Жанр: История
Россия распятая
...юбящий сын каждый день приходил к своей "матери" на поклон. До наших дней
сохранилась удивительная пелена, вышитая руками царицы. На этом шитье,
прекрасном памятнике древнерусского искусства "живописи иглой", лежит печать
горьких душевных переживаний. В певучем аккорде красок и линий нашли свое
воплощение задушевность, чистота и нежность русской многострадальной женщины.
Убийство Лжедимитрия I не остановило захватнических намерений оккупантов. Чтобы
доказать, что царевич действительно умер в Угличе, сюда весной 1606 года
приехала специальная правительственная комиссия, которая раскопала могилу
царевича Димитрия. Его останки были объявлены нетленными и под тревожный звон
колоколов в сопровождении духовенства перенесены в Москву и до сего дня
находятся в Архангельском соборе, однако провозглашение царевича святым не
предотвратило новую польскую интервенцию под командованием авантюриста
Лжедимитрия II. Углич превратился в арену ожесточенной борьбы. С осени 1608 по
весну 1612 года он несколько раз переходи из рук в руки. Угличане стояли
насмерть, но город был все-таки взят врагами.
"Кто твою, граде, погибель теплыми слезами не оплачет, и кто не возрыдает об
убиенных любезных наших граждан, кто не пособолезнует сердцем, кто не
воздохнет?" - с такой возвышенной скорбью повествует летописец о разгроме
родного города. Мало памятников архитектуры оставил по себе ХVII век в Угличе,
но то, что здесь сохранилось, быть может, лучшее из созданного в русской
архитектуре за весь XVII век. Среди маленьких деревянных домиков высятся три
стройных шатра храма, расположенного на горе и потому видимого издалека.
- Как называется церковь-то, бабушка? - спрашиваем мы, потрясенные открывшимся
чудом.
- Дивная, родимые. Дивная - Успения Богородицы, - отвечает обрадованная нашим
неожиданным для нее вниманием к церкви старушка с ясными глазами, напоминающими
блестящие на солнце шляпки гвоздей, вбитых в морщинистую кору старого замшелого
пня.
Да, так и вошел храм в историю мирового искусства под именем "Дивной церкви XVII
века". Великолепная трехшатровая церковь вполне оправдывает утвердившееся за ней
народное прозвание, но не роскошью, богатством декора, а чисто архитектуркой
гармонией. Неповторима и могуча русская архитектура! Поистине она звучит как
музыка.
В конце улицы Карла Маркса, где он никогда не был, у самой Волги, на площади,
окруженной задворками, вырисовывается группа церквей Воскресенского монастыря,
построенного в ХУII веке. Громадное здание этого монастыря - явление совершенно
исключительное в древнерусском зодчестве. Церкви, трапезные, кладовые, обширные
переходы, звонница - все связано в единое целое, очень живое и красивое.
Строителем Воскресенского монастыря был, как известно теперь многим, ростовский
митрополит Иона Сысоевич. Ростовский митрополит заслуживает внимания как
создатель нового типа архитектурных ансамблей, получившего полное воплощение в
многочисленных сооружениях Ростовского кремля. Он мечтал о каком-то дворце
церкви, о русском Ватикане, в котором бы тесно сплетались церкви и гражданские
застройки.
Если зодчий, создававший успенскую Дивную церковь, сосредоточивал внимание на
стремительном легком взлете стройных шатров, подобных трем грациям древней
Эллады, а также нашей православной Троицы, то создатели Воскресенского монастыря
старались передать величие архитектурных форм, мощь и красоту их сочетаний.
Формы монастырских зданий так выразительны, что кажутся вылепленными на глаз, а
не вычерченными по циркулю и линейке. Они одухотворены дивной, увлекательной
неправильностью творческого порыва и на редкость живописны. Они так похожи и
непохожи на новгородскую мощь вольного города, известного своим значением в
русской истории...
Недалеко от Воскресенского монастыря, на самом берегу Волги, стоит особенно
запомнившаяся и полюбившаяся мне церковь Иоанна Предтечи, видимая издалека при
приближении к. Угличу на пароходе. Ее изящные формы дают оригинальный синтез
московской и ярославской архитектуры. Замечательный русский искусствовед Ю.
Шамурин называет этот изумительный памятник нашей национальной архитектуры,
построенный в 1689-1700 годы, последним цветком XVIII века, сильно запоздавшим,
но еще более ярким, еще более пленительным, чем его ранние и зрелые создания.
Многие художники, издавна приезжавшие в Углич, восхищались и запечатлевали на
своих полотнах этот шедевр древнерусского зодчества.
Немыслимо рассказать о всех памятных достопримечательностях Углича, этого
поистине чудесного града. Смотришь и поражаешься, сколько в них заключено
народного гения многих, порой безымянных строителей, творивших, "как мера и
красота скажет". Сколько безвозвратно потеряно!
К сожалению, мы не сберегли целиком эту "каменную летопись", которая, как и
многие памятники старины, находится в катастрофическом состоянии... В памяти
остался буйный весенний ветер, незабываемые древние, но удивительно юные в
светлом обличии своем создания русских зодчих. В свете ослепительного солнца
храмы были классически-ясные, мудрые, простые в своей строгой красоте. Вечерние
сумерки вновь преображали их, четко рисуя их формы на огненном небе, покрытом
зазубренными мечами лилово-дымчатых облаков. Весь день до темноты мы работали.
Выржик был неутомим, а я брал с него пример. Восторженные и усталые, мы каждый
вечер после заката солнца возвращались к нашей хозяйке - в старую-старую избу,
построенную из толстенных бревен. Спали мы на полу на рваном брезенте. В красном
иглу избы, где, правда, не было ни одной иконы, уже долгие месяцы располагался
другой постоялец нашей хозяйки. Когда бы мы ни пришли, он всегда сидел в одной и
той же позе, свесив ноги со старинного высокого сундука, на котором спал. Он
словно не замечал нас и постоянно держал в руках мятую алюминиевую кружку с
кипятком. На нем была застиранная рубашка, на его безжизненно свесившихся ногах
- рваные носки. В избе было жарко натоплено. Но, согбенно сидя на сундуке, он
словно грел руки о свою израненную алюминиевую кружку, всем видом подчеркивая,
что не хочет ни с кем вступать в беседу. Было ему лет семьдесят; у него были
серые глаза, серая щетина бороды, седые, словно растущие клочьями жидкие волосы.
"Кто это?" - спросили мы однажды шепотом у нашей хозяйки. Она неохотно ответила:
"Очень пострадавший человек. Как его забрали прямо из церкви, так много-много
лет и не видели. Больше года, - продолжала она, - как вернулся из лагеря.
Спрашивают его - за что сидел? А он отвечает: "За Бога" - и молчит". Подумав,
она добавила, подливая нам чай: "То ли подписку дал о неразглашении, то ли от
горя умом тронулся - все молчит и молчит. Кроме меня у него родственников в
Угличе не осталось - всех посадили: у них в роду много церковников было". Он мне
напоминал петербургского чиновника, словно бы друга Акакия Акакиевича, и
воскрешал в памяти и раннюю картину Нестерова о чиновнике, у которого семья
отняла сапоги. Одиноко сидя на сундуке, своим молчанием и полной отчужденностью
он поразил нас. На следующий вечер, вернувшись в избу, мы решили подарить ему
пачку чая, конфет и круглую белую булку. "А как его зовут?" - продолжали
расспрашивать мы хозяйку. "А вы сами у него спросите", - сухо отрезала она.
Скосив из глубин сморщенных век свой белесый взгляд на наши школьные дары, он
ответил на наш вопрос тихим, безжизненно-скрипучим голосом, не выпуская из рук
все ту же алюминиевую кружку. "Зовут меня Червячок. Я червь земной и тленный, но
выживший в геенне огненной". Не прикасаясь к конфетам, совсем тихо добавил,
воскрешая в памяти обороты русской классической речи: "Благодарствую за
внимание, если смогу - буду за вас молиться".
В течение оставшихся дней нашего пребывания в Угличе мы больше никогда не
слышали его голоса и не ощущали его желания с нами поговорить. Хозяйка же
отмалчивалась: "Зачем вам это знать..." На наш вопрос: "Почему у Вас в доме нет ни
одной иконы?" - встрепенувшись ответила: "Все мои иконы я спрятала на чердаке -
подальше от глаз антихристовых".
Вечерние дали делают Углич уютным и таинственным. На Волге трещит, ломается лед,
звонко и протяжно, как лопнувшая струна. В баню стоит очередь, - жители Углича
разделились на две части: мрачно ждущих и счастливо распаренных, с огромными
шайками и красными потными лицами выходящих после "священнодействия" субботней
бани.
Как приятно, устав от впечатлений дня, работы и ходьбы, сидя в низкой комнате
столовой, разглядывать белозубых, уже загорелых водников и проворную официантку
со скуластым лицом атаманши. Ее прозрачные, как волжская вода, глаза с
удивительно черной точкой зрачка словно нарисованы слегка размытой китайской
тушью. Наше внимание ей, видимо, льстит. Ученические, заляпанные красками
этюдники вызывают всеобщий интерес. За соседним столом нам подают совет: "Нашу
Катю спозировать надо и всюду пропечатать". Кто-то добавляет: "Обязательно в
голом виде - наподобие как в музее". А Катя была действительно красавица...
Но не все верят, что в столичных музеях есть картины, на которых изображены
голые женщины. Начинается спор. А тем временем картофельные котлеты уже готовы,
и, лукаво пряча глаза, Катя ставит тарелки на липкий стол с остатками рыбы и
разлитого пшеничного супа. Мы видим на миг красоту ее античной груди в декольте
ситцевого платья...
Гудит поезд, набитый до отказа людьми. Прощай, Углич! Прощай, многострадальный
раб Божий Червячок, настоящее имя которого мы так и не узнали. Наверное, и
сейчас, когда мы едем в переполненном вагоне в Ленинград, он, как всегда, сидит
на своем сундуке и смотрит в пол отсутствующим и горестным взглядом.
С тех пор прошло много лет, но до сих пор, когда я слышу удивительное имя Углич,
сердце мое сладко сжимается и бьется, как при воспоминаниях о первой любви,
которую никогда нельзя забыть!
ВОЛГА
О русская 3емле!
Уже за шеломанемъ еси...
О русская земля. Ты уже за холмом.
"Слово о полку Игореве"
"Волга, Волга, мать родная,
Волга - русская река..."
Из народной песни
Каждая страна имеет свою национальную реку. Россия имеет Волгу - самую большую
реку в Европе, царицу наших рек. И я спешил поклониться ее величеству Волге.
Александр Дюма
Я не случайно назвал главу, посвященную моей первой юношеской поездке в древний
Углич с его дивными храмами и монастырями, высящимися на высоком берегу широкой
и полноводной Волги, - "Первая любовь".
С тех пор я старался узнать все, связанное с историей великой русской реки,
которая в старину называлась Ра. Многие путешественники, включая Александра
Дюма, оставили страницы восторженных воспоминаний о встрече с "царицей русских
рек".
Я с восхищением прочел о поездке художников братьев Чернецовых по Волге. Все
больше влюблялся в картины моих любимых художников М. Нестерова и Б. Кустодиева,
у которых многие работы передают навсегда ушедший от нас купеческий быт,
богатство и приволье жизни на берегах священной для нашей истории великой реки.
Но особое место в моем сердце заняли картины и рисунки, навсегда оставшиеся в
истории русского искусства, моих любимых русских художников Ильи Репина и Федора
Васильева. Какой поэзией и правдой овеяны этюды и рисунки, в которых переданы с
такой точностью и любовью красоты волжских берегов и незабываемые характеры
людей, позировавших молодому Репину. Ведь и первая картина Репина, принесшая ему
шумную славу, - "Бурлаки на Волге", связана с Волгой. Кто из нас не знает этой
картины?
Я в ту пору, будучи учеником СХШ, находился под обаянием замечательной. книги
Репина "Далекое близкое", где художник с таким жаром и восторгом описывает свою
поездку по Волге вместе с Федором Васильевым. Мне захотелось ощутить, зримо
почувствовать знакомый с детства образ Волги с его радостной удалью и тоской,
необъятной бескрайностью и безбрежной печалью протяжных песен. Это было мое
первое самостоятельное путешествие по Волге. Дали, дали, дали! Даль и
безбрежность всегда рождают в людях беспричинную тоску и дерзость стремлений.
Необъятность, беспредельность русской земли нашли свое воплощение в широте
русского характера. Чувство простора, чувство равнинное, быть может, составляет,
в известном смысле типическую черту в нашем народном сознании. Невозмутимая
тишина и спокойствие во всем: в бездонной пропасти молчащих небес, в голубой
протяженности бесконечных лесов, в зеленых коврах ветреных лугов и полей, где
катят свои воды тихие, но могучие реки, в формах наших деревенских изб - во всех
красках, из коих соткана наша земля. Как будто все притаилось в ожидании...
Кажется, русское слово "простор" не имеет перевода на другие языки. Оно пришло к
нам из глубокой древности, когда все арийские народы жили на общей прародине и
имели общий язык - санскрит, что означает "совершенный". Поскольку теме
прародины индоевропейских народов будет посвящена специальная глава,
ограничиваюсь лишь упоминанием, что санскритское слово "прастара" - "простор" -
живет доселе лишь в самом великом, могучем и свободном, по выражению Ивана
Тургенева, русском языке.
Волга, Волга! Сколько легенд, песен, поэм, картин посвящено великой русской
реке. "На осенний мелкий дождичек"... Бурлит холодная волна, проплывают поля,
обрывы и кручи. Белые колокольни одиноких церквей, без которых нельзя
представить себе русского пейзажа, мерцают, как свечи. Слева берег, низкий
справа - высокий. Леса застыли над кручами. Некогда эти берега останавливали
движение несметных полчищ Золотой орды. Постукивают капли дождя в круглое окно
трюма. У самых глаз бежит вода. Пароход делает разворот. Спит рядом старушка с
загорелым лицом, словно из волжского выветренного известняка. В трюме на пальто,
полушубках, а то и просто так, в живописных позах спят и сидят люди. У каждого
своя судьба, у каждого своя жизнь, каждый "идет в путь свой", как написано на
древнем изразце. Рядом со мной сидит юная цыганка Роза. Она уже нагадала мне
дальнюю дорогу, казенный дом и трефовую даму. Она молчит. Ее профиль,
напоминающий фрески Аджанты, хранит зной Индии и Египта, а зеленый глаз
прозрачен и нем, как у птицы. "Мы кочуем, - говорит она, - письма не напишешь. А
холода ударят, под Горьким будем зимовать..."
Гудит пароход, отъезжаю от мокрого дебаркадера, а на ветру на пустой от дождя
палубе одинокая фигура Розы в длинной цыганской юбке, с яркой точкой полушалка.
Много раз встречал я цыган. Какое-то необъяснимое обаяние заключено в их глазах,
песнях и плясках, в их верности себе, своим заветам. На пыльных глухих дорогах,
на шумных вокзалах, говорливых рынках встречал я этих странных людей, хранящих в
душах память об утраченных тайнах черной магии, каббалы, колдовства...
Их странное бытие оставило свой след и в душе русского человека. Их напевы
слушали многие русские поэты, томившиеся жаждой странствий и неизъяснимой
мечтой. Рыдания цыганских напевов наполняли неясной тоской сердца Пушкина и
Блока, Аполлона Григорьева и Льва Толстого... Во время моих странствий я встречал
цыган на пароходах, на железных дорогах, в лесах и полях, видел цыганок и в
солнечном Риме. Они выглядели так же, как и на Волге, так же подходили к
прохожим и говорили, что предскажут судьбу...
А вот и Плес! Память Чехова и Левитана согревает и освящает этот маленький
городишко с белыми камешками домиков и церквей, словно высыпанными из чьей-то
большой ладони. Холодно и неуютно одному под моросящим дождем; Таков ли Плес,
как на полотнах Левитана, овеянный нежной грустью и "вечным покоем"? Хранит ли
Плес память о жарких сечах с татарами, о тех далеких временах, когда он служил
местом сбора русских войск для походов на Казань? О Минине и Пожарском, которые
в 1612-м останавливались здесь перед походом на Москву?
Я долго бродил по крохотному городку и старался найти мотивы, запечатленные
Левитаном. Над головой шумели деревья. За Волгой расстилались дали, было
грустно. Но дождь понемногу затихал, в небе началось борение. Свинцовые тучи
расступились, из синего прорыва лебединым крылом проступило и зацепилось
белоснежное облако. На душе стало покойно, уютно и тепло, как после разговора с
хорошим человеком.
Еще жива была старуха, которая пекла кексы Чехову и Кувшинниковой. Еще есть
люди, помнящие Левитана, помнящие и Шаляпина, дача которого находилась недалеко
от Плеса. С одним из них мне удалось поговорить. "Я вот грузчиком здесь на
пристани работаю сызмальства. Помню, мальчишкой с отцом отсель на лодке Шаляпина
возил в евонное, значит, имение. Молчит он, сидит на корме. Помолчит, а сам
здоровый такой, да вдруг запоет, запоет. Громко так, у меня в ушах дрожжанить
начинает. А он-то смеется все: "Благодать, - говорит, - какая". Платил нам
хорошо - деньгу не любил прижимать. Наш был, волжский, но редко приезжал к нам...
Потом здесь художник пожил, черный такой, с ящичком ходил все - наподобие
твоего, - в краске весь. Во-во, Левитан, точно. Человек знаменитый был. Оставил
он в доме, где жил, картину, нарисованную на полотне. А мне парус был нужен, а
картина в полстены, холст, я тебе скажу, что надо, - наподобие парусины. Такого
теперь холста и за деньги не купишь. Я баньку затопил, в котел его забил и давай
кипятить краски выварил. Холст что новый - крепкий, надежный. Потом через много
лет из Москвы приезжали двое - искали все енту картину. А я говорю: "На парус
пустил картину вашу". Смеюсь. А один толстый, в перчатках, руками машет: "Вы,
говорит, - варвар. История не простит. Ей место, говорит, в музее, в Москве". А
я говорю: "Какой варвар? Мне парус нужен был, а холст новый, не штопаный, в
магазине нет такого. Теперь износился - воспоминание одно". Но они так,
сердешные, переживали! Москвичи. Жаль было на них смотреть... Ты вот малевал
вчерась на горе, так я посмотрел - твой холст куда против того, наволочка, одно
слово - простыня! А раньше-то, видать, и холсты, и художники были!..."
Вечерами, на крутой плесовской горе, усаженной березами, я видел стройную
женскую фигуру, одетую во все черное. Вблизи я с удивлением заметил, что женщина
очень стара. Лицо ее было кротко и задумчиво. Она из-под руки долго смотрела на
сверкающие огнями пароходы, населенные толпами отдыхающих... Мне вдруг показалось,
что Нестеров много лет назад увидел ее, юную, с букетом заволжских полевых
цветов, и воспел ее одинокую душу-птицу, жаждущую полета и подвига. Женщина
рассказала, что у нее нет никого на свете, а родом она из Нижнего Новгорода, но
уже давно-давно живет в Плесе. У меня до сих пор хранится подаренная ею
маленькая серебряная монетка, последняя память о несметных капиталах ее отца,
одного из тех, с кого Горький писал свое "Дело Артамоновых".
А вот и дача Шаляпина! Теперь здесь дом отдыха. Радио. Волейбол. Могучие березы
шумят и непокорно встряхивают листьями, как добрые молодцы волосами, -будто не
могут проснуться от долгого хмельного сна. У берез какой-то удивительный рисунок
стволов. Вспомнился вдруг любимый рассказ Чехова "Черный монах".
Имя Шаляпина, этого светлого гения поющей души России, неразрывно связано с
Волгой. Поставленный в невыносимые условия, великий певец должен был покинуть
Родину под улюлюканье и свист пришедших к власти, ненавидящих все русское
коммунистов.
Завоеватели, громившие наши святыни, прекрасно понимали значение национального
гения России. Расстреляв или выгнав из страны элиту нашей культуры, они
разбросали по всему миру осколки драгоценного сосуда русской духовности. Позднее
мне довелось повстречаться с сыном Шаляпина - художником Федором Шаляпиным,
работавшим для журнала "Тайм". Он рассказал мне, как отец любил и глубоко
понимал живопись, как гордился дружбой с Врубелем, Серовым, Коровиным. Отец, по
его словам, уехал тогда, "когда наша страна перестала быть нашей, и в нашей
России нам не стало места".
Триумфальное шествие Шаляпина по миру общеизвестно. Известно также, что, когда
до него дошла весть о взрыве храма Христа Спасителя, он выскочил на улицу и, не
обращая внимания на лавину мчащихся машин, кричал: "Помогите, помогите!"
К. Коровин, коротавший в изгнании свободное время с Шаляпиным, вспоминает, как
он однажды сказал ему: "Руслана я бы пел. Но есть место, которого я боюсь".
- А какое? - спросил я.
Шаляпин запел:
Быть может,
На холме немом
Поставят тихий гроб Русланов
и струны громкие боянов
Не будут говорить о нем!...
Милый Федя, всегда будут о тебе петь бояны, и никогда не умрет твоя русская
слава".
К сожалению, сегодня советское - зсэнговское телевидение и радио напрочь забыло
искусство Шаляпина. Давно не издаются его пластинки. Наш рынок наводнен
современной поп-музыкой, а событием культурной жизни России считается приезд
Майкла Джексона. Русская музыка все реже и реже звучит на "колониальных"
радиостанциях, где развязные мальчики знакомят с рок-певцами, которых не всегда
знает сама Европа и Америка. А там благоговейно чтут творения русской музыки. И
издают компакт-кассеты с записями великого искусства Федора Шаляпина.
Как- то Шаляпин сказал своему другу Косте Коровину: "Я куплю имение на Волге,
близ Ярославля. Понимаешь ли, гора, а с нее видна раздольная Волга, заворачивает
и пропадает в дали. Ты мне сделай проект дома. Когда я отпою, я буду жить там и
завещаю похоронить меня там, на холме...
Память о Волге всегда омывала волнами ностальгии его ущемленную душу беженца.
Умирая в Париже, на Трокадеро, он пел в беспамятстве, будучи почти на смертном
одре. Под окнами толпились парижане...
Голос Шаляпина сопутствовал мне всю жизнь. Сидя в мрачной послеблокадной
квартире, я в который раз, стараясь распрямить мою одинокую скомканную душу,
ставил старую пластинку "Пророк" и слушал, как Шаляпин, будто обретя в своем
духе власть Бога, приказывал: "Восстань, пророк!". И вот сейчас, слушая
бессмертного "Бориса Годунова", был словно электрическим током пронизан
Шаляпинской болью: "Голодная, бедная стонет Русь" Подошел к окну, сквозь дождь
увидел неуклюжее здание советского Пентагона на Арбатской площади, а перед ним
под зонтиками огромную толпу граждан "демократической России", требующих
углубления демократических реформ и доверия к президенту Ельцину.
А слева от толпы, там, где еще несколько лет назад стоял дом, в котором жил
Сергей Рахманинов и который нам так и не удалось отстоять, лепятся друг к другу
тупорылые ларьки, называемые "шопами", в которых, невзирая на демонстрацию,
активно продают порнографию, пепси-колу и видеокассеты американских боевиков.
Потоки дождя льются по окну, и призывным мужеством борьбы звучит голос поющего
сердца России - Федора Шаляпина.
"Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился..."
Помню маленькие домики и белые храмы. Помню лодку с отъезжающими на тот берег
бронзовыми крепкими великороссами. Их одежду и платки как белое пламя, треплет
ветер, словно звенит набат счастья. Навсегда я запомнил этот ветер, солнце.
Волгу. Спасибо, Плес! Спасибо, Волга-матушка!
Снова пароход. Бьют волны в ребра трюма, качается лампочка с желтым маслянистым
сиянием... На рассвете я вышел на палубу, переступая через спящие тела. во весь
горизонт вставало красное солнце. Красным было все: небо, вода, деревья и даже
дали. И вдруг чудо! Древний град вырос на волжском берегу. Какие башни,
звонницы, купола! Скоро Нижний Новгород - город Горький. Волга особенно
величественна в утренние часы, туманная дымка скрывает приметы времени, и
невольно вспоминаешь странно звучащее древнее название Волги - Ра. Эта могучая
река, по свидетельству историков древности, катила свои воды через земли некогда
могучих скифов и сарматов.
С высокого берега стремительными уступам спускаются вниз к воде кремлевские
стены. В золоте восходящего солнца раскинувшийся на холмах город смотрит с
высоты на проплывающие суда. "Это наш внутренний порт", - говорил о Нижнем
Новгороде Петр Великий. После 1812 года ходили слухи‚ что столицу, возможно,.
перенесут в Нижний Новгород. У кремлевского холма в широко просторе сливается
воедино Волга с не уступающей ей Окой, как два голубых клинка, навечно
соединенных в клятве верности. А дальше за раздольем Волги - расстилаются
заливные луга и бесконечные леса. Как известно, древнерусские города ставились
на холмах. Нижний Новгород знаменит легендами о возникновении своем и предании о
временах стародавних, о жарких сечах, о великом подвиге нижегородского
гражданина Минина, спасшего Русь в тяжелую годину смуты.
И вот мы подошли к тому месту, где слившиеся Волга и Ока образовали обширную
водную равнину. Здесь и был основан Нижний Новгород. Суздальский князь Юрий,
мечтая иметь в своих владениях город, подобный Новгороду Великому, с его мощью и
богатством вольной торговли, называет основанный им около 1222 года город "новым
городом Понизовской земли".
Ни один город на Волге не взволновал меня так, как этот. На первый взгляд,
ничего особенного - скрежещет трамвай, снуют люди, от невысоких домов веет милой
провинцией, напоминающей известные по школьной программе "университеты" М.
Горького. Вот недалеко от пристани кирпичный трехэтажный дом - некогда
знаменитая ночлежка, построенная стараниями купца-старообрядца Бугрова, с
которым дружил он. Над пристанью, на высокой горе, маленький нахохлившийся домик
нижегородских мещан Кашириных, старинные таблички на воротах, кирпичный тротуар,
керосиновый фонарь на деревянном столбе... На дворе дома большой тяжелый крест,
под которым надорвался Цыганок, а дальше - красильня, откуда маленький Алешка
слышал странные слова: "скандал", "фуксин", "купорос".
Жадно рассматривал я обстановку, среди которой вырос "буревестник русской
революции": полати, икону в углу, пузатые самовары, водочные штофы... А вот на
стене гитара, под аккомпанемент которой, стуча каблуками, плясал Цыганок. А вот
комната деда: псалтырь и счеты. Под рукомойником в ведре всегда мокли розги...
Говорят, будучи последний раз в Нижнем, Горький не захотел зайти в дом, где
протекали мрачные, с точки зрения писателя, годы его детства. Спускаюсь вниз,
вижу мост и на том берсгу, на Стрелке, огромное здание
...Поділитися у соцмережах
