Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...те, кум? - спросил он
переднего швейцарца, но с таким же успехом он мог бы обратиться к стене.
Чужеземный наемник даже не повернул толстой шеи и продолжал шагать, топая
огромными башмачищами и сжимая в вытянутой волосатой лапе алебарду.
Эртебиз тяжело вздохнул и уже приготовился попасть в такое место, откуда
не увидишь ни луны, ни звезд. Вдруг его одуревший взор заметил какое-то
поблескивание: то блестели золото, рубины, мрамор, камка, парча, слоновая
кость, алебастр. Все эти названия драгоценностей ожили в его памяти,
пробужденные светом с востока, лившимся в залу, двери которой были открыты.
Все окна горели пламенем солнечного восхода, и тут буржуа почувствовал,
что поистине перенесен в королевский замок. Он потом готов
был поклясться, что в зале, через которую он прошел, находилось целое
общество вельмож и дам и они были заняты изысканным времяпрепровождением.
Он не мог сообразить, что это фигуры на обоях и гобеленах представляются
ему живыми в трепетном свете пылающей зари. Напротив, когда он
уже миновал золотую залу, то начал даже различать голоса этих господ,
даже звуки арф расслышал и, про себя, не одобрил. С утра здесь предаются
бесполезным занятиям!
После такой подготовки его охрана в третий раз сменилась, теперь это
были уже не солдаты, а изящные молодые дворяне, камергеры и пажи; во
всяком случае, волосы у них были гладко причесаны и спускались вдоль
щек, накрашенных, как у женщин, и, вероятно, ради той же цели: чтобы ими
любоваться и их ласкать. Голова у бельевщика пошла кругом, а оба знатных
юноши улыбались ему и - слегка склоняли стройные шеи, именно перед ним,
Эртебизом. Его лавкой они, видимо, пренебрегали: воротнички у них были
со складочками, тонкие, как облачко, но вышитые золотом - таких мы не
делаем. И все же они шагали по обе стороны от него, точно он им ровня,
вошли вместе с ним в комнату и, говоря слегка в нос, сообщили ее название.
В отделке и убранстве этого покоя было так много золота, что от
блеска Эртебиз не только ослеп, но и оглох. Ошарашенный, смотрел он на
красивых мальчиков, и они, благодарные за это восхищение, ласково его
подбадривали. - Господин Эртебиз, - сказал в нос один из них, - сейчас
мы откроем еще две двери и проводим вас до третьей. Там мы покинем вас,
вы войдете один, ибо никому не разрешено сопутствовать вам.
Ну, как тут опять не перепугаться! Каждую минуту что-нибудь новое.
Вот он уже успел попривыкнуть к обществу этих молодых людей: после
встречи с ними он готов даже отбросить некоторую предубежденность против
дворянского сословия и его нравов и отнестись более миролюбиво к замку
Лувр, на который, может быть, и не совсем справедливо попы так усердно
призывают громы небесные. Да, при дворе есть и коечто хорошее, короля
можно понять. Я, Эртебиз, не вижу ничего, что бы задевало мое чувство
благопристойности. В оба следующих покоя он входил уже гораздо увереннее.
Увидев обнаженную статую, Эртебиз даже подтолкнул локтем одного из
своих новых друзей. Но вот они перед третьей дверью. - Сударь, - говорят
ему, - вас просят войти и открыть пошире глаза!
- Соблаговолите смотреть и все примечать, - еще раз настойчиво напоминают
они, причем каждый из них распахивает одну половинку двери. Эртебиз
делает шаг, и двери за ним захлопываются. Он в сумеречной комнате,
дневной свет скупо проникает в окна, прикрытые тяжелыми шторами; теплится
ночник. Бельевщик постепенно начинает различать очертания предметов,
особенно явственно видит он кровать. Полог откинут, кто же там спит? Он
отваживается сделать еще один шаг, ведь ему разрешили и даже советовали
смотреть во все глаза. Но тут волосы у него встают дыбом, дрожь пробегает
по всему телу, и он падает на колени.
Король! Собственной особой! По одним губам - и то узнаешь; но его величество
косится на него угрюмым глазом, не повертывая при этом лица. В
точности так же смотрит он из глубины кареты одним глазом, когда ему
кланяются. Но здесь нет кареты, Эртебиз, берегись. Здесь перед тобой королевское
ложе. И твой король глазом подает тебе знак - смотри, дескать,
кто рядом со мной лежит. Оказывается, королева. Можешь сколько угодно
щипать себя за ногу, все равно перед тобой королева, ее белобрысые волосы,
ее острый нос. Ты удостоен лицезреть королевскую чету, ты избран. Ее
величество повертывает голову на подушке, чтобы ты видел и другую половину
ее лица. И она лежит рядом с его величеством королем, совершенно
так же, как кума Эртебиз, которую каждый знает, лежит рядом со своим
верным муженьком в супружеской спальне позади лавки. Все очень просто,
хотя и диву даешься, словно бог весть какое чудо увидел: этого не покажут
и одному на тысячу, только тебе. -
Благоговейно складывает он руки на груди и опускает взоры, дабы не
злоупотребить оказанной ему честью. Кто-то касается его плеча. В своем
умилении он не заметил, как открылась дверь. Продолжая стоять на коленях,
Эртебиз, пятясь, удаляется из комнаты. Давешние молодые люди протягивают
ему руку, чтобы помочь подняться. Им понятно, насколько он потрясен,
и они сообщают, что теперь-то и настало время хорошенько подкрепиться.
Стол накрыт в проходе между галереей и лестницей, место, так
сказать, весьма публичное. Его усаживают перед единственным прибором.
Мажордом поднимает жезл, и тут входят повара: все несут серебряные миски
не меньше как по восьми фунтов весом, а в них всякая рыба, мясо, пироги.
Вино льется к нему в стакан из посудин рубинового стекла с золотым носиком;
кроме того, за стол подсаживается хорошенькая девица. Он знает, что
хорошенькая, хотя не поднимает глаз от полной тарелки. - Эртебиз! -
восклицают зрители, которые попадают сюда и со стороны лестницы и со
стороны галереи. Они останавливаются на почтительном расстоянии от его
стола, вытягивают шеи, повторяют "Эртебиз!" и удаляются на цыпочках.
- Вы знаменитость, господин Эртебиз, - раздается льстивый голос девушки.
- Дозвольте попросить вас об одной милости: когда выйдете из замка
и будете рассказывать обо всем, что здесь с вами приключилось, не забудьте
и меня. Я мадемуазель де Лузиньян.
Услышав это знаменитое, прямо легендарное имя, бельевщик горестно
вздохнул. Это было уже слишком. Уже давно все было слишком, и под конец
он даже загрустил, вместо того чтобы возгордиться. Эртебиз бросил на
зрителей столь мрачный взгляд, что они неслышно удалились, иные отвешивая
поклоны. А ему и в голову не могло прийти, что они просто исполняют
заученные роли. И он ни за что бы не признал, будто рыба, которую приказал
подать ему король Франции, была вчерашняя, а пироги и того старше.
Вино взяли из соседнего трактира, дома он пил получше; впрочем, последнее
не совсем от него укрылось. Он никак не хотел верить, выпил несколько
стаканов и нашел его еще хуже. Оставалась мадемуазель де Лузиньян,
но она тоже была поддельная. Просто мадам Екатерина отправила
одну из бедных дворянских девушек своего "летучего отряда", чтобы она
обработала скромного горожанина. И первое, чем следовало ошеломить его,
- это громкое имя. Все же несколько стаканов кислого вина сделали свое
дело, он набрался храбрости, подмигнул полуобнаженной женщине и уже потянулся
к ней.
Эртебиз так и не понял, почему вдруг свалился со стула.
Бельевщик был кругленьким коротышкой с багровым лицом и седеющей головой.
Таким он увидел себя в зеркалах, когда выползал из-под стола.
Фрейлина исчезла, чему он, однако, не удивился. И тут в его душе родилась
непоколебимая уверенность, что его надули, надули решительно во
всем. И он положил обо всем этом непременно рассказать своей улице. А
его приключение пусть пойдет на пользу Лиге и ее вождю! Правда, он еще
не знал, как выберется отсюда. Все его теперь покинули - зрители, девица,
повара, величественный мажордом, даже изящные дворянчики, а ведь
прикидывались его друзьями. Ему самому пришлось отыскивать дорогу: по
безлюдным переходам он добрался до какого-то подвала, забитого солдатами,
и они схватили его за шиворот. Уж тут не было никаких "господин Эртебиз",
они попросту вытолкали его в Луврский колодец, а затем на мост.
И молодцы из охраны его теперь знать не хотели: солдаты грубо допросили
его, вывернули ему карманы, дали пинок в зад, и он вылетел из замка.
Эртебиз предусмотрительно не рассказал солдатам о том, что видел в
замке. Впрочем, он и сам начинал сомневаться, так ли все это было. И чем
дальше он шел по городским улицам, тем невероятнее и подозрительнее казалось
ему все пережитое. Подобные истории не для него; а здравый смысл
подсказывал, что тут не обошлось без козней диавола. Бельевщик решил, не
откладывая, сходить к исповеди. Тем, временем он добрался до улицы, где
жил, и все соседи вышли ему навстречу из своих домов, он же поспешил укрыться
в собственном и лег в постель. Госпожа Эртебиз принесла ему
глинтвейна.
Лишь спустя два часа - ибо это был кременьчеловек - супруге удалось
выведать все, что с ним приключилось. Вечером стало известно всей улице,
а на другой день - всему Парижу. Начали приходить люди из других частей
города, они хотели услышать от него самого, что король спит с королевой.
Это явно шло на пользу королевской власти и подрывало Лигу, почему поп
Буше начал в своих проповедях громить Эртебиза, уверяя, что он подкуплен
и что он орудие сатаны. Однако коротышка-бельевщик настаивал на своем,
ибо с течением времени он стал гордиться этим приключением и был теперь
более убежден в том, что все это действительно произошло, чем в день события.
- Эртебиз, что же ты, на самом-то деле, видел?
- Его величество король лежал на своей золотой кровати, в золотой короне,
а рядом с ним лежала ее величество королева, прекрасная, как утренняя
заря. Все это истинная правда, готов поклясться в мой смертный
час.
Он повторял потом то же самое в течение тринадцати лет. Тем временем
дело дошло до того, что короля умертвили, а его преемник, Генрих Четвертый,
носивший то же имя, вынужден был побивать в сражениях своих же
французов, иначе они попали бы в лапы Габсбургов. Лига для украшения
своих процессий выпускала на улицы нагих женщин, и они плясали. Их развращенность
была ужасна, а в своей кровожадности они доходили до смешного.
Коротышка-бельевщик, известный всему городу благодаря своему рассказу,
был не первым, но и на него бешеные бабы набросились, как на врага
святой церкви: - Вон Эртебиз, это он видел, как Валуа валялся со своей
потаскухой!
И сотни босых ног затоптали Эртебиза насмерть.
НАСЛАЖДЕНИЕ
У королевы Наваррской был собственный двор: в нескольких маленьких
покоях по вечерам собирались ее подруги, ее поэты, музыканты, гуманисты
и поклонники. Здесь служили одному божеству - Марго, и незачем было
подглядывать в щель между портьерами, как на празднествах, устраиваемых
ее братом, королем Франции. Ее дорогой супруг, король Наваррский, однажды
вечером застал Марго играющей на арфе, а какой-то поэт читал сочиненные
в ее честь благозвучные стихи; в мире поэзии она именовалась Лаисой,
была куртизанкой и властвовала над людьми благодаря своей красоте и учености.
Марго-Лаиса сидела в кресле, на возвышении, и во всем ее облике
было то совершенство, к которому она неизменно стремилась. По бокам стояли
еще два кресла, и в них сидели госпожа Майенн и герцогингя Гиз. У
ног богини и подле двух других муз расположились менее важные особы,
служившие, однако, необходимым дополнением ко всей этой картине. Ее обрамляли
две увитые розами колонны, между которыми лежал большой светлый
ковер с вышитыми на нем образами мечтательной весны. Глубоким миром и
ясностью духа веяло от этого зрелища, и поэту, стоявшему перед тремя
женщинами, оставалось только воспевать их, причем он слегка откидывался
в сторону и вытягивал руку, словно шел по шаткому мостику, переброшенному
через пропасть.
"В замке Лувр не везде так спокойно, как здесь, - подумал Генрих,
увидев двор королевы Наваррской. - А церковь, где проповедует этот Буше?
Не изобразить ли его и показать им образчик подобного красноречия? Стоит
ли? Нет!" Генрих, правда, занял место поэта, но начал декламировать то,
что ему вдруг пришло на ум: - Adjudat me a d'aqueste here, - помоги мне
в этот час, молитва, которую читала мать, рожая его. Звучные слова! А
так как они были обращены не только к деве Марии, но вместе с тем и к
королеве Наваррской, то этим ее дорогой повелитель превзошел все восхваления,
какие мадам Маргарита слышала при своем дворе. И она была ему
чрезвычайно благодарна; она принялась аккомпанировать, вплетая в его
речь блестящие пассажи на арфе, и в заключение протянула для поцелуя
свою, ослепительную руку. Поцеловав ее, он заверил Марго при всех ее почитателях,
что сегодня готов служить ей и угождать, как никогда. Она помяла
и снова протянула ему руку, на этот раз, чтобы он помог ей сойти со
ступенек возвышения и увел из комнаты.
Когда их никто уже не мог услышать, Генрих рассмеялся и сказал: -
Ступайте к королеве, вашей матери. Мне очень хочется поглядеть, какое у
вас будет лицо, когда вы выйдете от нее.
- Что это значит? - отозвалась Маргарита, она была явно обижена. -
Теперь со мной уже никто не обращается столь неуважительно, как во времена
короля Карла.
- Надеюсь! Хотя ваш брат-король разгневан на вас не меньше, чем ваша
мать.
- Ради бога! Что случилось?
- Я молчу! Достаточно, если я скажу вам, что сам не верю ни одному их
обвинению. Люди все это выдумывают, только чтобы нас поссорить.
Генрих проводил свою супругу до комнат мадам Екатерины. Но едва он
остался один, как к нему приблизилась другая дама, герцогиня де Гиз: она
тоже попала в трудное положение. Ее беспокойство можно было заметить и
раньше: когда она еще сидела в кресле на возвышении и остальные казались
столь безмятежно спокойными, герцогиня тревожно озиралась. Так выглядит
человек, которого до смерти перепугали, и он не в силах об этом забыть.
- Сир, - проговорила герцогиня и беспомощно протянула Генриху руки
ладонями вверх, - я, очень несчастна. Я ни в чем не повинна и заслуживаю
того, чтобы вы меня утешили. - Он хотел возразить ей: почему бы и нет,
после всех остальных, - однако не успел. - Вы лучший друг герцога, - торопливо
продолжала она, - так убедите его, ради бога, что я перед ним
чиста, а то он обойдется со мной еще суровее! - Она выпалила все это
сразу и невольно остановилась, чтобы перевести дух. Генрих мог бы сказать:
"Я вправе защищать вашу невинность, мадам, ибо мне вы, к сожалению,
еще не доказали противное".
- Подумайте только, что делает этот сумасшедший! Нынче утром я почувствовала
легкое, недомогание, а он невесть отчего был не в духе; вижу,
что-то его бесит, а что, сказать не желает. Я ведь и так догадываюсь,
в чем дело: у мужей только ревность на уме. Вдруг ему взбрело в голову,
что я непременно должна выпить чашку бульона, и каким тоном он
этого потребовал! Я, конечно, начинаю подозревать самое плохое. "Не нужно
мне никакого бульона!" - говорю. А он", сколько я ни отказываюсь,
стоит на своем: "Нет уж, извините, мадам, бульон вы все-таки выпьете". И
тут же посылает на кухню.
- Он хотел вас отравить? - вполголоса спросил Генрих с ужасом, ибо
ему вспомнилось, что ведь он сам назвал герцога рогатым; может быть, он
первый и пустил этот слух? С тех пор Гиз ото всех получал подтверждения,
и вот как страшны оказались последствия для бедной женщины.
- Надеюсь, вы ему выплеснули бульон в лицо?
- Это было бы невежливо. Я вымолила у него отсрочку на полчаса, прежде
чем выпить роковую чашу, и за это время приготовилась к смерти.
Генрих видел теперь несчастную жертву сквозь дымку слез, застлавших
ему глаза.
- Потом принесли бульон. Герцог тем временем вышел из комнаты. А я
выпила.
Даже в отсутствии мужа супруга повиновалась ему: ее поддерживала надежда,
что молитва умирающей искупит все ее плотские прегрешения.
- И вы подумайте! - воскликнула она, возмущенная до предела. - Оказалось,
что это самый обыкновенный бульон!
Ее гнев передался и ему. Хорош Голиаф с его великолепными телесами!
Вот как он запугивает женщин! Вот как он мстит, когда они наставляют ему
то, что он вполне заслужил! - Мадам, - сказал Генрих с глубоким убеждением,
- вы безвинно пострадали, я это вижу. Вы заслуживаете, чтобы я вас
утешил и загладил вину всех мужчин, которые были к вам несправедливы, в
том числе и мою.
Он взял ее за кончики пальцев, их руки, словно воспарили, их ноги
сблизились изящно, словно в танце, и, обратив друг к другу лица, выражавшие
учтивое счастье, они не без жеманства вступили на тот путь, который
вел к обоюдному наслаждению.
Когда он снова увидел Марго, она только что при свидетелях выдержала
бурное объяснение с матерью и братом-королем - уже не первое, вызванное
ее предосудительным поведением. Душевное равновесие еще не вернулось к
ней. - Что, я был прав? - спросил он сочувственно. Ее большие глаза наполнились
слезами, но, боясь, как бы тушь не расплылась, она сдержалась
и не сразу выложила все, что угнетало ее. Не дожидаясь никаких объяснений,
ее возлюбленный повелитель обнял ее и стал уверять: что бы ни случилось,
он всегда защитит ее, ибо она ему доверена. Сегодня же вечером,
когда ее брат-король удалится в свою опочивальню, двое его друзей изложат
ему, насколько он был к ней несправедлив.
- Брат, может, и поверит им, но мою мать вам не провести, - проговорила
Марго, пожалуй, слишком поспешно и опять слегка испугалась. Она неуверенно
взглянула на своего повелителя, желая угадать, что ему известно.
Ибо в конце концов Марго ведь все-таки допустила грубое нарушение
приличий, навестив на одре болезни своего очередного любовника! Но так
как Генрих и виду не подавал, что об этом осведомлен, она вернулась к
роли оскорбленной невинности. - Если бы хоть не при всех мне бросили в
лицо такую клевету! Этого я никогда не прощу! Не хватало еще, чтобы мой
возлюбленный - повелитель был обо мне дурного мнения и разгневался на
меня!
- И не подумаю, ибо знаю все лучше, чем все остальные, - отозвался он
и улыбнулся при этом многозначительной, но доброй улыбкой, даже не без
оттенка влюбленности. Все это тронуло сердце бедной женщины. Лучшего
друга она и желать не могла. - Вы человек благородный, - сказала она, -
все кончилось благополучно. Но да послужит это нам предостережением. Вы
увидите: король придумает еще немало всяких историй, лишь бы разорвать
нашу дружбу.
- Это ему не удастся, - решительно заявил Генрих, - и мы сейчас же
примем к тому меры. - Они еще долго пробыли вместе. Уже утром, когда он
оставил ее, Марго тут же посетили дамы и сообщили ей о том, что ее возлюбленный
супруг как раз вчера нанес ей обиду, оставшись вдвоем с герцогиней
Гиз. Сначала Марго удивилась, затем ответила: - Мой дорогой супруг
всегда пожалеет женщину, если она несчастна.
Потом она долго размышляла об этом случае. Ибо, хотя Марго жила бездумно,
ее дух был полон глубокомыслия. Для памяти она набросала две
сравнительные характеристики: вот герцог Гиз, именовавшийся в ее записках
Клеонтом, его месть с помощью чашки бульона ужасна, он держит герцогиню
часами под угрозой смерти. И вот король Наваррский - его она называла
Ахиллом - этот, напротив, так мягок и вместе с тем так ненадежен.
"И все-таки он верен своим чувствам, - писала она. - Ахилл никогда не
забудет той высокой и прекрасной страсти, которая связала его с Лаисой.
Этой страсти не изменят ни Лаиса, ни Ахилл, они преобразят ее своей доброй
волей, и из пылкого чувства, подчас близкого к ненависти, возникнет
дружба, почти равная любви".
Марго отложила перо: она была очень довольна, что все так обернулось.
О многом она и здесь говорила только намеками. Но, к счастью, главное
уже пережилось: она имела в виду толпу мертвецов, которые когда-то встали
стеной между нею и ее дорогим повелителем и через которую невозможно
было пробиться. Потом она выдала его своей свирепой матери, и он попал в
плен, потом решилась наставить ему рога. Ненависть, обман, раскаяние,
жалость сменялись в ее сердце, пока, наконец, Ахилл и Лаиса не сделались
близкими друзьями, чтобы навсегда остаться ими, - так по крайней мере
думала Марго. Но ведь жизнь длинна...
Супруги на многое смотрели сквозь пальцы. Они даже предостерегали
друг друга, когда одному из них грозила опасность: правда, за таким предостережением
всегда что-нибудь крылось. Однажды Марго сказала: - Сир,
вы показываетесь слишком часто в обществе моего брата д'Алансона. Зачем
с ним связываться, ведь вы уже видели не раз, чем это кончается! Наследников
престола он остается. Правда, вам обещано, что вы будете наместником
всего королевства, но над его обещанием смеется весь двор.
- Мадам, иногда небезвыгодно быть даже осмеянным.
- Еще будь у вас тайные планы! Может быть, вы хотите стать королем
Франции? Но вы не найдете никого, кто согласился бы вам служить, ведь
все вас уже видели в роли короля. Лучше служите моему брату д'Алансону,
которого я очень люблю и который, наверное, взойдет на престол. Я даю
вам этот совет ради вашего же блага.
- Мадам, - торжественно отозвался он, - узнайте же, что и я вам друг.
Я частенько провожу время с вашим братом д'Алансоном, так как мне известно,
что его жизни угрожает опасность. - Взгляд Генриха был настолько
красноречив, что она почти угадала: ему самому это и поручено, король
хочет воспользоваться им, чтобы избавиться от брата, И тут Марго решает:
"Я буду сама охранять моего брата Франциска. Его другу, храброму Бюсси,
я подарю свою благосклонность". Приняв это твердое решение, она перевела
разговор на свою подружку де Сов.
- Сов - для вас лишь приятное развлечение, - заявила Марго. - Но ничем
большим она стать не должна, ради вашей же безопасности, мой дорогой
государь и супруг. И никогда не выдавайте ей того, что (У вас на душе!
Лежа с ней на одной подушке, вы и то не должны ни на минуту забывать,
что Сов о каждой мелочи доносит моей матери-королеве.
- Не верю я этому, - отозвался Генрих, хотя отлично знал, что Маргарита
права.
- Вы еще многому не поверили бы. Сов любит только Гиза, ему она предана
душой и телом. - Марго начинала горячиться. - Неужели вам еще нужны
доказательства? Ведь она безутешно плачет с тех пор, как лицо Гиза обезображено!
Но и поделом этой сирене! - воскликнула она в гневе. - Признаюсь
- я даже сама об этом постаралась. Пришлось ему нынешним летом идти
в поход, вместо того чтобы изводить жену да спать с Сов. А в бою его
полоснули по лицу мечом, и теперь он уже не красавец Гиз. Его теперь зовут
"щербатый Гиз".
- "Щербатый Гиз", - повторил ее возлюбленный супруг, и это доставило
обоим немало удовольствия, но Марго вдруг снова овладел гнев.
- И эта Сов пусть остережется, как бы и с ней чего не приключилось!
Ведь она надеется стать нашей разлучницей, сир. Да что я говорю, - она
мечтает вас на себе женить! Эта баба держит вас около себя целыми днями
и приказывает вам являться к ней даже утром, когда ваша королева встает,
лишь бы только вы не достались мне. Неужели вы доверяете своей Марго
меньше, чем ей? А недоверие, сир, - это начало ненависти! - выкрикнула
Марго, совсем позабыв о том, как нерушима дружба, связывающая Лаису и
Ахилла.
Генрих сделал попытку ее обнять, и когда она оттолкнула его, про себя,
усмехнулся этому ревнивому раздражению, не подозревая, - что и он
начнет вскоре ревновать Марго к храброму Бюсси, которого она полюбит.
Наслаждение не всегда остается только наслаждением. У него есть свои ловушки
и свои пропасти. В них можно спрятаться, чтобы тебя не видели. И в
них можно заблудиться и упустить самое главное. Так бывало не раз в отношениях
между Шарлоттой де Сов и сыном отравленной Жанны, мстителем за
убитого адмирала. Немало других придворных дам служили ему для тех же
целей, но милее всех была в этой роли она.
На улыбку жизни Сов отвечала своеобразным обаянием. Это была натура
уравновешенная, а не порывистая и опьяняющая, как королева Наваррская.
Слабой показала себя герцогиня Гиз, а не Сов, которая в каждом случае
твердо знала, до каких границ она может позволить себе дойти. А Генрих
находил общий язык и с ней, и с Марго, и с мадам де Гиз. По обычаям этого
двора, у него было много любовниц, беспорядочные случайные связи, и
очень сомнительно, долго ли выдержит такую жизнь столь, молодое тело.
Спокойнее всего ему было, однако, с Шарлоттой, отсюда и пристрастие к
ней.
Причина крылась в том, что, когда они проводили вместе ночи без сна,
они позволяли друг другу отвлекаться от действительности. И он знал, что
о Гизе думает она тогда, о его честолюбивых замыслах. Ибо Гиз - ее
единственный повелитель, пусть даже лицо его обезображено. "Меня же это
не должно трогать, у нее такой прелестный рот, особенно когда она задумается
и губы чуть приоткрываются. И я еще не видел таких глаз - длинные,
узкие щелочки, и в них искрится насмешливый ум. Странно только то,
что она никогда не удивляется, если я слишком долго молчу. Может быть,
она уже угадала, о чем я думаю? Когда мы вдруг встречаемся взглядами, ее
густые ресницы что-то утаивают от меня, а на губах появляется улыбка
сострадания. И поделом, ибо что удалось мне осуществить за три с лишним
года, несмотря на всю мою решимость мстить и ненавидеть? Да ничего! Король,
Гиз, мадам Екатерина - все они до сих пор живы, а я их пленник и
друг; занят ими больше, чем следует, и обманываю их. Эта женщина, которая
лежит рядом со мной, права, считая Гиза лучше меня! И все-таки лицо
у него теперь изуродовано - это ему за то, что он наступил на лицо мертвому
адмиралу!"
- Я часто переношусь душою в горы, - сказал
...Закладка в соц.сетях
