устроить на своем
острове такую же резню, - конечно, среди католиков.
В конце концов мадам Екатерина снова начала показываться всему двору.
В ее облике уже не было, как раньше, какого-то налета таинственности, он
стал будничнее: просто любящая мать собирает вокруг себя всех своих детей
и ни для кого не Делает исключения, ведь это было всегда ее искреннейшим
желанием. - Если бы хоть одного из вас не оказалось на месте, я
бы не знала покоя, - заявила она с обычным своим простецким прямодушием
и без тени насмешки. И как непринужденно, даже доброжелательно стала она
в один прекрасный день разглядывать Наварру и Конде, которых до тех пор
не желала замечать! Генрих испугался и насторожился. А она принялась
расспрашивать обоих, как идет дело с их наставлением в истинной вере. -
Хорошо идет, - заявил Генрих. - Я уже знаю все, что знает мой учитель.
Милейший пастор сам сделался католиком, только когда почувствовал, что
Варфоломеевская ночь неизбежна. Блажен, кто научился правильно рассчитывать.
- Научитесь и вы! - отозвалась мадам Екатерина.
Она окинула его взглядом и небрежно уронила: - Королек! - И это при
всем дворе, а Генрих отвесил поклон - сначала ей, затем ее двору, и
двор, глядя на него, хохотал, отчасти по глупости. Однако многие, содрогаясь,
поняли, каково положение Наварры, и издевались над ним, только
оберегая собственную шкуру.
Тогда мадам Екатерина и выдала себя. Весь день перед тем она незаметно
наблюдала за "корольком", хотя и притворялась, будто не обращает на
него ни малейшего внимания. А тут она махнула рукой, чтобы все отошли от
ее высокого кресла, и Генрих остался перед нею один".
- Вы на второй же день сделали попытку бежать.
Господа де Нансей и де Коссен награждены мной за свою бдительность.
- Я вовсе не пытался бежать, мадам. Но я рад за обоих господ. - Он
кивнул им, заметив в толпе их злобно усмехающиеся лица.
- Сколько мне с вами еще предстоит хлопот! Как мать и близкий друг, я
предупреждаю вас! - Мадам Екатерина изрекла это поистине материнским тоном,
что все присутствующие могли подтвердить. А Наварра всхлипнул, потом,
запинаясь, проговорил: - Никогда, мадам, не хотел бы я оказаться
вдали от государыни, подобной самым прославленным женщинам римской истории.
Так закончилась эта глубокомысленная и назидательная беседа. Она несколько
возвысила Генриха в глазах двора, в ту минуту на него смотрели с
меньшим презрением. Ведь человеку каждый день приходится быть иным, если
он вынужден разнообразить свои хитрости. Для разнообразия Генрих решил
прикинуться послушным, но туповатым. От него потребовали, чтобы он написал
письмо бургомистру и старейшинам протестантской крепости Ла-Рошель с
приказом распахнуть настежь ворота перед комендантом, которого им пришлет
король Франции. И состряпал в высшей степени простодушное послание,
так что те, зная его характер, конечно, не попались на удочку. В результате
протестантская твердыня была через несколько месяцев осаждена,
и всему королевству стало ясно, что Варфоломеевская ночь ни к чему не
привела. Свалить врагов - дело нехитрое; но надо обладать уверенностью,
что они не поднимутся вновь и не окажутся при этом вдвое сильнее. Что-то
в этом роде сказал или буркнул себе под нос Карл Девятый, когда из провинций
стали приходить дурные вести.
Карлом владела безысходная тоска. Ночью ему являлись привидения, он
слышал вновь глухие звуки набата, как в ночь резни, а с реки неслись в
ответ стоны и вопли. Кормилица-протестантка отирала ему пот, а пот-то
был кровавый; так, по крайней мере, уверяли в замке Лувр. Утешить беднягу-короля
удалось только его неунывающему кузену Наварре.
- Зачем вешать нос, милый братец. Сейчас в замке Лувр стало просторнее
и живем мы дружнее. Те, кто попали в ловушку, - дураки. Я их всех
уже позабыл. Если не ошибаюсь, твоя сестрица наставляет мне рога; но мне
открываются богатейшие возможности отплатить ей тем же. - Тут он прищелкнул
пальцами и повернулся на каблуках, которые носил несколько выше,
чем принято.
Затем он улегся в постель, уверяя, что нездоров, и на самом деле был
горяч и весь в поту. Врачи осмотрели его по приказу мадам Екатерины и
были вынуждены признать, что он действительно болен, хотя и качали при
этом головами. Но ведь можно заболеть лихорадкой и от одного нежелания
идти к обедне, - подожди еще, ради бога! "Если это уж непременно должно
случиться, то отсрочь еще хоть чуточку, господи! Молю тебя, сделай так,
чтобы я слег по, настоящему, пошли и мне кровавый пот или даже привидения.
Пусть мои четыреста заколотых дворян обступят мое ложе. Уж лучше
это, чем идти к обедне".
Однако роковой день все приближается. И вдруг оказывается, что вот он
и забрезжил. И тогда мы покидаем наше убежище и неожиданно чувствуем в
себе силы встретить его. Это случилось двадцать девятого сентября, в
день святого Михаила, и рыцари ордена окружили Наварру, когда он шел в
церковь. Его глаза были опущены, и даже в сердце своем не замечал он
толпы, которая стояла вдоль дороги и пялила на него глаза, - может быть,
с презрением, может быть, оплакивая... Переодетые гугеноты следовали за
ним, виде - ли, как тяжел был его шаг, и потом рассказывали по всей
стране о том, сколь невыносимо притесняют их любимого вождя. Он же всю
дорогу думал о своей матери и об адмирале.
Он думал: "Дорогая матушка, они нажимают на меня, еще немного - и я
отдам приказ, чтобы наша страна, Беарн, отреклась от твоей веры. Мне
придется изгонять твоих пасторов, а это все равно, как если бы я
собственной рукой изгнал тебя, дорогая матушка! ' Господин адмирал, вашим
сыновьям и племянникам пришлось бежать переодетыми. Вашу супругу
держат в Савойе под стражей. Пройдет недолгий срок, и суд объявит ваши
имения выморочными, а ваше имя бесчестным. Но не думайте, господин адмирал,
дорогая матушка, что я предаю вас, если все же иду теперь к обедне.
Вы знаете: я всеми силами оттягивал, целых семнадцать дней. Мой кузен
Конде, который перед тем кипятился гораздо сильнее меня, пошел к обедне
раньше, чем через семнадцать дней. Пожалуйста, зачтите в мою пользу мои
хитрые уловки и проволочки, дорогая матушка и господин адмирал!" Так обращался
он к ним, словно они живы, а ведь, вероятно, они и были живы и
слышали его: туда, где они теперь, столь задушевные мысли доходят.
Когда торжественный церемониал перехода в другую веру совершился, -
это было четвертый раз в его жизни, - Генриха без конца обнимали и целовали,
и он смело отвечал на поцелуи. Королева-мать, со своей стороны,
также оказала ему честь: ока ожидала увидеть юношу, который наконец-то
был в жизни совсем один, ибо от него отступились, как она полагала, даже
духи его умерших близких и он утратил свое былое доброе имя. Поэтому она
встретила его с веселой усмешкой, обняла и только, желая ему добра, ощупала,
словно это было будущее жаркое. Но что с ней? Все веселье ее как
ветром сдуло. Под одеждой у него оказался панцирь, он был на нем и тогда,
когда Генрих отрекался от своих прежних единоверцев. Дурное предзнаменование!
Мадам Екатерина хотела тут же удалиться, опираясь на свою
палку. Он же позволил себе удержать ее за руку и, поддразнивая, осыпать
всякими ласкательными прозвищами. Что тут может поделать неповоротливая
старуха в закрытом наглухо черном платье и вдовьем чепце, если слишком
порывистый молодой человек восхваляет ее нос, который явно слишком
толст? И вот он уже старается поцеловать ее в нос, ловит его губами. Наконец
ей удается ударить его своей палкой, с виду, конечно, в шутку,
ведь тут зрители. А он начинает изображать собачонку, лает, прыгает вокруг
королевы на четвереньках, хочет схватить ее за ноги. И тут мадам
Екатерина, наконец, спасается бегством. Тело силится опередить ноги.
Словно разваливаясь надвое, с
...Закладка в соц.сетях
