Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
... он вместо сыновней
гордости почувствовал унижение.
- Неправда! - крикнул он срывающимся голосом. - Подлог! Клевета на
женщину, которая не может ее опровергнуть!
Вместо ответа Морней протянул ему два исписанных листка. - Это еще
что? - сейчас же опять воскликнул Генрих. - Кто смеет выступать сейчас с
письменным обвинением против нее?
Он взглянул на подписи, на подпись женевца де Беза; затем прочел отдельные
фразы и наконец отступил перед неоспоримой истиной. Наиболее
влиятельные члены консистории подтверждали от имени протестантской церкви,
что брак этот действительно незаконный. Обе стороны обручились в
присутствии двух - трех свидетелей; как говорят обычно, они вступили в
брак чести, а на самом деле в брак против чести. Добрые нравы были попраны,
брак состоялся без ведома и признания церкви - больше того, настоятельными
пожеланиями церкви и ее советами пренебрегли. Пасторы потребовали
именем божием, чтобы до официального узаконения брака супруги не
виделись, а если уж нельзя этого избежать, то лишь изредка, и оставались
вместе самое большее два - три дня: даже и так они будут только служить
соблазном, которого не должны допускать, если не хотят навлечь на себя
гнев господень. В случае неподчинения придется обе стороны заслуженно и
по справедливости отлучить от святого причастия.
Так тут и было написано. Королеве Жанне грозила высшим наказанием та
самая религия, которой она принесла в жертву все: покой, счастье, свои
силы и самое жизнь. "Если же зло умножится, от чего да сохранит нас господь
бог, то вынуждена будет и церковь прибегнуть к крайним мерам. Ибо
столь великий соблазн не может быть допущен церковью божией..." Следовали
подписи, и, конечно, все они были подлинные. Достаточно запросить кого
следует, и это будет установлено. Но у сына провинившейся Жанны не
было никакой охоты оказывать пасторам честь таким запросом. Ведь они
действовали, исходя из чисто житейских предрассудков, а вовсе не творя
волю господа бога - таково было его впечатление, самое первое, и таким
оно осталось навсегда. Эти духовные особы говорили: "добрые нравы",
"соблазн", "законный брак" - все слова, не имеющие никакого отношения к
духу. Наоборот, они лишь утверждают право людей в общежитии следить и
шпионить друг за другом, осуждать друг друга и оправдывать, а главное -
отдавать нашу личность во власть некоей деспотической общины. "Нам даже
любить не разрешается без надзора, - думал с негодованием сын столь сурово
наказанной Жанны. - Одно утешение, что и умирать нам приходится с
большим шумом и у всех на глазах!" Но лицо Генриха не отразило его мыслей:
он научился скрытности еще в замке Лувр, и ему чудилось, что он
опять находится там. Вокруг него уже не веяло воздухом свободы - с той
минуты, как он узнал о суровой каре, постигшей его дорогую мать только
за то, что она полюбила. Он протянул документы Морнею.
- Оставьте это у себя! Или верните туда, откуда взяли.
- Эти бумаги находились в руках пастора Мерлена, который был при нашей
почитаемой королеве в ее последний час, - сказал Морней. - Покойная
королева поручила ему отдать их мне, чтобы не прочли ее дети.
- Теперь я их прочел, - только и ответил Генрих.
Морней с трудом перевел дыхание, затем сказал голосом, словно чужим
от внутренних усилий: - Королева созналась своему духовнику, что больше
не в силах блюсти воздержание, после чего он тайно соединил ее с графом
Гойоном. Он знал, что это не настоящее венчание, но сжалился над ней.
- Морней! - воскликнул Генрих также с мучительным напряжением. Затем
последовало лишь беззвучное бормотание, словно бы вырвавшееся из его истерзанной
души. - Вы в самом деле ворон - ворон в белом чепце. Ваша повязка
и ваша рана защищают вас от меня, и вам это известно. Я ведь безоружен
перед тем, кто еще вчера ради меня подставил голову под пулю, и вы
этим злоупотребляете. Я принужден выслушать от вас, что моя мать была
распутна так - же, как распутен и я, и что я пойду по той же дорожке.
Вот что вы задумали на тот случай, если я не буду вам покорен. Ворок!
Вестник несчастья! - вдруг закричал он, круто повернулся и удалился
большими шагами. Голова его была опущена, и слезы падали на песок.
Затем наступил такой период, когда они с Морнеем ничего друг о друге
не знали. Король ехал захватывать какой-нибудь непокорный городок, но
своего посла не брал с собой. Однако даже среди трудов и битв, в которых
Генрих искал забвения от тайных душевных мук, его одолевали думы. Ей минуло
уже сорок три, а она все еще была не в силах блюсти воздержание.
"Пулю!" - требовал сын королевы Жанны. Ее веселый сын требовал, чтобы в
жарком бою его сразила пуля и сократила срок, в течение которого ему еще
предстоит унижаться, как унижалась его мать. Но когда он всетаки выходил
из жаркого боя цел и невредим, он смеялся, и радовался, и отпускал ему
одному понятные шутки насчет его праведной матери, все же взявшей от
жизни свою долю радостей.
У Генриха была потребность в постоянном передвижении, потому что, где
бы король ни задерживался, он тотчас узнавал самое скверное - странно,
что до сих; пор он никогда не обращал внимания на эти зловещие слухи. А
в народе рассказывали, что делала королева Жанна с теми, кто ей противился.
Либо становись протестантом, либо бесследно исчезнешь в подземельях
ее замка в По. Генрих видел эти подземелья, И тут же рядом пировали.
Его мать была жестока во имя истинной веры; а так как она к тому
же еще твердо решила сохранить в тайне свой брак, то, вероятно, пользовалась
этими подземельями, чтобы зажать рот знавшим слишком много. И
постепенно совсем другой образ возникал перед сыном, в котором жизнь матери
продолжалась. Он вспомнил, как однажды ему пророчески предстали, ее
так странно изменившиеся мертвые черты, - в тот день, когда последний
посланец принес от нее последнюю весть. Ведь мертвые продолжают жить:
они только изменяют свой вид. Они остаются подле нас, как быстро мы ми
скачем, и вдруг являют нам совсем новое лицо: ты узнаешь меня? Да, мама.
Он не мог не признать, что она выросла в его глазах. Это была его
первая мысль, вспыхнувшая в то мгновение, когда он узнал о ее тайном
браке. Но только сейчас мысль приобрела, четкую форму. Жанна действительно
выросла благодаря этим нагроможденным вокруг нее чужим судьбам,
но осталась, как и прежде, праведной, мужественной и чистой. И умерла
она за все это, включая, и свою позднюю страсть. Хороша та смерть, которая
подтверждает нашу жизнь. "Господин де Гойон, вы живы?" - так воскликнул
некогда Генрих после Варфоломеевской ночи, впервые встретившись в
большой зале Лувра с убийцами. В бессильной ярости призывал он тогда
мертвецов, точно они здесь присутствовали: "Господин де Гойон, вы живы?
", - а тот уже не находился среди живых. Он" не был в большой зале, он
лежал на дне колодца и стал пищей для воронья. И лишь сегодня он воскрес,
как один из тех, кто знал его мать.
Однако и у Морнея иной раз душа была не на месте. Он раскаивался в
том, что причинил боль своему королю, сомневался даже, нужно ли это было.
Оказалось, что недостойная и опасная история с мельничихой продолжается,
а ведь как раз она-то и послужила для Морнея последним толчком,
заставившим его открыть тяжелую тайну. Тревожило его и то обстоятельство,
что король теперь осведомлен о существовании брата, которого,
однако, признать не может: это противоречило бы религиозной практике и
нарушило бы общепринятый порядок. И Морней упрекал себя за то, что при
таком положении вещей решился потревожить тень графа де Гойона. Генрих
же, наоборот, был готов благодарить его за прямоту. И вот, растроганные,
хоть и под влиянием различных чувств, они в один прекрасный день снова
заключили друг друга в объятия - это случилось неожиданно и без слов,
которые только помешали бы.
МЕЛЬНИЦА
И вот Генрих едет на свою мельницу. Как часто совершает он этот путь
один, без провожатых, сначала по берегу реки Гаронны, мимо старинного
городка, потом в сторону! Он задевает за ветки деревьев, подковы его коня
тонут в опавших листьях. На опушке рощи он останавливается и вглядывается
в свою мельницу: не видно ли мельника там на холме, обдуваемом
ветрами? Как хорошо, если б тот уехал куда-нибудь в своей телеге! Генрих
жаждет остаться наедине с его женой. Впрочем, он имеет право приехать
когда вздумается. Ведь мельник из Барбасты - это же он сам, всякий знает.
И хоть арендатор, кажется, и не слишком хитер, а все-таки этот неотесанный
увалень переехал сюда с молоденькой, хорошенькой женой. Он знает
своего государя и за аренду у него в долгу. Расплатиться он мог бы
молоденькой, хорошенькой женой, но прикасаться к ней государю не дозволено.
Муж ревнив, как турок.
Легенда о мельнике из Барбасты живет в народе. Пожилые и простодушные
люди действительно верят в то, что он собственноручно запускает крылья и
собирает муку, которая бежит из-под жернова. На самом деле он не завязал
до сих пор ни одного мешка. Это делает арендатор, и жену он тоже скрутил
крепко-накрепко. Король и супруг отлично понимают друг друга; каждый
знает, чего хочет другой, каждый осторожен и все время начеку. Это их
сблизило. Когда бы король ни заехал, арендатор уговаривает его остаться
откушать. Не жена дерзает на это, а муж. Он отлично сознает преимущества
своего положения, этот коренастый малый, владелец соблазнительной женщины,
однако ему еще никак не удается в полной мере воспользоваться ими.
Но пусть только король попадется.
Нынче Генрих долго ждет на опушке, где на него падает тень; с мельницы
его не видно. Ее крылья вертятся - и все-таки в слуховом оконце ни
разу не показалось широкое, белое от муки лицо арендатора, окидывающего
взглядом окрестность. А вот и жена! Она высовывает голову, всматривается
в даль, щурится, ничего не видит, и все же на лице ее вдруг появляется
лукавое и вместе с тем боязливое выражение. Что бы это значило? Мука на
ее щеках очень идет к ее темным глазам, и она такая стройная. "Мадлон!"
Он спокойно может называть ее имя, они далеко друг от друга, крылья
мельницы хлопают, ей не услышать. Только сейчас она вздрагивает - его
конь заржал; и перед тем, как отойти от окна, она делает знак в сторону
опушки, как бы говоря: "Иди! Я одна!"
Генрих привязывает лошадь, взбирается на холм, обходит его кругом,
высматривая, не покажется ли где-нибудь арендатор. Наконец он входит в
мельницу. Большая мукомольня перед ним как на ладони. У двух стен штабелями
сложены мешки. Подле третьей работают жернова. А от четвертой, посвистывая,
дует ветер, когда сквозняк приоткрывает дверь. Мельничиха
быстро оборачивается: она сыпала зерно или притворяется, что сыплет. Косынка
сползла с ее шеи, и груди холмиками светлой плоти торопливо поднимаются
и опускаются от дыхания женщины, захваченной врасплох. - Мой государь,
- говорит она и преклоняет колено, с достоинством подбирая юбку.
Это уже не крестьянка, она понимает, что такое ирония, как только появляется
Генрих, заговаривает книжным языком, и ее уже не заставишь выражаться
проще. Это одна из хитростей, какими она его привлекает.
- Мадлон, - сказал Генрих радостно и нетерпеливо. - Твой страж заснул
в каком-нибудь кабаке. У нас есть время. Давай, я завяжу тебе платок. -
Вместо этого он ловко расстегнул ей платье. Она не противилась, но повторяла:
- У нас же есть время, зачем вы так спешите, мой государь? Когда
вы получите то, чего хотите, вы сядете на коня, и поминай как звали, а я
себе все глаза выплачу по вас. Я так люблю ваше общество, оттого что вы
хорошо говорите, - добавила она, и хотя выражение лица оставалось почтительным,
в узких глазах притаилось больше насмешливости, чем у супруги
какого-нибудь маршала.
В этот миг Генрих преклонялся в образе мельничихи перед всем женским
полом; поэтому совсем не обратил внимание на то, что она делает. Возле
сложенных у стены мешков с мукой она положила еще два, так что получилось
нечто вроде сиденья, а при желании - и ложа. Она на него опустилась
и поманила к себе Генриха, оказавшись, таким образом, хозяйкой положения.
- Мой друг, - сказала мельничиха, - теперь мы могли бы сейчас же перейти
к любовным утехам; но это такое занятие, при котором я не желаю,
чтобы меня прерывали. А в это время дня люди уж непременно зайдут на
мельницу. Что до кабака, то если даже там кто-нибудь и заснул, так ведь
оттуда до нас нет тысячи шагов и спящий может вдруг проснуться. - Прекрасная
мельничиха говорила звонким и ровным голосом, без всякого смущения,
хотя Генрих старался тем временем совлечь с нее юбку, в чем и преуспел...
Казалось, все это происходит вовсе не с нею. Она же была как
будто поглощена только своими заботами и соображениями, обхватил округлой
рукой его плечо, чтобы он внимательнее слушал, и наконец перешла к
главному.
- Я хочу, чтобы мы в ближайшее время провели вместе целый день, с самого
утра и до вечера, и подарили друг другу всевозможные любовные радости
и удовольствия, но так, чтобы никто посторонний или непрошеный не
испортил нам самые приятные минуты, Ты ведь того же мнения, дружок?
- Насколько я понимаю твои назидания... - проговорил он и попытался
ее опрокинуть навзничь, не замечая, что рука, нежно его обнимавшая, служила
ей и для защиты. Так как ему пришлось отказаться от своего намерения,
Он рассмеялся и вернулся к тому, что она говорила: - Значит, нужно
на один день убрать отсюда твоего мужа? Ведь верно, очаровательная Мадлон?
Если таково твое намерение, так... и выполняй его! Лишь ты одна можешь
это сделать.
- То-то и есть, что не могу, государь. Скорее ты один. - После чего
принялась объяснять, как именно это нужно, сделать. - Только ваши ведомства,
сир, могут задержать мельника на целый день.
- Ты хочешь сказать: засадить?
Нет, она хотела сказать не это. Нужно составить документы, всесторонне
обсудить их, несколько раз давать писцам на переделку, и только под
вечер обе стороны наконец их подпишут. Обе стороны? Ну да, ведь одна
сторона - это Мишо, арендатор мельницы. - А другая? - Женщина помолчала,
вглядываясь узкими глазками в своего молодого короля и стараясь понять,
угадает ли он. Ведь мужчины такие дуралеи, когда у них на уме совсем
другое. - А вторая сторона - вы сами, сир, - наконец, заявила она, словно
открывая ему тайну, понизила голос и кротко кивнула - из жалости к
его душевному состоянию. - Ваш нотариус составит вместо вас главные документы,
а мы тут будем покамест наслаждаться изо всех сил.
Последние слова она снова произнесла громче, и притом с оттенком блаженного
ожидания, хотя в этом блаженстве сквозила тихая насмешка. И тут
он вдруг сразу понял все: его намеревались обобрать. В предполагаемых
документах должно было быть сказано, что право на владение мельницей он
переуступает простодушному супругу. Такова цена этой женщины, и она будет
любить добросовестно; Мишо напрасно надеялся избежать рогов при этакой
сделке. "Ибо ей хочется получить все: и мельницу, и любовь, а главное
- одержать победу над обоими мужчинами", - думал Генрих.
- Я понял, - сказал он только; и в эту минуту он не требовал от Мадлон
ничего, кроме того, что она сама ему уже дала: женской хитрости, которая
так изобретательна, искусства обещаний, увертливости и неумолимости
ее сладостного сердца.
А в следующее мгновение он подумал: "Мошенница, это тебе не удастся!"
- и решительно повалил ее. Но она сейчас же крикнула: "Мишо!" Один из
сложенных у стены мешков вдруг выдвинулся вперед, из-за него вылез арендатор
и, как медведь, навалился на Генриха. Чтобы сбросить с себя эту
тяжесть, Генриху понадобилась поистине не меньшая увертливость, чем
мельничихе, когда она старалась прибрать его к рукам. Она же следила за
гостем с искренним восхищением знатока, предоставив мужа его участи.
Так как государь уже благополучно встал на ноги и отскочил от арендатора,
этот увалень загнулся и. своей толстой башкой вознамерился ударить
короля в живот. Но увалень был брошен наземь, и Генрих властно крикнул:
"Мишо! ", - однако он опоздал. Лоб у арендатора посинел и распух, и
олух, казалось, близок к апоплексическому удару. Вцепившись в руку своего
государя, он поднялся с полу, продолжая, однако, крепко держать ее.
Генрих и "не противился: только бы этот болван успокоился и дело не кончилось
скандалом. Поэтому Генрих дал мельнику тащить себя, куда тому хотелось.
А Мишо, спотыкаясь, топтался по мукомольне в слепой ярости,
впрочем, ярость эта, возможно, была уже не так слепа, как представлялось
Генриху, ибо они вдруг очутились у края глубокого сруба, в котором вращался
мельничный винт.
Чуть не сделав последний шаг, Генрих понял намерение арендатора и
пинком отбросил его от себя. - Иначе все было бы кончено. Арендатор
толкнул бы его в колодец, и руку до плеча затянуло бы железным винтом.
Ужас разнообразен в своих проявлениях. Арендатор Мишо валяется в ногах
у короля и тихонько воет - это напоминает далекий рев осла. Притом
он время от времени вывертывает шею, желая убедиться, что король
действительно цел и невредим, а затем снова начинается валяние в ногах и
вытье. Лицо Мадлон стало белее муки, голова у нее трясется, как у старухи,
мельничиха опустилась на колени; она старается молитвенно сложить
воздетые руки, но они слишком сильно дрожат.
Чувствуя, что его трясет ледяной озноб, и все-таки звонко смеясь, покидает
Генрих эту пару, выбирается с мельницы, бежит, хохочет, стряхивает
с себя муку, стряхивает приключение. Бывают в жизни такие происшествия,
которым надлежит остаться в нашей памяти столь же сумбурными и внезапными,
какими они были в действительности; особенно же враждебные нападения
на войне и в любви. Довольно бесславно, но зато отделавшись
только страхом, вскакиваешь на коня и даешь ему шпоры. В стране ведь
есть великое множество мельниц и пропасть мельничих. Эта мельница меня
так скоро не увидит. А если как-нибудь все-таки проехать мимо?
Новая картина. Мельник Мишо принимает за своим столом короля, король
уже состарился, у него седая борода и шляпа с пером. Ему повсюду предшествует
молва о его бесчисленных битвах за королевство. Ему сопутствуют
все его легендарные любовные истории с дочерьми народа. Пять человек сидят
вокруг стола, все угощаются из большой глиняной миски, перед каждым
- ломти хлеба и кружка с вином. Уже вечер, и от сквозняков, гуляющих по
мельнице, колышутся над головами четыре огонька, горящие на носиках лампы.
Позади стоит темнота, свет падает сидящим на грудь, мягко и вкрадчиво
выхватывает из мрака фигуры людей.
"Король слегка оперся на стол и держит в руке стакан. Все четверо
держат стаканы - кроме мельничихи.
Вот сидит она, уже немолодая, наклонившись вперед, погрузившись в
воспоминания, и не сводит глаз со своего короля, который мечтательно
смотрит вдаль, хотя сидят они друг против друга несколько в стороне от
остальных, на одном конце стола. Поодаль от них двое молодых людей -
дочь и работник мельника, они чокаются, и их взгляды самозабвенно и благоговейно
сливаются. Последним поднимает свой стакан мельник, сидящий на
том конце стола; он размахивает шляпой и поет песню о галантном короле.
Мишо уже седой, преданно смотрит он на своего короля и ободряюще поет
ему, ибо твердо знает, что король любит народ и всех дочерей народа.
И песня дает молодой паре еще раз почувствовать всю силу их любви, а
тем двум, что уже состарились, мучительно и радостно просветляет воспоминания.
Король, слегка наклонившись и подставив ухо, улыбается, как
тот, для кого все лучшее уже позади. Мадлон тех прошлых дней, только ты
это поймешь! Разве не было тогда хорошо и радостно, несмотря на коварное
нападение мельника? Вы обе, наверно, это испытали. Во всяком случае,
Флеретта - чистый рассвет, роса и цветок - позднее не узнала своего возлюбленного,
а теперь ее уж давно нет в живых.
ВРАГ
Случай на мельнице стал так же широко известен по всей стране, как и
история на бале в Ажене. В прошлый раз губернатор решил, что виновник
всех этих пересудов - его наместник; наместника обвинял он и теперь. Однако
Бирон перещеголял своего предшественника. Сама мельничиха, вероятно,
молчала. Но муж мог напиться и все выболтать; странно было только
одно: та обстоятельность, с какой было использовано его, признание.
Мельника судил суд в Ажене, в том же городе, в котором произошел и первый
скандал. Губернатор охотно бы не дал суду допрашивать арендатора;
однако перед носом у его людей ворота захлопнулись, а на стене расхаживали
защитники города.
В тот день маршала Бирона не было в Ажене: он не стал бы действовать
столь открыто. Обычно он избегал того города, который запирал перед губернатором
ворота, а число таких городов все увеличивалось. Он на отдавал
никаких определенных приказаний. И Генрих едва ли мог бы обвинить
наместника в том вооруженном нападении, которое Стоило ему самому подметки,
а господину де Морнею - куска кожи на голове и прядки волос. Но
маршал Бирон был мастером интриги, причем сам умел очень ловко оставаться
в тени - способность, довольно необычная для человека вспыльчивого.
Он много читал; быть может, коварству его научили книги, хотя другие
благодаря чтению скорее сохраняют душевную чистоту. Как бы там ни было,
но он постарался создать губернатору худую славу и не только в смысле
его любовных связей. Ходили слухи, что хотя Генрих и совращает женщин,
но главное - покушается на жизнь мужчин. И не один дворянин перестал доверять
ему; среди них были и те, чью жизнь и имущество Генрих защищал от
убийц и поджигателей. Ведь человека нравственно распущенного легко обвинить
и в отсутствии справедливости, хотя в этом деле заслуги губернатора
перед его страной были очень велики.
И Генрих не мог не видеть, что его почитают все меньше, не только
из-за его любовных похождений, но и как правителя и военачальника. Еще
немного, и он опустится до уровня князя, не имеющего ни веса, ни величия,
- только имя и титул. И тогда всю власть заберет в свои руки Бирон.
В провинции Гиеннь он уже достиг ее, Генриху до сих пор не удавалось овладеть
городом Бордо. Наместник со своими многочисленными рейтарами и
ландскнехтами позволял себе иной раз даже вторгаться в королевство Наваррское.
И вот Генрих сидел в своем замке в Нераке, как затравленный
зверь. Он даже не созывал свой тайный совет из страха выказать слишком
сильную ярость, а тем самым и обнаружить свою слабость. В те дни старые
друзья оказывали ему особенно неоценимые услуги; им Генрих мог по крайней
мере довериться во всем и открыть свою душу, даже свой бессильный
гнев и тщетные планы мести; даже лить слезы отчаяния позволял он себе
перед ними.
Однажды вечером они сошлись вместе, и каждый из них вел себя согласно
своему характеру. Дю Барта гремел в беспредметном гневе, Агриппа
д'Обинье уверял, что самое простое - это возобновить войну с французским
двором. Но ведь и так было ясно, что поведение Бирона объясняется лишь
тем, что его поддерживают при дворе. Не случайно король Франции засылал
к Генриху послов, призывая его опять вернуться в лоно католицизма. И еще
прозрачнее было выражено требование, чтобы он явился ко двору и сам забрал
оттуда королеву Наваррскую. - Сир! Чует мое сердце, что тогда мы вас
здесь увидим не скоро! - Агрипна сказал это очень кстати. Этих немногих
слов было достаточно, чтобы перед Генрихом сразу возникли былые опасности
Лувра и мадам Екатерина, склоняющая над своим костылем зловещее лицо.
От таких воспоминаний ужас и возмущение неудержимо росли, и Генрих скоро
бы дошел до того, что приказал выступать. Во главе своих войск он двинулся
бы на своего наместника. Но уже в пути протрубил бы отбой, ибо к
нему успел бы вернуться присущий ему здравый смысл. Он удержался от
столь ложного шага, хотя дю Барта горячо настаивал, ссылаясь на слепоту
и испорченность человеческой природы. Тут заговорил Филипп Морней:
- Сир! У вас есть враг - это маршал Бирон. Не спрашивайте, чьим приказом
он руководствуется или хотя бы прикрывается. Почему, восстанавливая
против нас короля Франции, он будет здесь действовать иначе и не
восстанавливать "мелких землевладельцев? Он клевещет на вас, он старается
очернить вас в глазах крестьян и королей, ибо жаждет вытеснить вас из
этой провинции и остаться в ней полновластным повелителем. Но вы, сир,
видите перед собою все королевство. А такой Бирон ничего не видит дальше
своей провинции. И на этом вы должны его поймать, побить его тут
собственным оружием!
- Я сделаю из него посмешище! - воскликнул Генрих. - И как мне могло
прийти в голову объявить ему войну!
Он взял Морнея под руку, вывел в открытую галерею и повторил, как
всегда крупно и, быстро шагая: - Вот у меня и опять есть враг! - При
этом он думал о мадам Екатерине, своем старом враге. Морней заявил:
- Мы неизбежно встречаемся с тем врагом, которого нам посылают небеса,
и это всегда бывает именно тот враг, который нам нужен. - Так обычно
говорят друзья, но от этого нам не легче.
- Ну и враг! - воскликнул Генрих. - Разрубить собственной лошади морду!
Да еще хромает!
- Маршал не только хитер, - продолжал Морней, - он и любопытен: вечно
носит с собой аспидную доску и, что услышит, сейчас же записывает.
- Он хромает и сильно пьет, - сказал Генрих, - и печень у него
больная, скулы на лице так и торчат. Ребятишки убегают от него, когда он
взглянет на них невзначай своими недобрыми глазами. Ему только детей пугать,
он старик - пятьдесят лет, не меньше. Да, Морней, наградили меня
небеса врагом, я все-таки заслужил получше.
- Надо быть благодарным и за такого, - от
...Закладка в соц.сетях
