Жанр: История
Россия распятая
...- бывший центр
всероссийской торговой ярмарки. Правее - силует огромного собора. Здесь на
протижении многих веков среди лавок, лабазов и павильонов шумела разноплеменной
толпой Нижегородская ярмарка. Помните у Пушкина:
Сюда жемчуг привез индеец,
Поддельны вина европеец.
Происхождение Нижегородской ярмарки относится к глубокой древности. Известно,
что в Нижнем, на стрелке, происходил международный торг уже в XIV столетии. Там,
где сейчас у пристаней подняты вопросительные знаки подъемных кранов и по
асфальту бегут электрические тележки, когда-то кипела неустанная работа бойких
крючников. Среди сотен крючников был юный Горький, поработал крючником и
Шаляпин.
Однажды американская писательница Сюзанн Масси, сидя на моей маленькой кухне,
рассказывала мне о том, что ее сын был болен гемофилией.
И, желая облегчить его страдания, она и ее муж (ставший впоследствии автором
книги "Николай и Александра", по которой в Америке был снят известный фильм)
начали искать и нашли исторический факт помощи ребенку с таким заболеванием.
Ребенок, о котором шла речь, - это цесаревич Алексей, а врачеватель - Григорий
Распутин, который, помогая наследнику, подошел близко к трону последнего
русского Самодержца. Тогда Сюзанн Масси подарила мне свою последнюю книгу
"Страна жар-птицы". Эта книга напоена любовью к России. Любовь же покоится на
знании и фактах.
Я помню, как восторженно говорила она: "Нижегородская ярмарка определяла курс
доллара, а у вас сегодня доллар определяет курс рубля". Не слушая никого, она
говорила самозабвенно:
"...Миллионы крестьян и торговцев из Европы и Азии устремлялись на эту огромную
ярмарку: некоторые путешественники из Азии тратили целый год на поездку туда и
обратно...За два месяца ярмарки население города увеличивалось с 40000 до 200000
человек...За шесть недель обменивалось товаров на сумму, эквивалентную 2000 млн.
долларов, и цены на товары, устанавливаемые на ярмарке, являлись эталоном для
всей империи" (а относительно цен на хлеб - и для всего мира. - И.Г.).
Во время ярмарки давали представления цирк, балет, драматические театры. Сюда
съезжались тирольские оркестры, венгерские музыканты, артистки французского
мюзик-холла; в кафе и садах пели и танцевали цыгане, в трактирах выступали
крестьянские хоры.
В кровавую эпоху смутного времени, когда дрогнула Россия, когда большинство
русских городов без сопротивления перешли на сторону Самозванца, видя в нем
законного властителя Руси, сына Ивана Грозного, нижегородцы не присягнули ему,
не поддались на уговоры его приверженцев. В эти страшные времена разорения и
гибели русского государства Нижний Новгород откликнулся на призыв, идущий из
сердца России, из униженной, сожженной и разоренной Москвы. И ныне до слез
трогает воззвание патриарха Гермогена, замученного врагами в подземельях Чудова
монастыря, взорванного в годы коммунистического террора. Имя Гермогена должно
быть поставлено рядом с великими строителями русского государства - Александром
Невским, сберегшим Русь в тяжкие дни татарщины, Сергием Радонежским и Дмитрием
Донским, свергшим это иго. Обращаясь к изменникам и измалодушничавшимся,
патриарх писал: "Болит моя душа, болезнует сердце... Я плачу и с рыданием вопию:
помилуйте, братия и чада, свои души и своих родителей, отошедших и живых...
Посмотрите, как отечество наше расхищается и разоряется чужими, какому поруганию
предаются святые иконы и церкви, как проливается кровь неповинных! Вспомните, на
кого вы поднимаете оружие? Не на своих ли братьев? Не свое ли отечество
разоряете?"
Когда читаешь эти строки, то невольно вспоминаешь картину Васнецова,
изображающую патриарха Гермогена в темнице, непреклонную волю этого патриота,
веру его в будущее Руси и страдания его при виде муки родины своей.
Стоя на крутом обрыве возле могучих стен и крепко вросших в землю башен, пред
необъятной широтой раскинувшихся до горизонта бесконечных просторов, принявших
спокойные воды великой Волги, - именно здесь поймешь и во всей полноте
почувствуешь значение подвига волевого человека из гущи торгового люда Кузьмы
Захарьевича Минина-Сухорука и представителя русского воинства князя Пожарского.
Не случайно Петр I, посетив могилу Минина, опустился на колени и сказал: "Вот
истинный спаситель отечества!"
Напомню еще раз, что 1930-е годы, во время разгула коммунистического террора,
могила Минина была осквернена и уничтожена, а на месте храма в Нижегородском
кремле, где она находилась, было возведено здание обкома партии.
Трудно найти слова, чтоб охарактеризовать вопиющий факт "ликвидации" могилы
великого сына русского народа. Старожилы рассказывают, что на ее мраморной плите
долгое время кололи дрова.
Сегодня, смотря телевизионные передачи и видя, что творится вокруг, когда наша
великая держава становится колонией Америки и Европы, сколько раз, подходя к
храму Василия Блаженного, мы вглядываемся в бронзовые лица Минина и Пожарского -
спасителей Отечества и взываем к их памяти, надеясь. что Россия на нынешнюю
страшную смуту ответит явлением новых Мининых и Пожарских...
Но не только кремлем и своей героической историей гордится славный Нижний
Новгород - на набережной Волги, недалеко от пристани, высится дивная церковь
Рождества Богородицы, входящая в сокровищницу мирового искусства. Построена
церковь одним из богатейших "именитых людей" XVIII века Григорием Строгановым.
По изысканному изяществу архитектурных форм и богатству декоративного убранства
Строгановская церковь могла бы поспорить с лучшими памятниками зодчества Москвы.
Каменная резьба покрывает сверху донизу стены церкви. Как всегда, мастера
именитого дома Строгановых хотели перещеголять царственное великолепие
государевой Москвы. Зодчий стремился украсить не только плоскость стены, но и
каждую архитектурную деталь, окна, двери: все повито сказочным орнаментом
"каменной рези". Своим великолепием Строгановская церковь поражала
современников.
Для меня в каждом городе интересен прежде всего художественный музей; туда
спешишь с бьющимся сердцем, как на свидание с добрым мудрым другом. Незнакомые,
чужие города становятся близкими после того, как встретишься в их музеях с
чистым и светлым миром русской культуры!
Областной художественный музей, о котором я много слышал стоит на набережной, у
самого откоса. Именно здесь может возникнуть неотступная мечта о полете в небо,
и не случайно имена двух великих летчиков, Нестерова и Чкалова, связаны с Нижним
Новгородом. Бронзовая фигура Чкалова стоит над кручей...
В Нижнем Новгороде были свои старые художественные традиции, именно в
Нижнегородской губернии, в городе Арзамасе, в 1802 году А. В. Ступиным была
основана первая в России частная художественная школа с учебным музеем при ней.
Недаром русская пословица говорит: "Арзамас - городок - от Москвы уголок".
Именно в Нижнем Новгороде ровно сто лет назад Н. Н. Крамской на ярмарке
организовал передвижную выставку, явившуюся первой ласточкой будущих выставок
"Товарищества передвижников". На Нижегородской ярмарке был построен для Врубеля
специальный павильон, где выставлялись картины "Вольга Богатырь" и "Принцесса
Греза". Здесь их впервые увидел Шаляпин, которому рассказал о Врубеле
восторженный поклонник художника Савва Иванович Мамонтов.
Некоторые картины передал музею Горький, не забыв город, где он родился.
...Удивительно повествование о царевиче Димитрии, рассказанное художником XVII
века. Здесь не только подробный рассказ об Угличской трагедии и перенесении
праха Димитрия в Москву, но и, что так редко в иконописи, реальное изображение
колокольни Ивана Великого, бурной Волги с летящим по ней парусным судном,
береговой деревянной крепости толпы в богатых одеждах, несущей на себе гроб
царевича. Поразил меня и портрет мальчика Шереметьева работы Левицкого. Своей
хрупкостью и одухотворенностью он мне напомнил детские образы Достоевского.
А вот и великий певец волжского быта Кустодиев. Кустодиевская "Русская Венера"
моется в бане. Рядом с ней кусок мыла с синими прожилками, как драгоценный
русский самоцвет. Несколько лет спустя, когда я писал портрет замечательного
итальянского певца Марио дель Монако и он попросил меня назвать тех художников,
которые наиболее полно выразили национальное представление о русском типе
женской' красоты, я сразу вспомнил волжский город, где в тихом музее живет эта
местная красавица - "Русская Венера" Кустодиева.
Если же говорить о духовном идеале, то, по-моему это "Владимирская Матерь
Божия", которая особенно почиталась на Руси и, по преданию, была написана
евангелистом Лукой. Русская религиозная живопись запечатлела многие и многие
варианты образа Матери Божией, у которой на руках восседает младенец Христос.
Достаточно назвать образы Иверской, Смоленской, Казанской Богоматери.
Иконографии Богоматери посвящены работы многих русских историков. Лучшим образом
Богородицы и Спасителя я бы назвал тот, который смотрит на нас с росписи. В.
Васнецова во Владимирском соборе в Киеве. Творение великого русского художника
мне ближе, чем гениальная, пусть и католическая, "Сикстинская Мадонна" Рафаэля.
Дороги мне и женские образы Сурикова и Нестерова, столь близкие образам
Достоевского. Они соединяют в себе национальные черты физического и
нравственного облика русской женщины.
Позже, думая над женскими образами Мельникова -Печерского, я вспоминал женщин,
которых видел на берегах Волги, а тогда в Нижнем я долго глядел на грустную
элегию "Осени" Коровина, наслаждался красочными россыпями Рериха, взволнованно
рассказывающего о родине праотцов, смотрел в слезящиеся усталые глаза "Старого
актера" Архипова, читая в них трудную судьбу человека искусства.
Думал ли я, что в этих священных для меня стенах музея через много лет пройдут
две мои выставки. Для меня они особенно дороги, потому что вся моя жизнь связана
с Волгой и, в частности, с нижегородским краем. И если в большинстве случаев
художники смотрят на меня исподлобья, то здесь я встретил иное отношение, в
частности, со стороны бывшего моего однокашника по Академии, талантливейшего
живописца Владимира Холуева. В студенческие годы его рисунки могли состязаться с
учебными рисунками Репина. Родившись в Рязани, он принес на учебную скамью
здоровые чувства любви к натуре, тяги к высокому реализму и пластике. Мы так
любовались его работами! Он дружил тогда со ставшим впоследствии известным
художником Геннадием Мосиным, автором картины "Ленин на Красной площади".
Наверное, не желая отставать от друга, Володя Холуев после окончания Академии
написал своего Ленина - огромный холст, но, увы, соцреалистический.
В Нижнем он со временем возглавил организацию Союза художников. Я был счастлив
обнять моего друга и ощутить все тепло нашей юности, Петербурга, любви к Репину,
Сурикову, тепло взаимного уважения и понимания.
"Я рад, что тебя не сломали. Но ты - борец, - говорил Володя. - Как разметало
наших ребят повсюду! У многих и костей не соберешь".
Утром, приходя в зал за полчаса до появления посетителей, я знакомился с новыми
страницами книги отзывов - единственной тогда в СССР бесцензурной книги. Во
время первой выставки записи посетителей читала мне жена, а во время второй
читал сам, потому что Нины уже не было в живых. Вторая выставка состоялась в
1990 году, когда уже вовсю шумел пар локомотива перестройки. Как всегда, мнения
были полярными.
Для меня книги отзывов особенно дороги - как выражение неподкупного мнения
народа, частью которого я являюсь. И я понимаю, почему в ФРГ было опубликовано
издание, воспроизводящее книги отзывов на моих выставках в Москве и Ленинграде.
"Термометр духовного состояния нашего общества", - так характеризуют народные
излияния в книгах отзывов западные критики. А в Киеве, например, книгу отзывов с
моей выставки украли, и киевская милиция искала ее два дня. Укравший книгу
"искусствовед" хотел продать ее за доллары в Канаду. "Я знал, что это важный
исторический документ", - оправдывался пойманный похититель на допросе в два
часа ночи.
О докладе русского американца господина Краснова на Славянском конгрессе в США и
изданной им брошюре в Японии, написанной на основе анализа книг отзывов с моих
выставок, я расскажу позднее. Замечу пока одно: по данным компьютера 90
процентов посетителей - за меня, 10 - против. К последним относились
партаппаратчики, левые художники и искусствоведы. (В наши дни травля
ожесточилась. - И.Г.)
Позволю себе привести несколько выписок из книги отзывов на второй выставке в
Нижнем Новгороде:
"Глазунов не только художник. Глазунов - Философ, Историк, Русский. Нет прощения
"коммунистам". Но Глазунов говорит своим творчеством, что "соцреализм" - это еще
не конец. Впереди жизнь. Спасибо за Ваш подвиг во имя России".
"Художник - наш русский. Он показывает, что Россия больна, но жива и Россию
нужно окропить мертвой водой, чтобы зажили раны, нанесенные "коммунизмом", а
затем и живой водою.
И тогда встанет русская красавица, зазвонят колокола".
"Это единственная художественная выставка, на которой не устаешь и не хочется с
нее уходить. Все картины продиктованы глубоким чувством и пониманием жизни и
судьбы России и ее людей. Трудно что-либо выделить как самое лучшее - все
отличное, все волнует".
"Это необыкновенная выставка. После осмотра ее появляется забытое чувство
гордости за Россию, за ее земных людей и рождается надежда на будущее.
Глазунов, по-моему, единственный в наше время художник, которому есть что
сказать русским людям, народам страны, и он умеет это делать красиво,
благородно..."
"Ваша выставка напомнила нам еще раз, что Нижний - родина Минина! Спасибо!"
Я с волнением всматриваюсь в Жигулевские горы, связанные с именами воспетых
советской пропагандой разбойников Стеньки Разина и Емельки Пугачева. "Дело
Пугачева", о чем я уже говорил, не исследовано во всей глубине, как и реально
двигавшие его скрытые силы врагов России. И действительно, не мог же простой
мужичок, пусть и обладающий раздутым тщеславием, так всколыхнуть Россию, что на
его усмирение была брошена регулярная армия во главе с Суворовым. Да и где-то
проскользнуло известие о том, что когда молодой казак оказался за рубежом - во
время русско-германской войны, - он был завербован одной из масонских лож,
которая, возможно, и инспирировала "народное восстание" Пугачева. О зверствах
Емельки по отношению к духовенству, аристократии, да и к простому люду теперь
уже начинают появляться материалы в прессе. Знакомый почерк "освободителей
народа"!
Многие волжские разбойничьи шайки были грозой не только для купеческих судов,
но, как известно, и для самого правительства. До тех пор, пока не столкнулись с
новой силой - паром, пока грозный крик "Сарынь на кичку!" не уступил своего
места крику: "Потрави буксир!", сопровождаемому пронзительным свистком парохода.
Легендарные Жигули! Они все ближе и ближе, уже видны их открытые ветрам крутые
каменные лбы с надвинутыми шапками зеленых лесов. Невольно вспоминаешь
Филигранно тонкие рисунки Васильева и Репина. Если проехать дальше вдоль
Самарской Луки, на левом берегу Волги есть неузнаваемо изменившаяся со времен
Репина деревня Ширяево, где Репин работал над этюдами к картине "Бурлаки". Кто
не знает в России печальных бурлацких песен, особенно "Вниз по матушке, по
Волге", широты ее могучего напева! Среди волжских альбомов Репина и Васильева
мне запомнился рисунок огромного Царева кургана, от которого Волга круто
поворачивает на юг. Еще несколько лет назад он гордо высился над Волгой, но
коммунистической стройке в Жигулях понадобился известняк, и экскаваторы срезали
главу Царева кургана.
"Горы сравнивать - хорошая мысль", - говорил идеолог "бесов" в романе
Достоевского. Сегодня уже все видят и понимают, что все эти "великие" стройки
коммунизма" нанесли непоправимый вред нашей великой державе. Уничтожались леса,
затоплялись города, деревни и пастбища, кормившие Россию. Убивая природу, как и
людей, международный коммунизм планомерно осуществлял разрушение естественной
среды, осквернение лика нашей Родины. Как тромбы, перекрыли артерии русских рек
плотины бесконечных ГЭС. К счастью, не удалось осуществить глобально преступный
проект так называемого поворота северных рек, разработанный якобы ради того,
чтобы помочь нынешнему "ближнему зарубежью" пополнить запасы воды.
Первая встреча со "стройкой коммунизма" у меня произошла случайно, когда я
оказался участником сооружения Пожарищенской ГЭС, далеко не масштабной в
сравнении с теми, о которых постоянно писали в газетах и говорили по радио,
возводившейся недалеко от Ленинграда, ближе к Карельскому перешейку. В числе ее
строителей были и студенты трудовых отрядов Ленинградского университета. Меня
сагитировал поехать туда вместе с ним Борис Вахтин, сын писательницы Веры
Пановой. Они жили на Марсовом поле напротив Летнего сада. Боря учился в
университете китайскому языку и любил шутить, что скоро он будет самым большим
человеком, когда Китай завоюет СССР.
Однажды, сидя на скамейке на Марсовом поле, Боря рассказал мне, что его покойный
отец был белым офицером (он не любил беседовать дома - "могут записать"). Мы
часами говорили о ненавистной советской власти, прогнозировали будущее и свое
место в нем. Он был умен, скрытен и подозрителен с другими. Умолял меня никому
не верить.
Смотря на китайские книги, находившиеся в его комнате, я вспоминал моего дядю К.
К. Флуга, о котором уже рассказывал. Мы говорили о женщинах, о нашей общей
подруге пианистке Марине Дранишниковой. Помню, как-то он сказал: "Я боюсь, что
она не оставит глубокий след в музыкальной жизни, несмотря на свой гений. Она не
смотрит на свою жизнь, как на подвиг служения. В тебя же я сразу поверил. И
сегодня могу сказать, что ты мой единственный друг. Но ты должен выработать в
себе защитную мимикрию, чтобы "они" не могли распознать тебя сразу. Я многому
научился у своей матери - какая это железная женщина!"
Я помню, как Боря читал стихи Бо Цзюй-И, восхищался переводами Эйдлина, с
которым дружил.
Растаял снег
за теплым дуновеньем.
Раскрылся лед
под греющим лучом.
Но растопить
весне не удается
одно лишь только -
иней на висках.
"Подумать только, - говорил Борис, - что Бо Цзюй-И умер в 846 году! Можно
сказать, что он современник нашего Рюрика. Жизнь древних становится современной,
когда читаешь его стихи".
Я приходил в мой родной Ботанический сад на Петроградскую сторону. Наша квартира
была на первом этаже. Из-под ее окна в сумеречную мглу уходила аллея. Почти в
окно били ветви китаиской яблони, плоды которой к осени становились красными как
кровь. В пустом, по-петербургски далеком небе садились на ночлег птицы. Шумел
голыми вершинами деревьев осенний парк Императорского Ботанического сада. С
Невки, там, где когда-то была дача П. А. Столыпина, в сумерках иногда
вскрикивали пароходы, тянувшие длинные тяжелые баржи с грузом...
Когда я остаюсь один, глядя на небо, особенно остро чувствую свое одиночество.
Открыл наугад страничку подаренной мне книги поэта древнего Китая. Прочел:
Я обнял подушку -
ни слова, ни звука, молчу.
А в спальне пустой
ни души, я один с тишиною.
Кто знает о том,
что весь день напролет я лежу?
Я вовсе не болен,
и спать мне не хочется тоже.
В комнате становится совсем темно. Лампу зажигать не хочется. В небе гаснет
последний луч заката. С трудом разбираю в налетевшей темноте текст:
Осенние лебеди все пролетели,
но с ними мне не было писем.
Больной, покрываю я голову шелком,
с трудом выхожу за ворота.
Один поднимаюсь на старую башню.
Гляжу на восток и на север.
На запад склоняется солнце.
В печали стою я, пока не стемнеет.
Недавно умер мой дядя - Николай Николаевич Монтеверде. Моя бедная тетя Ася сразу
постарела. В глазах ее светилась мука одиночества. Приходя из Академии усталый,
выжитый как лимон я заставал тетю сидящей за ее любимым маленьким столиком из
красного дерева. Она писала стихи, глядя на все те же колеблемые ветром деревья
на фоне дождливого мглистого заката. Она куталась в шарф и долгим неподвижным
взглядом смотрела в окно. Почувствовав, что я пришел, хоть я старался не
нарушать тишину, начинала суетиться и звенеть посудой...
Вспоминая мою юность и людей, с которыми я общался в то время, должен отметить,
что большинство из них были интеллигентами - в плохом и хорошем смысле этого
слова. Мы жили силой сопротивления предложенным историческим условиям не
Петербурга, а Ленинграда. В погоне за духовными ценностями мы были лишены
главного: национального воспитания, понимания, какие исторические корни должны
лежать в основе нашей жизни. Мы тянулись к свету, ощущая себя в тюрьме. Вот
почему моей первой серьезной работой стала картина, посвященная поэту в тюрьме.
Имя поэта - Юлиус Фучик. Его хлесткое название книги "Репортаж с петлей на шее"
было созвучно моему ощущению, что меня будто стягивает петля советской
действительности. Да и тема эта - поэт в тюрьме - была основополагающей в моей
работе над картиной. Гениальное произведение Листа "Торквато Тассо"
сопутствовало мне в этой работе. Одновременно меня мучил образ Джордано Бруно,
глядящего в ночное небо. "Кто дух зажег, кто дал мне легкость крыльев", - писал
он в одном из своих сонетов."
Фоном моей жизни был мир Петербурга, воспетый Достоевским, где жили униженные и
оскорбленные души его героев. Национальное чувство еще тогда не проснулось во
мне. Оно жило памятью детства. "Пепел Клааса" еще не стучал в моем сердце. Тогда
была учеба, музеи, неуверенность в себе и уверенность в том, что я призван
следовать внутреннему голосу, который говорил мне: это ты не должен делать, а
это - должен.
Любить Отечество - великую Россию - меня учили творения русских ученых, поэтов и
писателей; поездки в Углич, Кижи, на Ладогу были судьбоносными вехами в моей
юности. Позднее, уже переехав в Москву, оказавшись социальным изгоем, объектом
унижения, травли и насмешек, я увидел и ощутил всем сердцем попранную, униженную
и омытую кровью Россию. Оскверненные святыни Москвы, Ростова Великого,
Ярославля, Боровска, уничтожаемые иконы, валяющиеся в мокрой траве у разрушенных
храмов, открыли мне глаза на многое и вынудили вступить на путь борьбы - борьбы
за Россию. Любовь к ней была всегда в моей крови, как и у большинства моих
друзей, но любить Россию вслух, зримо - это значило принять огонь ее врагов на
себя.
Великого напряжения сил мужества и чести требует от нас любовь к духовному и
историческому миру России. И я навсегда запомнил, как монах в Киеве у стен
Киево-Печерской лавры, откуда расстилались необъятные дали ("редкая птица
долетит до середины Днепра", - как писал когда-то Гоголь), узнав, что я приехал,
чтобы стать иноком, внимательно выслушав меня, замолчал. Глядя на меня с
суровой, но отеческой нежностью, сказал: "Мы в монастыре, Ильюша, спасаемся. Ты
- художник. Это твоя жизнь, твои путь. Ты должен идти в мир и нести миру в
картинах свет Божий, любовь к матери нашей - православной церкви. Твои картины
должны быть твоей молитвой во славу Божью и Руси великой. Тяжко тебе будет у нас
- по тебе вижу. Я, старый монах, благословляю тебя взойти хоть на твою Голгофу.
И будь стоек в своем служении".
Мы встречались несколько раз, и он подарил мне на память свою фотографию.
Работая над "Братьями Карамазовыми", я часто вспоминал этот разговор.
Я помню, как мы ходили с Борисом Вахтиным в гости к Ариадне Жуковой, которая в
то время тоже училась в Академии художеств на искусствоведческом факультете. Ее
некрасивое лицо преображалось, когда она читала стихи - свои и чужие. Она была
москвичкой и снимала комнату в коммунальной квартире неподалеку от Эрмитажа. Мы
пили чай, говорили о философии: иногда у нее прорывались советские нотки, и мы с
Борисом иронически переглядывались. Запомнились ее стихи: Полет Валькирий,
Врубеля демон.
Мы спорили о начале и конце погаснувших цивилизаций, о загадочности взгляда
Нефертити. Живо интересовались также философией Вивеканады и Рамакришны,
зачитывали до дыр XX том сочинений Р. Роллана, в котором публиковались
посвященные им произведения. Я помню, как в слабо освещенной комнате желтый свет
лампы боролся с серебряным светом белой ночи, нависшей над городом. Глаза
Ариадны парадоксально и страстно излучали какую-то шаманскую энергию. Она много
и восторженно говорила о своем друге скульпторе Олеге Буткевиче, которого
считала надеждой советской культуры: "Это - новый человек. Это воплощение нашей
сталинской эпохи. Мне нравится, что он, будучи высоким интеллектуалом,
занимается боксом. Вам бы, кстати, тоже не мешало им заняться, - советовала с
презрительной ласковостью. - Надо уметь наносить удары..."
Мы засиживались у нее до утра, и Ариадна провожала нас по пустынной Миллионной
улице, носившей тогда имя негодяя-террориста, "сознательного пролетария" Степана
Халтурина. Светлая заря, с перевернутыми в отражении воды домами, сверкала на
мокром асфальте улицы русских миллионеров. Встречи с Ариадной Жуковой - одна из
страничек моей юности. Она была инициатором моего знакомства как с Олегом
Буткевичем, так и с его, как она выражалась, антиподом - Эрнстом Неизвестным,
"человеком громадного размаха". Много лет спустя, уже в Москве, я встречал
Ариадну в редакциях газет и журналов. Она подчеркнуто отчужденно здоровалась,
словно не была знакома со мной, и я позднее узнал, что ее "дум высокое
стремленье" воплотилось в ряде монографий, в частности, о певце колхозной
деревни А. Пластове. Вот тебе и Рамакришна и Врубель с его "кантовской волей."
...Со стороны Борис Вахтин на многих производил впечатление надменного человека:
высокорослый, держался прямо, говорил уверенно, иногда цедя фразы, в которых
скрывался только мне известный подтекст. Имя его матери было окружено ореолом
славы лауреата Сталинской премии. Ее лицо светилось такими же серыми, как и у
Бориса, глазами. Пронзительностью взгляда она напоминала нахохлившегося совенка.
Да и волосы, подкрашенные оранжеватой хной, были похо
...Поділитися у соцмережах
