Жанр: История
Россия собирает своих евреев
...ов и решил продолжать здесь свою карьеру,
чтобы помогать восстановлению Царства Польского под русским протекторатом.
Поскольку же Чарторыйский был далек от тайных происков и от желания сорвать
планы государя, он был включен в Еврейский комитет как знаток польских дел
[408]. Император Александр надеялся, что реформа получит поддержку и содействие
со стороны поляков, - он был слишком умен, чтобы разделять державинские бредовые
взгляды на этот народ. Так или иначе, Чарторыйский и Потоцкий, независимо от их
политических пристрастий, все же были лучше подготовлены к обсуждению проблем
Польши, пусть и с позиции заинтересованных польских магнатов, нежели Державин
[409].
Граф Северин Потоцкий (1762-1829) получил образование за границей, в Люцерне и
Женеве. В юности он был пылким польским патриотом и играл заметную роль в
деятельности реформаторского Четырехлетнего сейма. Он был знаком с Тадеушем
Чацким, энергично отстаивавшим в Сейме необходимость еврейской реформы. Затем
Потоцкий примкнул к тем полякам, которые надеялись, что национальное возрождение
настанет в их стране благодаря русскому трону, и в 1793 г. начал службу в
России. Он был дружен с царевичем Александром Павловичем, что впоследствии
привело его на высшие государственные должности. Среди них был и пост члена
российского Сената, на котором Потоцкий деятельно прослужил много лет.
Кочубей, Чарторыйский и Потоцкий имели много общего. Все они были завзятыми
либералами, каких множество появилось в начале александровского царствования.
Они были приверженцами французского рационализма с его постулатом об образовании
и "просвещении" как исходных двигателях совершенствования общества. Потоцкий и
вошел в историю России, главным образом, благодаря своим трудам на ниве
просвещения. В 1802 г. он был назначен главой Особого школьного комитета при
Министерстве народного просвещения. Потом, в 1803-1817 гг., он служил
начальником Харьковского учебного округа, где, прежде всего, пытался вывести
Харьковский университет на европейский уровень. В Сенате он работал в Третьем
департаменте, ведавшем наукой, образованием, искусствами, а также вопросами,
связанными со статусом евреев [410].
К деятельности в сфере народного просвещения был в значительной мере причастен и
Чарторыйский - в 1803 г. его назначили руководить образованием в польских
губерниях. Он весьма целенаправленно использовал учебные заведения, а особенно -
Виленскии университет, для распространения польского национализма. По
воспоминаниям Чарторыйского,
"Виленский университет был чисто польским, и в четыре года вся русская Польша
покрылась школами, в которых процветало польское национальное чувство.
Университет, в который я назначил самых выдающихся литераторов и ученых в
стране, наряду с заслуженными иностранными профессорами, руководил этим
движением необыкновенно усердно и разумно. Последствия этого, о которых русские
потом глубоко сожалели, в то время, казалось, естественно проистекали из
благородных намерений императора в отношении поляков" [411].
Из этих слов Чарторыйского вытекают важные выводы: если школы можно использовать
для того, чтобы сделать поляков хорошими гражданами Польши, то отчего бы не
попытаться при их помощи сделать из евреев хороших российских верноподданных?
Именно это и предусматривалось статьями об образовании в "Положении о евреях"
1804 г., особенно в части преподавания европейских языков.
Кочубей также занимался вопросами народного образования, а в 1801 г. был
назначен членом Комиссии народного просвещения в Новороссийской и Астраханской
губерниях. Поскольку и Державин признавал важность образования, то, по крайней
мере, в этом вопросе в Комитете царило единодушие. В том же году, когда
появилось "Положение о евреях", Александр дал ход глубинной реформе
университетского образования, имевшей много схожих черт с еврейской реформой.
Неудивительно поэтому, что первые десять статей "Положения" касались различных
аспектов образования и просвещения евреев.
В деятельности Еврейского комитета играли важную роль и другие его сотрудники,
но их участие хуже отражено в документах. Многие историки предполагали, что
каждый член Комитета был уполномочен привлечь себе в помощь собственного
"эксперта по еврейским делам". Сам Державин в свое время намеревался собрать
несколько старейшин и прославленных раввинов для сотрудничества в практическом
воплощении идей его "Мнения". В частности, он особо рекомендовал назначить
консультантом Комитета Ноту Хаимовича Ноткина [412]. Ноткин являлся естественным
кандидатом на этот пост, так как обладал одновременно важными экономическими
связями с высшей русской бюрократией и явно выраженным стремлением преобразовать
жизнь евреев. Он уже подавал проекты реформы генерал-прокурору Алексею Куракину
в 1797 г. и Державину в 1800 г. По мнению Ю.Гессена, под влиянием того варианта
реформы, который Ноткин представил в Еврейский комитет, удалось смягчить многие
крайности державинского проекта [413].
Богатый купец и подрядчик из Белоруссии Абрам Перетц также был связан с
Комитетом. Д.Фишман назвал его "еврейским помощником Сперанского" [414]. Перетц
занимался налоговыми откупами, подрядами в кораблестроении, соляной торговлей и
был в Петербурге человеком известным; первоначально же прочность его положения
гарантировалась связями с фаворитом императрицы, Григорием Потемкиным. Он был
близок с Михаилом Сперанским и другими русскими государственными деятелями.
Родной дом Перетца в Могилеве являлся центром для финансовой и экономической
верхушки белорусского еврейства, среди которой были и первые последователи
берлинской Гаскалы. Поэтому вполне естественно, что в числе петербургских
домашних Перетца оказался писатель Лейб Невахович, считающийся основоположником
еврейской литературы на русском языке. Перебравшись в северную столицу, Перетц
оторвался от еврейских корней - он даже не входил в правление Еврейского
погребального общества в Санкт-Петербурге, единственного общинного института в
городе, которой неизменно возглавляла элита общины [415]. В конце концов семья
Перетца после 1813 г. перешла в православие. О степени их ассимилированности в
русском обществе говорит то, что сын Перетца, Григорий, был замешан в восстании
декабристов 1825 г. Неудивительно поэтому, что Перетц не проявлял такого же
энтузиазма по поводу еврейской реформы, как Ноткин, и не соперничал с ним за
влияние в Комитете.
Ноткин и Перетц принадлежали к старому, традиционному типу еврейского политика -
штадлана, или высокопоставленного посредника. А Иегуда Лейб бен Hoax (или Лейб
Невахович), живший в петербургском доме Перетца, воплощал совершенно новый для
России тип политического деятеля - еврейского публициста [416]. Подобные
публицисты, представленные во Франции Исааком де Пинто и Залкиндом Гурвитцем.
использовали свое литературное дарование и виртуозное владение языком страны,
чтобы занять место рядом с христианскими авторами, такими, как Х.-В.Дом, в
борьбе за "гражданское совершенствование" евреев [417].
Неваховича часто считают одним из первых, если не самым первым, русским
маскилом. По мнению Д.Фишмана, вариант его сочинения "Вопль дщери иудейской" на
иврите "являлся сколь апологетическим произведением, столь и трактатом в русле
Гаскалы" [418]. Следует отметить, что, даже порвав связь с иудаизмом и перейдя в
христианство, Невахович сохранил интерес к Гаскале. Так, его имя значится среди
подписчиков первоначального печатного органа берлинской Гаскалы, "Га-Меасеф", на
1809 г. [419]. Каковы бы ни были его идейные связи с маскилами, ничто в начале
карьеры Неваховича не предвещало неизбежного разрыва между традиционалистами и
Гаскалой. Совсем наоборот: Невахович выступал как официальный переводчик с
еврейского на русский в знаменитом деле Шнеура Залмана и упомянул об
освобождении главы хасидов в оде на восшествие Александра I на престол в 1801 г.
[420].
Невахович первым из русских евреев попытался воздействовать на их восприятие
русским обществом, издав в Санкт-Петербурге в 1803 г. свое произведение "Вопль
дщери иудейской" на русском языке. На появление книги, несомненно, повлияла
деятельность Еврейского комитета, так как автор посвятил ее министру внутренних
дел Виктору Кочубею. Исправленный и дополненный перевод на иврите вышел в Шклове
в 1804 г. под названием "Кол шаават бат иехуда" и был посвящен двум главным
еврейским участникам Комитета, Ноте Ноткину и Абраму Перетцу. Сверх того,
русская версия "Вопля" включала в себя риторическое обращение, озаглавленное
"Чувства верноподданного по случаю учреждения Комитета для Устроения евреев к
пользе государства и их самих", и драматическую сцену между Религиозной
Нерепимостью, Правдой и Терпимостью, которая заканчивалась тем, что буйная
Нетерпимость обращалась в бегство.
Невахович не просил для евреев никаких особых прав перед законом, а обращался к
общечеловеческим идеалам, призывая к фундаментальному изменению в отношении
православных к евреям. Сочинение написано в сентиментальном стиле своей эпохи и
отражает различные течения мысли французских просветителей. Невахович воплотил
многострадальный еврейский народ в образе "Дщери Иакова", преследуемой и гонимой
из земли в землю и наконец обретающей убежище в веротерпимой александровской
России. Он обращался к русскому народу с просьбой подтвердить истинность тех
упований, которые возлагал на него еврейский народ. Ведь, как писал Невахович, у
русских уже нет причин ненавидеть евреев, так как сама Природа вопиет против
религиозной нетерпимости. "Невинные младенцы, сколь бы различна ни была вера их
родителей, играют друг с другом без неприязни, любя друг друга без малейшей
ненависти; но, о ужас! - они начинают говорить и родители разлучают их,
разлучают навеки" [421]. Вслед за Джоном Локком, Невахович утверждал, что именно
неправильное воспитание и предрассудки превращают товарищей детских игр в
смертельных врагов. Бессмысленной ненависти, порождаемой религиозным фанатизмом,
он противопоставил ценности, выраженные в произведениях, легших в основу
взглядов французских просветителей, - в трактате Мендельсона "Иерусалим" и в
драме Лессинга "Натан Мудрый". Невахович напомнил читателям, что старые суеверия
несут людям лишь ненужные страдания [422].
Далее автор призывал христиан осознать прирожденные дарования евреев: "Вы ищете
в человеке еврея - нет, ищите в еврее человека, и будьте уверены, что найдете
его". Он писал, что многих христиан уже связывают с евреями дружественные
отношения, а если случается, что отдельные евреи совершают дурные поступки, то
это результат многовековых религиозных преследований. Евреи, сохранившие веру в
чистоте, не могли не быть хорошими людьми и хорошими гражданами, ибо, как
показал Мендельсон, в иудаизме есть все, что должно быть в человечном и
гуманистическом учении [423].
Стремясь помочь работе Еврейского комитета, Невахович обращался к принципам
знаменитого екатерининского "Наказа" Уложенной комиссии 1767 г. В этом документе
говорится о тщетности стремления исправить недостатки целого народа лишь
устрашением и наказаниями. С другой стороны, в таких странах, как Англия,
Голландия и Дания, гражданские права сделали евреев полезной составной частью
общества [424]. В заключение Невахович обращался к русскому народу:
"Благородные россияне! - деяния ваши чрезвычайны; величие подвигов ваших
уменьшает, или со временем уничтожает уныние побежденных вами народов. Никому не
постыдно быть вам покоренным, вам, превышающим самый Рок.
Когда вы повелеваете Року, - и Рок опускает долу тяжкий и страшный свой жезл: то
повелите ему, да престанет он гнать народ иудейский! - Ведаю, что переменить
сердца и мысли есть дело труднейшее в свете и требующее, может быть, столетнего
труда: но ведаю и то, что предприятия россиян имеют всегда быстрейшие и почти
неимоверные успехи. Дух Севера взыскует великих дел, и так да утвердит он новую
и блистательную эпоху, переменив образ мыслей об уничиженной и слезящей дщери
Израиля!" [425]
Еврейские общины Российской империи максимально использовали присутствие своих
влиятельных представителей в Петербурге. По-видимому, Державин не ошибался,
утверждая, что евреи собирают крупные денежные суммы на "подарки" членам
Еврейского комитета и что посредником в этих делах выступает не кто иной, как
Нота Ноткин [426]. Такова была обычная еврейская практика ведения дел с
христианскими властями, и такие "подарки" редко не принимались, несмотря на
праведный гнев Державина.
Общинная книга записей минского кагала, или "пинкас", содержит красноречивые
свидетельства подобного рода. 31 октября 1800 г. старшины кагала ассигновали
средства на поездку делегации в Витебск "для изучения тамошних учреждений"
[427]. Это постановление выглядит странно. Чему могла научиться крупная и
гордившаяся собой община Минска у своей скромной витебской "младшей сестры"?
Чтобы понять это, надо вспомнить даты: Витебск входил в состав Российской
империи с 1772 г., Минск же - только с 1793 г. Поэтому минские кагальники хотели
узнать, "как это делали в Витебске", чтобы овладеть тонкостями обращения с
новыми русскими хозяевами.
Книга минского кагала показывает, насколько серьезно общинное руководство
относилось к поддержанию хороших отношений с христианскими властями. Они
прекрасно изучили календарь своих соседей и преподносили им подарки к Пасхе,
Рождеству, Новому году. Например, на Рождество 1802 г. кагал раздал в подарок 82
фунта сахара-рафинада. В 1803 г. минский городничий получил 15 рублей как
свадебный подарок. В 1797 г. представителю кагала выделили деньги "на устройство
в ратуше закуски и попойки для судей, занимающихся ныне в ратуше делом еврейских
ремесленников, которое поступило в магистрат". В 1802 г. кагал внес 100 рублей в
городскую казну "в счет иллюминации при случае визита Императора Александра 1-го
в Минск" [428].
Петербургские штадланы, как хорошо понимали провинциальные общины, попали "в
случай" и получили доступ к высшим лицам в государстве лишь благодаря своему
богатству и капризу фортуны. Польское еврейство выработало иные, более
изощренные методы защиты своих интересов, воплощенные в общегосударственных
еврейских советах, или ваадах. Эти органы официально признавались польским
государством. В них входили представители, которые, в отличие от штадланов, по
всей форме назначались своими общинами. И хотя польское государство упразднило
ваады в 1764 г., традиции и приемы их деятельности продолжали существовать.
Нередко фактическое наличие ваадов заставляло власти считаться с ними, как было
в 1789 г., когда полномочные представители кагалов отправились в Варшаву для
защиты еврейских интересов на Четырехлетнем сейме [429]. В России подобным
примером была еврейская депутация с обширными полномочиями, явившаяся в 1785 г.
из Белоруссии в Петербург, чтобы просить Сенат гарантировать права евреев,
данные им Городовым уложением [430]. Всякий раз, как евреям представлялся случай
выступить советниками официальных властей, они проявляли полную готовность к
сотрудничеству, как, например, в августе 1773 г., когда еврейские делегаты
собрались в Полоцке по приглашению властей [431].
Неудивительно, что, впервые услыхав о создании Еврейского комитета, евреи
откликнулись на это известие традиционным образом, освященным временем.
Император Александр назначил членов Комитета в ноябре 1802 г., а шесть недель
спустя собралось руководство минского кагала, чтобы избрать представителей в
столицу:
"Вследствие распространившихся неблагоприятных слухов из столицы, Петербурга, о
том, что дела, касающиеся всех евреев вообще, переданы ныне в руки пяти
сановников, с тем, чтобы они распоряжались ими по своему усмотрению, необходимо
поехать в столицу С.-Петербург, и просить Государя нашего, да возвысится слава
Его, чтобы они не делали у нас никаких нововведений" [432].
Когда правительство, предупрежденное Нотой Ноткиным, узнало о тревоге и волнении
в еврейских общинах, оно решило использовать ситуацию, чтобы получить нужные
Комитету сведения от самих евреев. 21 января 1803 г. министр внутренних дел
Кочубей разослал циркуляр губернаторам западных губерний, в котором велел им
внушить еврейским общинам, что
"...при учреждении комитета о евреях никак не было в намерении стеснять их
состояние или умалить существенные их выгоды; напротив того, предполагается им
лучшее устройство и спокойствие, а потому оставались бы они в твердой
уверенности к правительству, пользу их надзирающему" [433].
Одновременно Кочубей распорядился, чтобы каждый губернский кагал выбрал
депутатов и направил их в столицу "для личного объяснения, открыв способы самим
кагалам, чрез посредство начальников губернии, изъяснить мысли их о лучшем
устройстве, и таким образом удостоверив заключения свои всеми сведениями и
сравнив их со всеми местными уважениями" [434]. По предположению Ю.Гессена, изза
финансовых трудностей лишь общины Минска, Каменец-Подольска, Могилева и Киева
смогли направить представителей в столицу, причем многие их них были купцами
первой гильдии [435]. Первые еврейские делегаты начали прибывать летом 1803 г.
Существует мало документальных свидетельств об их роли как информаторов или
консультантов в период разработки первого варианта "Положения". В официальном
обзоре деятельности Комитета просто говорится, что еврейским депутатам был
представлен проект "Положения" на предмет исправлений и дополнений. После долгой
проволочки депутаты ответили, что не могут дать свои замечания, не
посоветовавшись с общинами, и попросили шесть месяцев на консультации. Комитет
не согласился, так как предвидел, что "по опыту медлительности в объяснениях
депутатов" консультации эти окажутся бесполезными. Мало того, "по
неопределенности и разнообразию мнений" они лишь вызовут распространение
вредоносных слухов среди евреев. Тем не менее твердо придерживаясь того
принципа, что евреи должны участвовать в преобразовании своей собственной жизни,
комитет приказал губернаторам передать проект "Положения" в кагалы, чтобы "не
делая в статьях сих никакой отмены, представили они виды свои к дополнению их
новыми средствами, кои бы пользе их, по местными уважениям, принять было можно"
[436].
Комитет был весьма разочарован ответами, полученными из общин. Главное
требование кагалов состояло в том, чтобы вступление в силу различных статей
нового "Положения" было отсрочено на пятнадцать-двадцать лет. В первую очередь
это касалось статей, относящихся к виноторговле и арендаторству. Утомленный
несговорчивостью евреев. Комитет отверг эти просьбы и подал окончательный проект
"Положения" на утверждение императору.
И современники, и позднейшие историки критиковали политику общинного руководства
и его представителей в столице как бессмысленное упрямство. Безымянный
комментатор - определенно, еврей - в 1807 г. писал о представителях общин в
Петербурге, что "выбор их руководим был одним суеверием и страстью богачей". Он
привел нелестное для них сравнение с просвещенными петербургскими штадланами,
впрочем сожалея о том, что последние не сумели воспользоваться своей
образованностью и просвещенностью, чтобы критически осмыслить истинное положение
вещей [437]. Эту тему развил Ю.Гессен, описавший кагальную верхушку как богатых
плутократов, хозяев общины и врагов всяких перемен, пусть даже выгодных для
общины в целом, но грозящих их полновластию [438]. Эта политика привела к
неудаче: "Таким образом, надо думать, что влияние депутатов отразилось на
"Положении" в самом ничтожном размере" [439].
Но столь строгие оценки опровергаются данными из архивов. В них сохранились
документы минского и киевского губернских кагалов, говорящие о хитроумных - и до
известной степени успешных - шагах, предпринятых в связи с разработкой проекта
"Положения" [440]. В частности, есть сведения о том, что кагалы пытались
защитить интересы всех слоев общества, а не только общинной аристократии. Так,
минский кагал внес предложение разрешить богатым евреям покупать деревни, чтобы
строить в них мануфактуры и нанимать на работу бедных евреев [441]. Конечно,
здесь явно отразились интересы элиты кагала, тем более что затем следует
рекомендация разрешить евреям - владельцам таких деревень, заводить в них
винокурни. Но одновременно кагалы горячо предостерегали от последствии поспешных
переселений, утверждая, что главными жертвами окажутся еврейские бедняки.
Язык ответов еврейских общин был взвешенным и четким. Киевский кагал, в духе
правительственной риторики, писал о "священном долге" евреев следовать указаниям
властей ради собственного экономического преображения [442]. Авторы рекомендаций
явно понимали, что прямое сопротивление принесет нежелательный результат, и
старались облечь свои возражения в мягкие формулировки. Труднее всего было
кагальным старшинам проникнуть в суть высокопарных слов "Положения", и объяснить
его составителям реалии экономической жизни сельских евреев. Из Минска
предупреждали о возможных экономических последствиях "Положения", верно
предвидя, что скоропалительное выселение евреев из сельской местности и
перемещение их в города подорвет силы общины и приведет к всеобщему краху
еврейства [443].
Киев, со своей стороны, напоминал о последствиях для крестьянского хозяйства.
После отъезда еврейских корчмарей (численность которых оценивалась в 30 тысяч
человек) такому же числу трудоспособного крестьянства пришлось бы оторваться от
хозяйства и занять их место. Деревенская корчма являлась не просто источником
"отравления крестьянства". Она выступала как главный канал связи с рынком.
Еврей-посредник скупал небольшие излишки крестьянской продукции и удовлетворял
потребности сельского населения в товарах, не производившихся в деревне.
Разрушение еврейской коммерческой сети в селе привело бы к обеднению и деревни,
и самих евреев. Оба кагала соглашались, что экономическое преобразование жизни
евреев желательно и необходимо, но лишь при условии его постепенного
осуществления на протяжении десятилетий. Поспешность же могла привести к
катастрофическим последствиям, что и подтвердили дальнейшие события [444].
И Киев, и Минск выделили сферу, в которой жизнь евреев особенно остро нуждалась
в изменениях. Многие евреи проживали в частных имениях, где полностью зависели
от прихотей и капризов хозяев-магнатов. Переход крупных коронных владений в
частные руки ухудшил положение дел. Поэтому, если правительство действительно
желает защитить и исправить евреев, писали из кагалов, следует установить
законодательные преграды помещичьему произволу в отношении евреев. Стоит ли
удивляться, что этот разумный совет, поддержанный киевским и минским
губернаторами, не отразился в "Положении", составленном при участии польских
магнатов. Единственный его отзвук слышался в неопределенных словах "Положения" о
том, что евреи - народ свободный и не подлежат закрепощению. Отношения между
евреями и владельцами их местечек - "штетлов" со временем не улучшались, служа
постоянным поводом для еврейских прошений и жалоб [445].
Неспособность кагалов отсрочить или изменить план катастрофической перекройки
общества, приведенный в действие "Положением", заставляла историков расценивать
их тактику как полное поражение. Но в этих оценках не учитывается один явный
успех политики кагалов - в основном из-за того, что он никак не отразился в
окончательном варианте "Положения". Из ответов общин вытекает, что, до
предпоследнего варианта включительно, в проекте "Положения" присутствовала идея
учреждения Синедриона, как задумал его Державин и, отчасти, Нота Ноткин. Раньше
высказывалось предположение, что грандиозные планы установления особой должности
"протектора" евреев были отброшены на ранней стадии деятельности комитета,
возможно - когда его покинул Державин. Киевский и минский кагалы потратили на
борьбу с этим планом не меньше сил, чем на сопротивление замыслу запретить
евреям виноторговлю. По мнению минского кагала. Синедрион принадлежал истории
евреев и не имел аналогов в современности. Никакой верховной еврейской власти не
существовало, и было бы крайне нереалистично воображать, будто какой-то орган
окажется способен установить единые правила пестрой и причудливой ритуальной
практики евреев, в частности, в вопросах кошерности и трефности [446]. Киевские
кагальники, полностью соглашаясь с мнением об искусственности идеи возрождения
Синедриона, попытались придать замыслу такой поворот, чтобы он соответствовал
традиционной практике. Они объясняли, что никакой съезд раввинов не сможет
претендовать на верховный авторитет среди евреев. Более того, неизбежные при
этом разногласия посеют среди евреев лишь разлад и смятение. Однако, говорилось
далее, у раввинов имеются свои методы, которые можно использовать на благо
реформ. Так, раввинские суды могли служить для рассмотрения мелких, в пределах
ста рублей, исков бедных евреев. Можно было и разрешить раввинам назначать
телесные наказания нарушителям еврейских религиозных законов [447]. Но оба эти
конкретные предложения были отвергнуты Комитетом, а заодно и сам принцип
введения еврейского центрального института власти. Так что надо воздать должное
представителям русского еврейства за то, что они спасли своих единоверцев от
появления "Святейшего Синода для евреев" во главе с обер-прокурором -
христианином. Такой исход дела нельзя было считать совершенно невозможным - ведь
существовала же тогда во Франции подконтрольная государству Еврейская
консистория.
Обсуждения в Комитете не сводились к шедшим за закрытыми дверями дебатам с
участием сановников и евреев-консультантов. Целый ряд частных лиц направил в
Комитет составленные по собственной инициативе предложения реформы. В этом
отразился растущий интерес общества к еврейскому вопросу [448]. И наконец,
чиновники из Комитета обратились к разработкам своих коллег и предшественников.
Они хорошо знали о таких проектах, как тот, что подготовил Тадеуш Чацкий для
...Закладка в соц.сетях
