Жанр: История
Россия собирает своих евреев
...Четырехлетнего сейма [449], или более скромные доморощенные сочинения Державина,
Фризеля и Ноты Ноткина.
Нам легко оценить те исходные принципы, с которыми члены Комитета приходили на
его заседания, потому что на каждом заседании фиксировались принципиальные
положения и общие установки. Комитет явно подходил к проблеме с позиций
реформизма в духе Просвещения. Твердо веря в способность власти решать
социальные проблемы, члены Комитета руководствовались принципом, согласно
которому евреи должны были согласиться терпеть временные ограничения или
неурядицы взамен на обещания лучшей жизни в будущем. (Представители киевского и
минского кагалов проявили себя ловкими политиками, прибегнув к этому
риторическому приему, чтобы, с одной стороны, продемонстрировать верность и
поддержку правительству, а с другой, постараться отсрочить грядущие трудности и
переселения.) Во всех декларациях Комитета звучала вера в возможность исправить
человеческую природу воспитанием и просвещением. Это иллюстрируют многие
документы, распространявшиеся среди членов Комитета.
Первый их этих документов представлял собой анонимный меморандум, озаглавленный
"Предварительный взгляд на евреев," который Ю.Гессен приписывает перу графа
Потоцкого [450]. Автор документа писал о громадной ответственности за судьбу
шести или семи сотен тысяч человек, которую брал на себя Комитет перед Богом и
обществом. Он напомнил, что свыше восемнадцати веков евреи подвергались
гонениям, не допускались ни к каким почтенным занятиям, несли бремя непосильных
налогов, терпели ненависть окружения. Это неизбежно развращало их, порождая
пороки, которые многим казались свойственными евреям от природы. Поэтому, по
мнению автора. Комитету надлежало различать недостатки, которые развились у
евреев из-за вековых преследований, и слабости, присущие им, как и всем другим
людям. Например, евреев обычно считали хитрыми и бесчестными, но именно хитрость
помогала им справляться с трудностями. Традиционно евреи были ростовщиками,
потому что нормальные, уважаемые занятия были им недоступны, как и право владеть
землей. Если евреи, без сомнения, мошенничали в сделках, то следовало признать,
что двойное обложение невыносимой ношей лежало на их плечах, делая их не слишком
разборчивыми в средствах добычи денег. Необходимо было отвратить евреев от
вредных занятий, таких, как корчемство, и приставить их к полезным хозяйственным
делам, особенно к земледелию. Автор признавал, что евреи питают неприязнь к
христианам, но видел в этом естественную реакцию народа, живущего под игом
рабства и тирании. А если временами уровень рождаемости у этого беспокойного
народа бывал слишком высок, то могла ли жаловаться на это Россия с ее
необъятными просторами?
Словом, как полагал анонимный автор документа, евреев можно было переделать в
достойных членов общества, ограничивая их "вредоносную" деятельность и поощряя
полезную. Следовало обязательно разрешить осторожное и постепенное переселение
евреев, а также дать их торговцам и ремесленникам право на большую мобильность,
хотя эта мера не исключала неукоснительного соблюдения действующих городских и
региональных привилегий. (Это была важная мысль, ведь в Сенате как раз шли
слушания по поводу литовских губерний.) Предстояло добиться культурного
сближения евреев с христианами. Средством достижения всех этих целей выступала
традиционная панацея эпохи Просвещения - образование. Предполагалось, что
осознание превосходства христианской культуры заставит евреев отказаться от
собственной культурной обособленности [451].
Одной из распространенных идей Просвещения была теория о решающем влиянии
климата и окружения на характер народа (к таким факторам должны бы относиться и
связи между евреями и христианами). Некоторые философы, например Гольбах,
заключали из этого, что евреи - народ безнадежно и непоправимо чуждый Европе.
Впрочем, анонимный комментатор следовал за Монтескье в своей уверенности, что
будущие реформы осуществятся не путем принуждения, а в результате постепенных
шагов [452]. Этот подход оказал весьма важное влияние на дискуссии в Комитете.
Второй документ - запись в журнале протоколов Комитета за 20 сентября 1803 г. В
ней сведены вместе разные формулы идей Просвещения, а постоянно повторяющийся
призыв к постепенности и умеренности вообще присущ всем дошедшим до нас
материалам Комитета.
"Что преобразования, производимые властью правительства, вообще не прочны, и
особенно в тех случаях малонадежны, когда власть сия должна бороться со
столетними навыками, с закоренелыми заблуждениями, с суеверием неумолимым; что
посему лучше и надежнее вести евреев к совершенству, отворяя только пути к
собственной их пользе, надзирая издалека за движением их и удаляя все, что с
дороги сей совратить их может, не употребляя, впрочем, никакой власти, не
назначая никаких особенных заведений, не действуя вместо их, но раскрывая только
собственную их деятельность. Сколь можно менее запрещения, сколь можно более
свободы. Вот (изъяснял комитет) простые стихии всякого устройства в обществе!
В исчислении вероятностей, определяющих действие человека, первым основанием
(изъяснял комитет) должно всегда полагать частный прибыток, сие внутреннее
начало, нигде и никогда не престающее и от всех законов ускользающее, когда сии
законы для него стеснительны. Что правительства, кои в учреждениях политических
забывали или пренебрегали сию истину, не редко принуждены бывали, после великих
издержек, оставлять свои предприятия. Что можно было бы представить множество
примеров бесплодных в сем роде попыток, в торговле, в ународовании, в
просвещении: везде, где правительства мнили приказывать, везде являлись одни
только призраки успехов, кои, подержась несколько времени на воздухе, исчезали
вместе с началами, их родившими. Что, напротив, во всех учреждениях, кои
заводились нечувствительно, образовались частным прибытком, поддерживались
свободою и были только покровительствуемы правительством, была видима внутренняя
сила, их утверждающая, существовало непоколебимое основание, временем и личною
пользою положенное.
Все сии уважения (изъяснял комитет) заставляют и в образовании евреев
предпочесть средства тихого ободрения, возбуждения собственной их деятельности и
пресечения только тех препятствий, кои зависят непосредственно от правительства
и сами собою пресечься не могут" [453].
Завершая свои труды, члены Комитета испытывали удовлетворение от того, что
неукоснительно следовали этим предначертаниям. В докладе, приложенном к
законопроекту, представленному государю. Комитет с гордостью отмечал, что "по
всем сим рассуждениям и по сравнению настоящего "Положения о евреях" со всеми
теми, кои в других государствах для них были сделаны. Комитет остается
уверенным, что, судя по местным обстоятельствам, нигде не было употреблено к
сему средств более умеренных, более снисходительных и с пользами их теснее
соединенных" [454].
Именно такие ощущения царили в обществе, и о популярности их можно судить по
материалу из журнала "Вестник Европы", касающемуся работы Еврейского комитета. В
статье анализировались распространенные обвинения и предрассудки, связанные с
евреями, которые приписывались "глубоко коренящемуся гнету, переносимому ими в
течение столетий". Комитет же, по мнению автора статьи, нашел нужное лекарство в
образовании, которое и превратит евреев в хороших подданных, точно так же, как
Петр в свое время делал русских хорошими подданными.
"Можно ли сомневаться в том, что мы со временем будем иметь своих Мендельзонов?
Александр повелел отворить двери университетов и гимназий для молодых евреев и
позволил им без всякого различия воспитываться и учиться наравне с природными
жителями, позволил отработывать природные способности к изящным художествам в
Императорской Академии; представил право достигать до высших степеней по части
ученой. Сими статьями начинается высочайше одобренное учреждение о евреях.
Правительству нужно образовать полезных граждан, а воспитание есть единственное
к тому средство" [455].
Евреи, со своей стороны, должны были подчиниться новому закону и найти себе
достойное место в обществе. Настало время евреям забыть виновников их несчастий
- римских императоров-воинов Тита и Адриана (а заодно, вероятно, забыть и
предполагаемую еврейскую тягу к Палестине), и искать защиты под сенью крыл
Северного Орла. Теперь евреи могли, не кривя душой, сказать: "Я - сын отечества"
[456].
Если и Еврейский комитет, и его критики гордились либеральностью нового закона,
то не менее важны были и высказанные им мысли об экономической роли евреев в
обществе. Они представляли собой объединенное наследие Каховского, Фризеля и
особенно Державина: веру в то, что евреи угрожают благополучию западных
губерний. Отразить эту угрозу можно было, лишь "обезвредив евреев". Важнейшей
задачей властей была защита крестьянства. Благополучие же самих евреев -
второстепенной. И если Комитету случалось отступать от своей обычной умеренности
и взвешенности, то именно по этому вопросу [457]. При всех добрых намерениях его
авторов, "Положение" 1804 г. содержало не только привилегии, но и ограничения и
отличалось непоследовательностью и двойственностью, столь характерными для
российского законодательства о евреях с самого 1772 г. Это становится ясно при
ближайшем рассмотрении нового кодекса.
"Положение" 1804 г. важно не только тем, что в нем предусмотрено, но и тем, что
в нем не предусмотрено. Концепция реформы в целом сложилась под воздействием
важного упущения: авторы не предусмотрели упразднение кагала. Конечно,
сохранение кагала устраивало наиболее заинтересованную в нем категорию - самих
евреев, но оно о многом говорит и относительно конечных намерений Еврейского
комитета.
Несмотря на то, что российской государственности не чужды были разные формы
автономии и особого статуса, сложившееся отношение к кагалу, казалось бы,
означало, что власти всерьез задумаются над его упразднением. Похоже было, что
весь корпус сведений о статусе кагала, собранных русскими властями с 1772 г.,
убеждает в необходимости его отмены. Существовал и пример иностранных
государств: Державин в своем "Мнении" писал, что в Австрийской империи и в
Пруссии кагалы уже запрещены. Наконец, самым убедительным и знаменитым был
пример эмансипации евреев во Франции в 1792 г. Этим политическим актом была
демонстративно отменена общинная структура, невзирая на сопротивление самих
еврейских общин. Прием, выработанный французами - отмена общины при сохранении
ответственности евреев за ее долги, - убеждал в том, что упразднение кагала не
сулит крупных финансовых неприятностей, если правительство решится переступить
через правовые тонкости.
С тех пор как установилась власть России над присоединенными польскими землями,
донесения чиновников постоянно говорили о необходимости упразднить кагалы. В
докладе Каховского в 1773 г. это, несомненно, подразумевалось, а Фризель,
Державин и Франк прямо ставили успех своих проектов в зависимость от замены
кагалов другими политическими и социальными институтами. Еврейский комитет был
прекрасно знаком с этими взглядами и разделял их. Это мнение ярко отразилось и в
докладе, которым Комитет сопроводил проект "Положения", представленный царю. В
четырех разделах этого доклада рассматривались пагубные последствия
существования кагалов. Первый раздел под названием "Главные сведения, собранные
о положении евреев", содержал язвительную критику кагала и власти раввинов:
"Невзирая на... связи, законом положенные, они составляли всегда особенное свое
управление. Уединяясь, так сказать, от всех общих установлении, они всегда
старались все дела свои гражданские вместить в кагалах, а духовные - в
синагогах... Все, что принадлежит до внутренней их полиции, до сбора податей, до
сборов по имениям, по содержанию аренд и по всем делам их экономическим, всегда
разбирается и определяется в кагалах. Влияние раббинов на дела духовные - почти
неограниченно. Не имея никакой открытой и законом уполномоченной власти к
исполнению своих определений, они, силою предубеждений, суеверий, навыков,
клятвами и запрещением, вознаграждают, часто с избытком, недостаток сей законной
силы. Сборы, под видом подаяний для бедных и другими предлогами взимаемые,
доставляя в распоряжение их довольно значащие суммы, дают им новое орудие
власти" [458].
В докладе не только не делалось попыток смягчить эти обвинения, но дальше, в
разделе "Порядок, коему Комитет признал лучшим следовать", приводился пример
еврейской несговорчивости - обструкционизм еврейских депутатов и самих кагалов в
ответ на усилия Комитета. В третьем разделе выделялись главные черты, отличающие
евреев от христиан и нуждающиеся в исправлении, прежде чем можно будет проводить
реформы. Первым значилось "отделение евреев от общего управления", благодаря
которому им всегда удавалось сохранять замкнутость жизни общин, свои законы и
обряды. Сферами же, в которых, по мнению Комитета, реформы были нужнее всего,
являлась отмена еврейского самоуправления и уравнивание евреев с остальным
населением под началом единой администрации [459].
Но после этого пространного обвинительного заключения Еврейский комитет все же
оставил в силе функции тех самых должностных лиц, которые составляли автономное
еврейское управление. Согласно 50-й статье "Положения", каждая еврейская община
имела право раз в три года избирать одного раввина и троих кагальных старшин. И
хотя раввинат подвергся некоторым ограничениям, у раввинов оставалось достаточно
власти и авторитета, чтобы содействовать контролю кагала над общиной в целом,
особенно если старшины намеревались прибегнуть к незаконным действиям, вроде
наложения проклятия или изгнания из общины. В прошлом они, несомненно, к этому
тяготели.
В "Положении" почти ничего не говорилось о том, что может и чего не может делать
сам кагал, но такое умолчание означало, что большинство привилегий осталось за
кагалом. Фактически же если в указе 3 мая 1795 г. говорилось, что власть кагала
должна касаться только религиозных дел, то среди специально оговоренных
"Положением" его полномочий вновь появилась одна из светских функций. Речь идет
об основе принудительной власти кагала - распределении налогов. Статья 54
"Положения" гласила:
"54. Кагалы должны наблюдать, чтобы казенные сборы, доколе они пребудут в
настоящем их положении, были исправно и бездоимочно вносимы; они должны
распоряжать вверяемыми им от общества суммами, давая в употреблении их отчет
обществу и представляя таковой же на русском и польском языке, в городах
городничим, в казенных селениях исправникам, в помещичьих местечках помещикам, и
во всех сих случаях подвергаются суду и наказанию по всей строгости законов,
если отчеты, даваемые ими начальству, в чем-либо найдутся не сходны с
подлинными, даваемыми обществу. Впрочем, ни под каким предлогом не должны они,
без ведома начальства, налагать новых податей, под страхом не только взыскания
лично с них всего ими вновь положенного, но и законного суда и наказания" [460].
Возвращение русским правительством еврейской общине ее самоуправления имело и
дополнительное значение. Как было отмечено. Сенат как раз в это время отменил
равное, или пропорциональное, представительство евреев в городском
самоуправлении, в противоположность екатерининской политике. Сенат был прекрасно
осведомлен о дискуссиях в Комитете, а тот, со своей стороны, был информирован о
новейших ограничениях, наложенных на литовское еврейство. (Направляя Кочубею
экземпляр последнего доклада о конфликте в Литве, Сенат указал, что это
постановление не должно повлиять на ход рассуждений Комитета, тем самым
молчаливо приглашая Комитет навести порядок в этой ситуации, если он того
пожелает [461].) Но Комитет не откликнулся на это приглашение корпусом единых
политических прав для еврейского мещанства и купечества. Зато одновременно он
подтвердил и даже укрепил важные привилегии кагалов, явно продемонстрировав тем
самым, что его не слишком сильно заботит интеграция евреев в российское
общество.
Какие же еще мотивы стояли за решением сохранить кагал? Возможно, например, что
Комитет последовал собственным многочисленным советам по поводу умеренности,
постепенности и терпимости и, поддавшись этим абстрактным принципам, отошел от
прежних четких суждений. При этом выяснилось, что, напротив, в других случаях
умеренность не так уж необходима. Так, либеральные положения о реформе
образования были настолько густо обставлены всевозможными ограничениями и
условиями, что в итоге не имели почти никакой силы. И в вопросе о виноторговле,
в котором немедленные бескомпромиссные шаги грозили повлечь за собой
экономические потрясения и хаос в обществе. Комитет отказался изменить или
исправить свои поспешные решения. Однако, судя по риторическим высказываниям
Комитета, противодействие со стороны кагалов являлось, по меньшей мере, такой же
серьезной проблемой для реформаторов, как и виноторговля.
Быть может. Комитет растерялся, не имея опыта в делах, связанных с еврейством, и
потому был вынужден оставить кагал в качестве некоего консультативного института
[462]. Подобная осторожность вполне могла бы объясняться страхом перед
трудностями, к которым вело упразднение кагала - единственной организационной
структуры еврейского общества. Но эти аргументы выглядели бы правдоподобными,
если бы не некоторые взгляды Комитета, отразившиеся в его документах. Весь смысл
"Положения" заключался в том, что следование принципам личной
заинтересованности, просвещения и образования непременно приведет к появлению
нового, "исправленного" еврея, достойного и доверия, и места в русском обществе.
И Фризель, и Державин, и Франк, и даже Ноткин настаивали на фундаментальных
преобразованиях. Ведь для чего понадобится евреям кагал, если их экономические
интересы будут обслуживаться и оформляться вне его, в городском управлении или в
гильдиях? Для чего нужна будет им школьная система кагала, если образование они
станут получать за его пределами, в широком христианском мире? Центральная идея
реформы состояла в том, что евреи, "просветившись", сами с отвращением отбросят
прежний образ жизни, что и устранит всякую потребность в кагале. Или, может
быть, план был таков: позволить кагалу существовать в роли "живого ископаемого",
пока просвещенные евреи сами его с легкостью не отринут.
Эти парадоксы легче разрешить, если вспомнить, что существовало два разных
мотива, толкавших правительство на реорганизацию еврейского общества. Первый -
стремление улучшить судьбу евреев, превратив их в просвещенных, полезных членов
общества, наравне со всеми россиянами участвующих в его жизни. Второй - желание
защитить крестьянство от злоупотреблений, в которых прямо или косвенно
обвинялись евреи. При ближайшем рассмотрении становится ясно, что первый мотив
всегда подчиняли второму, сознательно или неосознанно. Если было признано, что
евреи эксплуатируют крестьян, то следовало предпринять незамедлительные жесткие
шаги: переселения, ограничения, строгий надзор. Неудобства, которые несли эти
меры еврейскому обществу, искупались ожидаемыми преимуществами для христанского
общества. Существовало также понимание, что "просвещение" евреев, как и их
включение в новые профессиональные категории, вызовет упорное сопротивление
еврейского общества, которое центральным властям придется преодолевать с трудом.
Вот тут-то и окажутся уместны и необходимы "сдержанность и терпимость".
Вопрос об аннулировании кагала рассмотрен нами так детально из-за его отдаленных
последствий для русского еврейства. Упразднение этого института произошло только
через сорок лет, в 1844 г., и осуществил его император Николай I, гораздо меньше
расположенный к евреям, чем Александр или любой из его советников. Но политика
Николая I была ближе к насильственной ассимиляции, чем к интеграции. А в 1804 г.
упразднение кагала значительно способствовало бы именно процессу интеграции. На
всем протяжении русской истории до 1917 г. это был едва ли не самый удобный
момент, когда евреи, свободные от неправоспособности и от особого статуса
(впрочем, последнее, пожалуй, все же сомнительно), могли бы начать трудный путь
к сознательной интеграции в российское общество. В 1804 г., с учетом
политической реальности, было больше шансов объявить и осуществить такие реформы
в Белоруссии и в Литве, чем в великорусских губерниях. (Можно было бы возразить,
что решение властей задобрить литовских поляков, оставив им все прежние
привилегии, в конце концов свело бы на нет эту программу. Но власти готовы были
к столкновению с могущественным сословием землевладельцев по вопросу о еврейской
виноторговле.) Пример богатых татарских купцов юга России при Екатерине
свидетельствовал о готовности режима терпимо воспринимать и интегрировать
представителей чуждой культуры и веры, если это было экономически выгодно [463].
Возможно, что евреи, законодатель но вынужденные к интеграции в русское
общество, прошли бы этот путь не хуже татар. Но так или иначе, кагал продолжал
существовать - как мощная заинтересованная инстанция, как препятствие любым
правительственным реформам, плохим или хорошим, как знак особого статуса
евреев, - пока окончательно не изжил себя и не был официально упразднен при
Николае I [464]. При таком положении вещей никогда не было особых шансов на
успех ни у культурных преобразований, ни тем более у интеграции, даже если бы
власти стремились проводить их более решительно.
Теперь остается рассмотреть те реформы, которые "Положением" предусматривались.
Поскольку Комитет заявлял о приверженности образованию и просвещению как
средствам совершенствования общества, то естественно, что в первом разделе
"Положения", включавшем десять статей, речь шла именно о "просвещении" евреев.
Этот раздел служит безошибочным показателем соотношения риторики с реальностью в
деятельности Комитета. В первых пяти статьях отразилось интеграционное течение:
они гласили, что евреям позволено без всякой дискриминации учиться в начальных,
средних и высших учебных заведениях России, и ни на одной из стадий обучения
никто не имел права вмешиваться в их религиозные убеждения. Эти шаги можно было
бы считать подходящим средством еврейской интеграции или даже ассимиляции, но
при ближайшем рассмотрении обнаруживается весь их безмерный идеализм. Например,
при том положении российского образования, в котором оно находилось в 1804 г.,
нельзя было рассчитывать, что имеющиеся учебные заведения смогут вместить
сколько-нибудь значительное число евреев, если бы они устремились в такие школы.
В то время режим провозгласил глубокую реформу системы просвещения, но она, в
первую очередь, касалась высшего университетского образования, а не начальных
школ, необходимых для того, чтобы дать исходный толчок интеграции евреев [465].
Достойно внимания и то, что в течение последующих лет, когда шли дебаты по этим
проблемам, власти больше никогда не возвращались к данным статьям "Положения" и,
конечно, не выделяли средств на их осуществление. Ключ к пониманию проблемы
представляла собой статья 6:
"б. Если, невзирая на все сии побуждения, евреи не захотят отдавать детей своих
в общие народные училища, тогда установить на счет их особенные школы, где бы
дети их были обучаемы, определив на сие, по рассмотрению правительства, нужную
подать. Между предметами их учения необходимо должен быть один из языков:
русский, польский или немецкий".
Членам Комитета следовало понять, что евреи никогда не пойдут в христианские
учебные заведения, если у них будет другая возможность. Правительственных
заверений в том, что вера еврейского юношества не подвергнется никаким
посягательствам, было недостаточно, чтобы успокоить страхи перед прозелитизмом.
В еврейской общине ничто не побуждало людей искать светского образования за ее
пределами: разве там научат чему-нибудь хорошему? Так что налицо было совпадение
взглядов - еврейская община не желала обучать своих детей в подобных училищах, а
русское правительство не собиралось платить за их обучение. На самом деле власти
хотели только одного: чтобы евреи научились изъясняться на каком-нибудь языке,
кроме своего "жаргона". Требованием ввести в еврейских школах преподавание того
или иного дополнительного языка Комитет, по сути дела, пытался привить обучение
языкам уже существующей и прекрасно работающей системе общинных еврейских школ -
хедеров. Впрочем, несправедливо было бы обвинять правительство в лицемерии, в
стремлении, не приложив никаких усилий, получить новую школьную программу.
Нельзя забывать, что базовым принципом учения Мендельсона была идея о том, что,
усвоив современные языки, массы евреев освободятся от пут религиозного
обскурантизма, в которых держат их раввины, и сумеют войти в христианское
общество. Придерживаясь таких взглядов, русские реформаторы, возможно, ждали,
что статьи "Положения" дадут толчок переменам в контексте обещанных "умеренности
и постепенности". Киевский и минский кагалы отнеслись к этим проектам достаточно
безразлично, - вероятно, они не казались им реальными. Времена, когда еврейские
студенты появились в стенах Императорской Академии художеств, в Московском
университете, были еще далеки.
Но в разделе о просвещении были и статьи, не вызывавшие особого оптимизма. Так,
статьи 7 и 8 требовали, чтобы по истечении шестилетнего периода все
делопроизводство и оформление имущественной и коммерческой документации у евреев
перешло на употребление одного из трех вышеназванных языков. Далее, в статье 10
говорилось, что с 1812 г. ни один человек, не умеющий читать и писать на одном
из названных языков, не будет избран в руководство кагала и не сможет занимать
должность раввина. По замыслу разработчиков, эти меры должны были подтолкнуть
евреев к усвоению новых языков, но одновременно в них заметно и желание "вывести
на свет Божий" различные сомнительные еврейские деловые п
...Закладка в соц.сетях
