Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
... ласкающие
глаза, наверное, выдали бы Генриха, но он опустил веки и прищурился,
вот Флеретта и не узнала его. Да ведь и она изменилась: располнела
лицом и станом. Возмущенная тем, что раскидали ее голубей, она уперлась
руками в бока и начала браниться. Он рассмеялся, весело ему ответил
и направился к колодцу, чтобы смыть с себя землю. Другой колодец некогда
принял два их отражения, слившихся в одно, в него опустили они свой прощальный
взгляд и уронили свою последнюю слезу. "Когда мы станем совсем
стариками, тогда колодец вое еще будет помнить нас, и даже после нашей
смерти". И это правда: через много лет люди все еще будут показывать
друг другу водоем и говорить: - Вот тут она и утопилась, эта самая Флеретта.
Она так его любила! - Уже сейчас многие уверены, что она умерла,
ведь столь прекрасная любовь должна жить дальше сама по себе, помимо людей,
которые так меняются.
Превращение. Он умылся и, не оборачиваясь, стряхнул землю с плеч. А
она наблюдает, как незнакомец сбрасывает неказистую оболочку и из-под
нее выступает дворянин. Сейчас он поднимется по лестнице маленького замка
и войдет к даме, в приют любви, на стенах которого нарисованы странные
создания - женщины с рыбьими хвостами, а из уголков выглядывают головы
ангелов - вот этот прелестен, а вон тот - строг. С потолка комнатки
светит солнце, ибо Христос есть солнце справедливости, как там и написано,
Флеретта сама читала. Она подбирает своих голубей. Как раз в это
мгновение Генрих повертывается к ней, но она на него не смотрит. А воздух
вокруг них звенит забытыми словами. Небо такое ясное, свет серебрист
и летний вечер так тих. Вот они снова одни, здесь, во дворе, среди хлевов
и амбаров. Он мог бы привлечь к себе эту незнакомую девушку, которая
стоит, нагнувшись, и увести за овин. И эта мысль ему приходит, но из
окон, может быть, смотрят. И он спешит наверх. А девушка несет голубей
на кухню. И вот уже никого нет, а воздух все еще звенит забытыми словами.
Ты счастлив со мной? Счастлив! Как еще никогда! Тогда вспоминай меня,
куда бы ты ни уехал, и о комнате, в которой благоухало садом, когда
мы любили друг друга. Тебе восемнадцать, любимый... Когда мы станем совсем
стариками...
Голоса батраков приближаются. И воздух, уже не звенит.
В САДУ
Как ни странно, но нападение на замок губернатора кончилось плохо для
наместника. В Нераке стало известно, что король Франции ему этого не
простил. А может быть, именно то, что нападение не удалось, стоило бедняжке
Вийяру его места? Дворянство заявило, что возмущено его дерзостью,
и не только местное, но и в соседней провинции Лангедок, губернатор которой,
Дамвиль, заключил с Генрихом союз. Дамвиль был "умеренным", принадлежал
к "политикам" и охотно действовал в пользу мира между обеими
религиями. Но ведь и миролюбие не вовремя могло стоить места. Как бы то
ни было, но Вийяру пришлось лишиться своего как раз потому, что он дошел
до крайности в обратном. Его особенно яростно преследовал и прямо дохнуть
не давал один из влиятельнейших провинциальных дворян, маршал Бирон.
Бирон вел против Вийяра такую интригу, о размерах которой не подозревал
даже Генрих, хотя Генрих о многом был осведомлен.
В то время у Генриха было немало других забот. Он хотел добиться от
двора не только удаления своего наместника, - он горячо желал, чтобы его
дорогая сестричка приехала к нему; не мог он дольше обходиться и без
своего милого друга королевы Наваррской. Бывали минуты, когда он искренне
тосковал по Марго; человеческое тело никогда не забывает совсем те
ласки, которые ему были дарованы. Частенько он думал и о том, что его
католическим подданным не мешало бы увидеть рядом с ним сестру короля
Франции; тогда сами собой распахнулись бы даже городские ворота Бордо!
Что же касается его маленькой Катрин - ах, Катрин, поскорее бы ты очутилась
здесь! Будешь восхищаться моими оранжереями, будешь учить попугаев
говорить, будешь слушать пение удивительных птиц, которых ты еще никогда
не видела, Катрин, - канареек! Кроме того, девчурка такая пылкая гугенотка,
что сейчас же поднимет меня во мнении сторонников истинной веры;
а мнение это, увы, не слишком высокое.
Причина, конечно, та, что он путался со многими женщинами. Но,
во-первых, есть очень много таких, которые стоят нашей любви - каждая на
свой лад: одна пленяет своим пьянящим ароматом, другая - невинной чистотой
цветка. У такой-то фрейлины недоверчивая мамаша, и Генрих скачет
верхом целую ночь, чтобы поспеть к утру на раннее свидание. Отбить потаскуху
у парня гораздо легче. Была у Генриха связь с женой угольщика. Тот
жил в лесу, и у него обычно съезжались охотившиеся придворные. Она крепко
любила своего короля, и он ее достаточно горячо, чтобы однажды заставить
все общество - господ и слуг - прождать под дождем, пока он лежал с
ней в постели. Кто не знает этих внезапных вспышек страсти, которые проходят
бесследно! Правда, через двадцать лет Генрих пожаловал угольщику
дворянство. И не раз потом король вспоминал хижину в лесу и испытанные
им там незабываемые радости. Ибо женщина - это его живая связь с народом.
В ней познает он народ, сливается с ним и благодарит его.
За сестрою в Париж он послал своего верного Фервака. Хотя честный вояка
и предал его, но успел также изменить и королю Франции, а что может
быть надежнее человека, которому уже никто не доверяет! Фервак, несмотря
на все препятствия, действительно доставил принцессу целой и невредимой,
но она пробыла в Нераке недолго: брат самолично проводил ее. Но там и
верования и нравы были строги, даже его собственные, когда он туда приезжал.
В По, где обоих растила дорогая матушка, его видели только с
сестрой под зелеными деревьями их детства. Там стояла причудливая беседка,
и над ней склонялись высокие кроны. Сюда не раз уходила и Жанна,
когда ей хотелось посидеть со своими детьми в свежей, бодрящей тени, и
ей чудилось, что в шелесте листьев она слышит дыхание "божие. Природа
была тайной предвечного, одной из его тайн.
Садовники тоже служили богу, только под другими знаками, чем священники.
Шантель - так звали садовника, с которым Генрих беседовал точно с
мудрецом; он построил садовнику новый домик. А главная аллея парка носила
имя мадам, имя Жанны. Там гуляют теперь ее дети; брат наклоняется к
сестре. А сестра думает:
"Смотри-ка! Да мы замешкались, и уже близится вечер. Сегодня сад кажется
нам таинственнее, сумерки неслышно уносят его из обычного пространства
и строя жизни. Даже каменная женщина, непрерывно льющая воду из
своего бочонка, даже она сравнялась цветом с вечерними кустами и уже лишена
права на белизну и блеск. И все мы, как христиане, между собой равны:
это особенно чувствуешь в такой час. Я, его сестра, без сомнения,
должна видеть в нем своего государя, но здесь он все-таки больше брат.
Заговорить? Это так трудно, я боюсь. Но меня тянет расспросить его об
этой пресловутом бале в Ажене", - Братец!
- Что такое, сестричка?
- Ходят такие нехорошие слухи.
- Ты имеешь в виду бал в Ажене?
Она так испугалась, что вдруг остановилась. Ее хромота обычно почти
не была заметна, Екатерина даже могла танцевать. Но в этот миг она бы
захромала. А брат торопливо сказал: - Я знаю про эти разговоры, конечно,
знаю; все это выдумали только затем, чтобы выжить меня с моими дворянами-протестантами
из города Ажена. Сначала после моего побега из Лувра я
решил жить там. И сейчас же духовенство с церковных кафедр начало травить
нас. Господин де Вийяр немедленно принялся клеветать. А самое худшее
просто выдумали католические дамы, которым захотелось позабавиться.
Знай, сестричка, что немало представительниц твоего пола любят сочинять
то, чего на самом деле не было.
- Оставь это, братец, скажи только: правда, будто на бале в Ажене,
когда в зале было полным-полно городских дам, ты и твои дворяне вдруг
погасили свечи?
- Нет. Я бы этого не сказал. Правда, я заметил, что в большой зале
стало несколько темнее. Может быть, много свечей догорело одновременно.
А иногда их задувают из озорства; даже сами дамы.
Но тут Екатерина рассердилась.
- Ты отрицаешь слишком многое. Лучше бы у тебя было поменьше отговорок,
тогда я в остальном охотнее тебе поверила бы. - Это уже не были
слова неопытной девушки: это был не ее детский голосок, испуганно повышавшийся
на концах слов. И Генрих, в свою очередь, испугался: теперь с
ним говорила не сестра, а его строгая мать. Разницы он не мог увидеть,
ибо уже стемнело. И он, точно мальчик, признался:
- Говорят, мои дворяне старались перецеловать дам в темноте. Но ни
один не похвалялся тем, что хоть одну из них обесчестил. А возможность у
них была, и даже подходящее расположение духа. Потом, конечно, все отпирались,
так как разразился скандал.
- Хорошо же вы вели себя! - сказали Жанна и
Екатерина. - Разве это те строгие нравы, которые ты должен был беречь
у нас на родине? Нет, ты предпочитаешь показывать, чему научился в замке
Лувр от врагов истинной веры.
У него даже дыхание перехватило. То, что он затем услышал, задевало
уже его лично: - Дело не только в том, что несколько обесчещенных дам
умерли от страха и стыда. Ты повинен еще во многих несчастиях, они происходят
повсюду, где ты, во время своих разъездов, совращаешь женщин. Я
не хочу их перечислять и приводить имена, ты и сам отлично знаешь. Лучше
я напомню тебе, что мы должны любить бога, а не женщин.
Он молчал. Проповедь, которую начала сестра, необходимо было выслушать
до конца.
- "Нам прежде всего надлежит упражнять свое сердце в повиновении богу.
С этого надо начинать; но вполне мы достигнем цели, только если в
этом будут участвовать и наши глаза, руки, ноги - все наше существо.
Жестокие руки говорят о сердце, полном злобы, а бесстыжие глаза - о
сердце порочном.
Она продолжала горячо и красноречиво убеждать его. Принцесса Екатерина
получала письма из Женевы и старалась запомнить их содержание, но и
ей предстояло уже недолго следовать этим советам. А ее брат Генрих в
темноте расплакался. Слезы у него лились легко, даже по поводу того, чего
изменить было нельзя, да и менять не хотелось; сейчас он разумел под
этим не только собственную натуру, но и столь родственную ему натуру
сестры. С присущим ей благочестивым рвением боролась бедняжка против
своей любви к кузену Генриху Бурбону, который в данное время охотился на
кабанов. Но достаточно будет ему явиться собственной особой, и все произойдет
так быстро, что Екатерина опомниться не успеет! Детской невинности
должен прийти конец - это брат и оплакивал. С другой стороны, он находил
совершенно естественным, что конец ее невинности когда-нибудь наступит.
Он ласково обнял сестру со смешанным чувством жалости и одобрения
и прервал поцелуем ее самую удачную сентенцию. Затем отвел Екатерину домой.
И поскольку всякая нежность, даже по отношению к собственной плоти и
крови, и всякое волнение чувств может быть переведено на язык денег,
принцесса Екатерина на другое утро получила от своего дорогого брата в
подарок один городок, который и ему самому пока не принадлежал. Мятежный
городок, до сих пор не желавший его впустить; Генриху предстояло еще завоевать
его для своей дорогой сестрички. И еще много восхитительных подарков
получала она впоследствии от своего брата-короля, когда дарить
стало для него возможным. Однажды он преподнес ей семьсот прекрасных
жемчужин и сердечко, осыпанное алмазами; о цене была осведомлена только
его счетная палата. Впрочем, и часы, проводимые им в По, всегда были
считанные. И вот уже на прекрасную мебель в большом городском дворце
опять надевают чехлы; для Генриха она останется навсегда самой красивой.
А драгоценных камней Наваррской короны он не коснется, даже когда у него
не будет сорочки на смену. Итак, на коней! Посетим беспокойные провинции!
Марго нам тоже доставляет одни заботы! Брата Франциска, решившего
бежать во Фландрию, она спустила на веревке из своего окна, потом сожгла
веревку в камине и чуть не спалила весь Лувр. А сама тоже умчалась во
Фландрию, и начались отчаянные проделки! Да, друзья, отчаянные! Так говорит
Генрих в своем тайном совете.
ТАЙНЫЙ СОВЕТ
Члены совета попарно направляются в замок. Парадная лестница в саду
раздваивается, и те господа придворные, которые не в ладах друг с другом,
могут подниматься с разных сторон. Между обоими крыльями лестницы
из стены бьет ключ и стекает в полукруглый водоем. Мраморные перила тянутся
от столбика к столбику таким мягким изгибом, что каждый их невольно
коснется рукой. Взгляд легко охватывает скромный орнамент, которым
резец так любовно оживил камень. Но на полпути оба крыла сливаются.
Лестница становится широкой, парадной, она ведет в королевский замок.
Слышны юношеские шаги, звонкие голоса, большинство членов совета спешит
через двор наверх и повертывает направо. Они поднимаются на несколько
ступенек, затем идут колоннадой, которая тянется вдоль фасада; на капители
каждой колонны изображено какое-нибудь легендарное событие. Двери
комнат распахнуты настежь, стоит сияющий день. Быстро входят члены совета
в самую большую комнату, рассаживаются на скамьях и деревянных табуретах,
встречают друг друга взволнованными разговорами, обнимаются, смеясь,
или сердито расходятся; все это - пока еще не вошел их государь.
В стене, непроницаемой для пуль и лишенной окон, помещается скрытый
пост наблюдателя. В единственную бойницу, между прутьями решетки, солдат
видит внизу весь внешний двор, крепостной ров и всю местность за ним. От
городских ворот тянется проезжая дорога, а на ней могут появиться враги.
Мир и безопасность царят на обоих берегах зеленого Баиза - по эту и по
ту сторону мостов. Их называют Старый мост и Новый. Один перекинут к тихому
парку "Ла Гаренн", другой соединяет между собой две части города.
Те, кто живут подле самого замка, находятся под надежной защитой. По
другую сторону моста строятся господа придворные - с тех пор как здесь
обосновался двор. Ремесленники, лавочники, челядь теснятся поближе к
прочным домам сильных мира сего. Так вырастают, как зародыш нового города,
целые улички, извилистые, тесные, посередине текут ручьи и играют
дети. Малыши с криками берут приступом высокий старый мост, старики осторожно
пробираются по нему на тот берег. И по отражению его широких
арок в глубокой воде скользят одна за другой тени всех, кто живет здесь.
На верхней площадке дворцовой лестницы, где стоит круглая каменная
скамья, два господина поджидают Генриха. Господин в дорожном плаще - это
Филипп Морней, он считает, что Генрих ведет себя необдуманно: ездит
один, когда уже темнеет, а в стране война, опять война. Мир, названный
по имени монсиньора, продержался недолго.
Король Наваррский отправил своего дипломата искать союзников, но
большинство всеми способами старается уклониться. Есть, правда, кузен
убитого Колиньи - в свое время Монморанси сам был узником в Бастилии и
находился ближе к смерти, чем к жизни. И все-таки этот толстяк слишком
ленив для мести или для справедливости, как выражается Морней, и для религии,
добавляет он. "Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну
тебя из уст моих" [24], - поясняет гугенот и доказывает - тоже
отнюдь не горячими словами, - почему должны пасть все те, кто старается
извлечь из религии лишь выгоду и недостаточно благороден, чтобы бескорыстно
служить ей. Герцога Анжуйского, который вслепую охотится за королевствами
для самого себя, Морней покинул и после многих опасностей и
приключений приехал к такому государю, с которым он попытается связать
свою судьбу, хотя государь этот до сих пор ведет весьма легкомысленную
жизнь.
Но ведь не все решает натура, гораздо важней предназначение. И бог
сильнее, чем страсти его избранника. В глубине души праведный Морней ничуть
не встревожен тем, что Генрих опаздывает. Ведь он под высокой защитой.
- Вы были захвачены в плен, когда ехали сюда? - спросил господин, сидевший
рядом с ним на скамье.
- Но меня не узнали, - ответил Морней и пожал плечами; он был уверен,
что в нужную минуту его врагов поразила слепота. - Послушайте, как было
дело, господин Де Лузиньян. Мы смотрели на развалины вашего родового
замка, все кругом заливал волшебный свет, так что было нетрудно поверить
в сказку. Там в старину ваш предок встречал фею Мелузину, и она подарила
ему такое же счастье и горе, какими земные женщины могут одарить нас в
любое время. По вине феи Мелузины наше внимание было отвлечено, поэтому
два десятка вооруженных людей настигли нас раньше, чем мы успели перескочить
через ров. В подобных обстоятельствах все дело в том, чтобы удачно
выдать себя за другого и никак не походить на гугенота.
Второй господин невольно рассмеялся. Если кто и походил на гугенота,
то уж, конечно, Филипп Морней. И не только потому, что на его темной
одежде белел скромный отложной воротник: его выдавала манера держаться,
да и выражение лица было достаточно красноречивым. Взор не был вызывающим,
но не был и обращен внутрь. Этот взор словно вопрошал людскую совесть
- разумный и спокойный, и лоб всегда был гладок. До самой старости
останется этот лоб без морщин, ибо Морней чист перед своим богом. И этот
лоб будет выситься нетронутым плоскогорьем над увядшим лицом, на котором
со временем появятся пятна и проложенные скорбью борозды. Так будет некогда.
Но сейчас он сидит на полукруглой каменной скамье, молодой и отважный,
и ждет государя, возвышению которого ему надлежит сопутствовать.
Морней и не подозревает о том, какие, слова ему суждено произнести в далеком
будущем над телом своего государя: "Мы вынуждены сообщить печальную,
ужасную весть. Наш король, величайший король христианского мира
за последние пятьсот лет..."
Небо было очень ясным, серебряным был его свет, и мягко надвигался
вечер. Генрих вышел из своего сада и прошел по новому мосту, неся в руках
охапку цветов. Увидев, что на верху лестницы стоят оба господина, он
бросился к ним бегом, потребовав еще издали, чтобы его посол сделал ему
доклад; выслушал его, и хотя посол не сообщил ничего утешительного, протянул
ему цветок. - Кто-то ощипал его, - добавил Генрих. И невольно повел
плечом в сторону беседки на берегу реки: тут они сразу поняли, кто.
В тот же миг в замке над ними поднялся ужасающий шум. - Мои гугеноты
убивают моих католиков! - воскликнул Генрих и кинулся на замковый двор.
И в самом деле, господин де Лаварден поссорился с господином де Рони:
Рони, молодой забияка, вывел своего начальника из себя, ибо нарушил дисциплину.
Остальные дворяне тоже подняли крик, в комнате стоял отчаянный
гам, и выяснить причину было невозможно. К счастью, Генрих и так отлично
знал ее. Город, куда капитан Лаварден послал прапорщика Рони, приказав
занята потерянную позицию, назывался Марманд. Генриху самому пришлось
вызволять оттуда мальчишку и его горстку аркебузиров; однако он не смог
предотвратить их довольно плачевного отступления с единственной пушкой и
двумя кулевринами, для которых не осталось ядер. Лаварден не желал, чтобы
хоть один человек напоминал ему об этой неудавшейся атаке на Марманд,
которую он затеял против желания своего короля. А теперь его прапорщик
все-таки заговорил об этой дурацкой истории. - Молокосос! - рявкнул рассерженный
начальник. - Утритесь, у вас молоко на губах не обсохло! - Рони
сейчас же полез драться, причем часть дворян усердно подзадоривала
противников, другие старались развести их. Трудно было даже поверить,
что в комнате, где находилось всего пять - шесть человек, мог подняться
такой шум; впрочем, все это происходило лишь от избытка кипучих сил и
жизнерадостности. И вот вошел Генрих с охапкой цветов; он бросил их своим
дворянам, а своего Рони наказал по заслугам: Генрих заявил, что его
службе в самой лучшей роте и под командой лучшего из начальников теперь
конец и что из внимания к крайней юности Рони он сам, король, берется
его воспитывать. Юноша не противился, ибо в сущности на это и рассчитывал.
Его лицо тут же приняло свое обычное спокойное и рассудительное выражение.
Успокоился и Лаварден, да тут еще король обнял его.
Кто-то стал возмущаться несколькими городками, которые якобы позволяли
себе совершать всякие зверства. Войско короля Наваррского кочевало по
стране, не уставая мстить, насаждать мир и водворять порядок. Здесь же
действовал тайный совет, каждый член имел право высказать королю свое
мнение, и многие упрекали его в том, что ведет он войну недостаточно сурово.
Его двоюродный брат Конде осуществляет свои военные операции гораздо
энергичнее, и он-де жалуется на нерешительность Генриха. - Ведь
это моя страна, а не его, - сказал Генрих, больше для себя, чем для других,
и только Морней насторожился. Члены тайного совета обычно говорили
все сразу, шумно перебивая друг друга. Генрих привлек к себе всеобщее
внимание, начав рассказывать о королеве Наваррской. Он уселся на стол,
свесил одну ногу, другую поджал под себя и, покусывая стебелек розы,
фыркал, как бы сдерживая смех; на самом деле он вовсе не испытывал особой
радости.
Королева Наваррская сначала помогла бежать своему брату монсиньору,
затем, опережая его, поспешила во Фландрию, чтобы там подготовить для
него почву. Опасно, опасно затевать такое дело в стране, которую попирают
сапоги испанцев, и самый большой сапог - дон Жуан Австрийский. - Но
королева, моя супруга, всех провела под предлогом болезни, которую она
будто бы должна лечить водами Спа. А испанцы, да будет вам известно, народ
недалекий, ходят словно на ходулях, и шея у них не гнется, как и их
высоченные крахмальные воротники; поэтому они ничего не видят, что делается
на земле. Так вот, не успели испанцы сообразить, о чем говорит королева,
как ее величество взбунтовала всю страну. Правда, дон Хуан
Австрийский спохватился и тут же поспешил выпроводить ее из своих владений.
А им еще накануне вечером был устроен бал в ее честь. Но тут уж ничего
не поделаешь, родной брат, король Франции, выдал ее испанцам из
страха перед доном Филиппом.
Присутствующие ответили негодующим смехом, раздалось несколько проклятий.
Генрих же, стиснув зубы, задумчиво добавил: - Ничего! По крайней
мере во время этой поездки моя Марго чувствовала себя ужасно важной дамой,
пока ее не выгнали. Золоченые кареты и бархатные носилки, в них сидит
всемилостивейшая королева, и повсюду ее с восхищением встречают белокурые
люди. И сама она в восхищении. Вообще-то ей не очень сладко живется,
моей бедной Марго, при такой семейке. Ей следовало бы ко мне приехать.
Здесь она мне нужна. К сожалению, ее брат-король запрещает ей
жить с гугенотом. - Последние слова он сказал очень громко: Генрих заметил,
что среди всеобщего шума только один человек внимательно на него
смотрит, - и это его дипломат.
- Как ни печально, господин де Морней, но король Франции ненавидит
свою сестру и не разрешает ей видеться с нами.
В ответ Морней заметил, что ее величество королева Наваррская после
своей неудачной поездки во Фландрию, наверно, ничего так страстно не желает,
как встречи со своим супругом. Это все Лига восстанавливает
царственного брата против его сестры. Герцог Гиз...
- Давайте выйдем, - предложил Генрих и первым покинул комнату. Они
быстро, как любил Генрих, прошлись по коридору - туда, обратно. Посол,
прибывший из-под Парижа, рассказал о последних убийствах в замке Лувр.
Гиз держит короля в непрестанном страхе и трепете. И король все чаще
уезжает в монастырь; его гонит туда не только ужас перед потусторонним
миром. Помимо собственной смерти, он боится, что его дом вымрет, ибо королева
до сих пор не подарила ему сына.
- И никогда не подарит, - быстро вставил Генрих. - У Валуа больше не
будет сыновей. - Он умолчал о том, от кого узнал это наверняка: от своей
матери, Жанны. Морней посмотрел на него и сказал себе, что господь бог
правильно сделал, приведя его к этому государю. И в то же мгновение он
прозрел окончательно и понял, кто такой Генрих: вовсе не мельник из Барбасты,
и не бабник, и не командир двухсот вооруженных солдат, но будущий
король, вполне сознающий себя избранником. Он надел на себя личину оттого,
что мудр да и подождать может: молодость длится долго. Но Генрих никогда
не забывал о своем предназначении. И когда он открыл теперь Морнею
свое сердце, Морней низко склонился перед молодым государем. Слова уже
были не нужны, они поняли друг друга. Генрих только указал ему легким
движением руки на парк "Ла Гаренн", где им скоро предстояло встретиться
без свидетелей.
Им помешали. Два старых друга Генриха - д'Обинье и дю Барта - воспользовались
своим правом в любую минуту прерывать беседу своего короля.
Они бросились бегом через двор, стремительно поднялись по лестнице и
сейчас же заговорили, перебивая друг друга. Правда, новость, которую они
сообщили, стоила того. Маркиз де Вийяр смещен. После неудавшегося нападения
на замок губернатора наместник попал в немилость, и король Франции
назначил на его место маршала Бирона, который действительно все сделал,
чтобы это заслужить. Особенно Агриппа уверял, что так оно и есть. Полный
радостных надежд, расхваливал он нового наместника, который будто бы из
одного душевного благородства употребил все свое влияние при дворе, чтобы
сместить своего угрюмого предшественника. Дю Барта, у которого был
совсем другой темперамент, ждал, что, напротив, новый наместник окажется
еще вреднее. Когда члены тайного совета узнали об этой замене, они тоже
разделились на два лагеря.
Наиболее благоразумные, такие, как Рони и Лафорс, который был католиком,
видели в Бироне прежде всего злобного и желчного человека. Од
...Закладка в соц.сетях
