Жанр: История
Россия распятая
...яев и духовных вождей, готовивших неуклонно крах нашей. Великой державы,
расчищая путь к мировому господству.
Это несмываемое пятно позора на русском дворянстве, как и Пугачев - на русском
казачестве.
Я понимаю теперь слова, прочитанные мной в далекой юности в мемуарах конца XIX
века. Восторженный и, очевидно, уже подготовленный нацепить на свою грудь
красный бант и воевать во имя народа, но против народа с ненавистным
самодержавием, некий студент подлетел к одному из бывших в ссылке и вернувшихся
в Петербург стариков-декабристов. (Где-то отмечался юбилеи этих "мучеников и
героев свободы".)
"Мы с вами, мы продолжим ваше дело!... Вы для нас пример!"
Восторженные глаза студента столкнулись с твердым и холодным взглядом все
осознавшего русского дворянина, бывшего борца за "свободу, равенство и братство"
и, конечно же, за конституцию и демократию (плодами которой мы наслаждаемся
сегодня).
"Молодой человек, - ответил он строго, словно обдав холодной водой юного
энтузиаста. - В эти декабрьские дни надо плакать и молиться..."
Да, не прояви Государь твердую волю монарха и Помазанника Божия, отца великой
России, -наши "друзья народа" пролили бы море крови, как Марат, Робеспьер,
Дантон... Организация та же - цели те же!...
Но тогда они не победили и были отброшены все почти на сто лет - до 1917 года.
Сегодня, на обугленных руинах русской цивилизации, мы должны, не поддаваясь
ничьим внушениям, твердо и ясно определить для себя: кто мы и куда идем; и
почему мы вправе гордиться нашей историей и деяниями наших великих предков!
Миллионы русских людей живут и работают во имя возрождения великой России. Слава
героям!
О человеке по имени Смерть
Безусловно, великому поэту и великому гражданину России Александру Сергеевичу
Пушкину, с его безграничной любовью и верностью Отечеству (вспомним его
высказывание о том, что он ни за что не хотел бы иметь другой истории России,
чем та, которую нам дал Бог!), были глубоко чужды идеалы "нового мирового
порядка" всемирного масонства. Я верю в то, что со временем будет четко и ясно
обозначена причина убийства "солнца русской поэзии", как назвал его Жуковский. В
состряпанной бытовой драме, приведшей к дуэли и смерти гения, как пишут
некоторые исследователи русской эмиграции, возникает такая деталь, что Геккерен
умолял отложить дуэль на две педели, потому что они были необходимы для
доставки, как сейчас сказали бы - из-за рубежа, пуленепробиваемого жилета убийце
Пушкина Дантесу.
Специалисты утверждают, что меткая пуля Пушкина (а известно, какой он был
прекрасный стрелок - попадал даже в муху, летящую над ним, как это случилось,
например, в Кишиневе!), хоть и ударила в пуговицу на груди Дантеса, не могла не
достичь своей цели - "пустого сердца, бьющегося ровно", сердца палача Пушкина.
Смертельная бытовая интрига против светоносного гения, тщательно продуманная
черными силами. Как убить! - И убили...
Мне говорили, что исследователям, пытающимся проникнуть глубже в тайну
пушкинской судьбы, уже в наше время, после октябрьского переворота, не
выдавалось в архивах ни "дело" Пугачева, ни дело" кстати говоря, Маяковского о
его мнимом самоубийстве. Писатель Солоухин утверждает, что и Александр Блок был
также обречен на смерть через отравление пришедшими к власти сатанистами. Он
много знал о тайных пружинах как февральской, так и октябрьской революций.
Очевидно, слишком много узнал, работая следователем! Какие только изощренные
формы не использовались для уничтожения людей в стране, которую, по выражению
Ленина, "завоевали большевики!" Вспоминаю свой разговор с Аркадием Исааковичем
Райкиным на берегу пруда в чудесной подмосковной усадьбе Суханово (где
разместился Дом творчества архитекторов) - старом дворянском гнезде, сохранившем
и до наших дней поэзию великой дворянской культуры. Аркадий Исаакович Райкин -
мой земляк-ленинградец; еще будучи мальчиком, я запомнил фрагмент из его
довоенных словно передач по ленинградскому радио:
Живу я в Ленинграде.
Зовут меня Аркадий,
А попросту Аркаша
Иль Райкин, наконец!...
Райкин был удивлен и тронут, что я привел на память в нашем разговоре
свидетельство начала его артистической карьеры. "А я думал, это все забыли! Так
давно это было - до войны", - грустно сказал он.
- Вы мой земляк, Илья Сергеевич, - говорил Райкин, - и мне столько раз, как,
очевидно, и вам, приходилось ездить "Красной стрелой" из нашего города в Москву.
Так вот, совсем недавно "последний из могикан" - старый проводник рассказал мне
жуткую историю. За пять минут до отхода "Красной стрелы" - а дело было до войны
- на перроне появлялся серый, ничем не примечательный лет 30-40 человек. В руке
у него был небольшой чемоданчик, как у всех командировочных. Проводники с
затаенным ужасом смотрели, к какому вагону он направляется. Называли они его
между собой товарищ Смерть. Он садился, предъявив проводнику билет, на одно из
мест мягкого двухместного купе. Заказывал чай, читал газету, с улыбкой беседовал
со своими визави по купе. Но проводник знал, что на станции Бологое,
едииственной остановке между Москвой и Ленинградом, он постучится в дверь к
проводнику и скажет, что с его соседом по купе плохо. И самое удивительное, -
внимательно посмотрел на меня Аркадий Исаакович, - что всякий раз санитары с
носилками уже ожидали на перроне. Они аккуратно клали умершего человека на
носилки, покрывали простыней, а поезд продолжал стремительно мчаться в ночи.
Никто не знал, как этот человек расправлялся со своими жертвами, но знали одно,
что в Бологом выгрузят труп...
Райкин остановился, прислонясь к поросшему зеленым мхом стволу дерева. Его лицо,
столь известное нам, было болезненным, грустным, и, пожалуй, никто не признал бы
в нем веселого шутника и балагура, короля советского смеха, которого знали и
любили миллионы советских зрителей.
- Аркадий Исаакович, - спросил я, - а вы помните, что иногда по утрам в 30-е
годы в Ленинграде около Литейного моста, напротив которого находилась
ленинградская Лубянка (Литейный, дом 1), в воду, идущую по канализации из
подвала этого заведения, спускали такое количество крови убитых за ночь, что с
моста в Неве было видно красное пятно, которое разгонял специально прибывавший
катер? Мне рассказывали об этом.
- Я знаю и многое другое, - ответил Аркадий Исаакович. - Но, извините, я боюсь
за свое сердце. Я должен возвращаться с прогулки. Кстати, как сохранился здесь,
я бы сказал, петербургский дух. Вам не кажется, что Суханово напоминает Царское
Село? Здесь все словно овеяно пушкинской поэзией. Хорошо, что архитекторы
устроили здесь для себя место отдыха. Хотя не понятно, почему сами они строят
так безобразно? Он показал на далекий ряд новостроек, неумолимо наступающих все
ближе и ближе на красоту этой чудом сохранившейся русской дворянской усадьбы. -
И сейчас, когда опадают последние осенние листья, я каждое утро смотрю в окно,
вспоминаю рассказ О. Генри "Последний лист".
Вы помните, для того, чтобы сохранить жизнь героине, которой показалось, что она
умрет, когда с дерева под окном упадет последний лист, - его привязали к ветке.
Вот... Нам никто не привяжет последний лист. Посмотрите, какие кругом голые
деревья, какая страшная обнаженность и одиночество. Если бы я был художником,
как вы, я бы тоже писал эти пейзажи. Успехов вам!
...Я помню его сгорбленную фигуру, поднимающуюся по аллее... Холодный осенний ветер,
прибитые к земле черные ветви старинного парка и земля, засыпанная золотом
навсегда опавших листьев... Он никогда не смеялся над своим народом...
Суханово - "Сухановка"
Раз уж я упомянул об элегической красоте усадьбы Суханово, принадлежавшей до
революции семье князя Голицына и словно являющейся живой иллюстрацией к журналу
русской аристократии "Столица и усадьба", то не могу исторгнуть из памяти
леденящее своим ужасом название "Сухановка", или, как в свое время писатель А.
Солженицын определил: "Эта страшная тюрьма Сухановка".
Совсем недавно, уже в 1996 году, войдя в вестибюль созданной мною Российской
Академии живописи, ваяния и зодчества, я заметил седого, сильно облысевшего, но
крепкого и плотного, небольшого роста человека, со вставленным в левое ухо
слуховым аппаратом. Через несколько минут я узнал, что это архитекторреставратор
Леонид Георгиевич Ананьев, который сказал, что у него ко мне как к
художнику и как к ректору Академии есть очень важный разговор. Я спешил на
просмотр дипломных эскизов, но что-то заставило меня усадить его в кресло в зале
ученого совета, где он, бегло оглядев лица наших художников и преподавателей,
приступил прямо к делу: "Вы, может быть, слышали о знаменитой "Сухановке" -
самой страшной тюрьме, созданной Сталиным, которую он называл "мой зверинец".
Леонид Георгиевич, глядя на меня бесстрастно, но с внутренним волнением,
продолжал: "О "Суханновке" говорят, но конкретно никто о ней не написал во всей
исчерпывающей полноте. Это был совершенно секретный объект! Она находилась в
Свято-Екатерининском монастыре, основанном в XVII веке и расположенном
поблизости от усадьбы Суханово. Замечу, кстати, - продолжал наш гость, - что это
был один из красивейших монастырей Подмосковья, а теперь Москвы, поскольку он
ныне находится уже в черте города. Раньше это был мужской монастырь, но после
русско-германской войны 1914 года он стал женским и был отдан монахиням-беженкам
из западных районов России". Наш гость реставратор-архитектор рассказывал
спокойно, как экскурсовод: "После революции параллельно с лагерем смерти -
монастырь ведь большой - была создана тюрьма-колония для малолетних
преступников. То есть Свято-Екатерининский монастырь и с этой стороны постигла
участь многих обителей России, когда их ограбление, осквернение и закрытие
оправдывали необходимостью устройства в них колоний беспризорников.
Колонии малолетних уголовников, как и само явление многих тысяч беспризорных,
есть следствие организованной гражданской войны, когда в рядах беспризорных
оказались дети, родители которых были убиты, погибли от голода или замучены в
застенках ЧК. И организация колоний в монастырях была продуманным ходом
большевиков в политике разгрома древних обителей. Общеизвестно, во что был
превращен Соловецкий монастырь"...
"Кстати, относительно недавно, - продолжал гость, - когда в Свято-Екатерининском
монастыре прокладывали кабель, в склепе нашли также лежащих друг на друге
монахинь, расстрелянных в 20-е годы. История создания Фабрики смерти
"Суханновки", похоже, такова. Говорят, однажды Джугашвили в два часа ночи вызвал
Гершеля Ягоду и Николая Ежова. Разговор был о том, что Лубянка непригодна для
тайного содержания заключенных - врагов его - Сталина. Перед руководством ГПУ, а
по-прежнему - ЧК, была поставлена задача создания тюрьмы особого типа, о которой
бы никто не знал и не было бы никакой документации.
Ягода после этого разговора якобы был послан в Америку, откуда привез четыре
котла, в которых сжигались бесчисленные трупы личных жертв Сталина. Местные
жители мне рассказывали, что особенно интенсивно из лагерной трубы шел дым во
время войны - черный-черный - день и ночь".
Мы слушали, не задавая вопросов. А я все думал: как проверить - правда это или
неправда? Он продолжал: "Повторяю, что я, по скудным крохам некоторых
свидетельств, привожу факты, которые мне удалось узнать. "Верхушку" обычно везли
в "Сухановку" на автомобилях, других - в закрытых фургонах "Мясо" и "Хлеб".
Местные жители рассказывали, что поражались количеству таких фургонов,
прибывавших сюда днем и ночью, удивляясь, что так хорошо снабжается детская
колония, а во время войны - воинская часть, защищающая рубежи столицы.
Никто и не подозревал, что молох комбината смерти требует все новых и новых
жертв. На Лубянке, говорят, хоть я лично и не мог проверить - кто я такой? - не
сохранилось никаких документов о людях, уничтоженных в лагере "Сухановка". Но в
"Сухановке", превращенной в фабрику смерти, по обрывкам собранных мною сведений,
была уничтожена подавляющая часть вождей так называемой ленинской гвардии -
Бухарин, Рыков Томский и другие; представители церковной иерархии, интеллигенции
и военных - как белой, так и красной гвардии. Говорят, здесь, после длительных
допросов, уничтожены похищенные в Париже Кутепов и Мюллер".
Посмотрев на меня своими спокойными серыми глазами экскурсовода, архитекторреставратор
продолжал: "В одном из храмов на втором этаже был организован
трибунал; остатки его до сих пор видны. Почему-то ножки металлических стульев и
стола были вделаны в пол, а нынче спилены. Самое интересное, - зловеще зазвучал
его голос, - что после вынесения приговора и якобы приведения его в исполнение;
о чем сообщала газета "Правда", многие приговоренные еще влачили свои дни в
"Сухановке". Мне говорили, что до войны еще были живы Зиновьев, Рыков, Каменев,
Бухарин и другие. В подземелье якобы сделали железные клетки, приблизительно в
высоту один, а в ширину два метра, для содержания "врагов народа". Отсюда,
очевидно, и определение Сталина: "мой зверинец". В "Сухановке", как утверждают
многие, был не только кабинет главы ЧК - ГПУ Ягоды, но и личный кабинет Сталина.
Кровать в нем была низкая, как в грузинских аулах, и с искусственным подогревом.
Первыми серьезными заключенными, как говорят, были Каменев и гроза Ленинграда
чекист Зиновьев со своими соратниками. Здесь Сталин их и ломал. Их приводили из
клеток, и Сталин любил с ними побеседовать за роскошным столом, обещая им
сохранить жизнь, если они помогут ему уничтожить троцкизм.
Далее, после такой мирной беседы и роскошных яств, их снова отправляли в клетки
в подвал. Как и когда они погибали - неизвестно, их или сжигали в крематории -
возможно и заживо, - или расстреливали. Ведь нашли же недавно в яме неподалеку,
в Бутове, ужасающее множество скелетов с пулями в черепах". Мы сидели, слушая
его затаив дыхание - а он невозмутимо продолжал: "В "Сухановке" погибли также
многие иностранцы: французы, немцы, итальянцы, венгры, поляки, югославы,
испанцы, Рассказывают, что Берия и Сталин вроде бы любили вызывать из
"зверинца", например, гигантского роста шведа Валленберга, который, как вы
знаете, выкупал евреев у Гитлера, естественно, за большие деньги. Рассказывают,
что последний раз, очевидно незадолго до уничтожения, его видели превратившимся
в скрюченного, словно от ревматизма, старика. Сталин любил через глазок в стене
наблюдать за допросами. Эта страшная страница истории России, имя которой
"Сухановка", повторяю, никому не известна, так как документов не оставалось, а
немногочисленных свидетелей нужно искать, потратив на это много времени. В конце
40-х годов в бериевском корпусе, по слухам, еще существовала каптерка, где
висели костюмы и маршальские кителя с бирками фамилий "врагов народа". В них они
были на процессах и в тот момент, когда их брали, чтобы увезти на фабрику
смерти".
Леонид Георгиевич Ананьев, словно сам себе, задал вопрос: "Или эти костюмы и
кителя находятся теперь где-то на Лубянке, или уничтожены Берией? Страшный
гардероб с бирками их былых хозяев! Повторяю: о Лубянке знали все, о "Сухановке"
- никто. Даже местные жители не догадывались, что там творилось. Кстати, каждая
смена аппарата ЧК - ГПУ-НКВД завершалась тем, что ведущих чекистов свозили в ту
же "Сухановку", где пытали и потом сжигали в котлах, которые до сих пор
находятся под монастырским полом, а труба, как и многие другие следы лагеря,
уничтожена в 1953 году. Известно также, что каждый год менялась и охрана "фермы
особого назначения" - сталинской тюрьмы для особо важных "зверей". "Мертвые
умеют молчать", - любил говорить Сталин. Потому никто не знает, куда девались
люди, обслуживавшие лагерь смерти.
Рассказывают, что в конце 30-х годов врача дома отдыха "Суханово" Иванова ночью
подняли с постели. Его привезли в "Сухановку", долго вели по подземелью, по
бокам которого стояли железные клетки с людьми. Подведя врача к одной из них,
надзиратели вытащили из нее человека, который еле дышал, хоть дышать было нечем
- воздух был пропитан запахом испражнений. Иванов ничем не мог помочь этому
умирающему человеку. Приехав домой, он рассказал родным и знакомым об увиденном
ужасе, но вскоре, по прошествии короткого времени, вдруг скончался".
Реставратор-архитектор посмотрел на нас, особенно внимательно на меня, и сказал,
что он приехал, однако, не рассказывать нам об ужасах, а с деловым предложением.
"Как я уже говорил, в 1953 году, в год смерти Сталина, лагерь смерти был
уничтожен. Ныне монастырь восстанавливается - необходима гигантская реставрация.
Вот в связи этим я и прибыл к вам в Академию. Я предлагаю открыть при ныне
действующем монастыре мастерскую иконописи, где обучались бы молодые люди, и,
надеюсь, из некоторых впоследствии могли бы получиться замечательные иконописцы
и художники-реставраторы настенной живописи. Денег у монастыря нет, но мы
обещаем кормить, поить и предоставить для них жилье..."
Глядя на меня строго и взыскующе, забыв плавную интонацию гида, неожиданно резко
сказал: "Там все кровью пропитано. Вы говорите о возрождении России - ваш долг
откликнуться на наше предложение. Ваши студенты будут довольны".
Когда он ушел, оставив на столе свое воззвание - "Обращение к совести России",
мы долго сидели потрясенные, каждый думал о своем...
Я привожу рассказ Леонида Георгиевича Ананьева для тех историков, писателей и
журналистов, которые захотят не только проверить рассказ нашего гостя, но и
провести всестороннее расследование, как и почему возник этот страшный комбинат
смерти, и кто окончил свои дни в известной, но малоизученной "Сухановке". Нас
уже трудно удивить, мы многое знаем о том, как монастыри древнего благочестия
Святой Руси превращались в лагеря смерти. И все же, наверное, не случайно мне
вспомнилась еще одна, полная удивления фраза Ананьева: "Реставрируя монастырь,
мы никак не можем объяснить, почему столько кабельных проводок прямо-таки
пронизывают землю "Сухановки"...
Рассказ нашего гостя не мог оставить равнодушным ни меня, ни, я надеюсь,
читателя. Общеизвестно, что уже несколько лет действует правозащитное общество
"Мемориал", которое интересуется только жертвами эпохи "культа личности". Слов,
нет, как важно для грядущих поколений знать и понимать суть кровавого террора
Сталина. Но как быть с теми жертвами, реки крови которых пролились до Сталина, с
первых же дней "бескровной русской революции"? До сих пор мы не можем назвать
точную цифру миллионных жертв, которых Ленин называл "насекомыми". При сравнении
числа жертв 1937 года, который для многих кажется самым страшным в истории
Советского государства - с огромным количеством жертв "большого террора", эту
эпоху следует, скорее, называть "большевистско-ленинско-троцкистской" эпохой
тех, чьи идеи были беспощадно осуществлены бывшим семинаристом Сосо Джугашвили.
Один мой друг, наверное, справедливо заметил, прочтя приведенный мною рассказ
реставратора о "зверинце" Сталина: "Старик, не верится во все эти апокрифические
ужасы: клетки, котлы в подвале, где сжигались столь известные личности, о
которых мы многое знаем. Может быть, твой рассказчик был троцкистом, не забывшим
сталинских процессов 30-х годов? Не отсюда ли его особая ненависть к Сталину?
Да, возможно, была такая тюрьма. Да, уничтожались люди. Это было страшное время,
когда гадина пожирала гадину". Он темпераментно продолжал: "Редакции наших
журналов завалены такими лагерными апокрифами. Все это надо проверять. Но я с
тобой абсолютно согласен и считаю нужным, чтобы наши многоопытные журналисты
провели свое журналистское расследование, тем более что речь идет о монастыре,
находящемся уже на территории Москвы. Мы с тобой знаем слова Достоевского о том,
что нет ничего фантастичнее реальности. И разве мы могли бы предполагать еще
пять лет назад, с какой сатанинской ловкостью будет в одночасье разрушена одна
из самых великих держав мира? Могли ли мы допустить, что военные заводы станут
выпускать кастрюли, а боевые корабли и танки распиливаться на металлолом? Ведь и
когда вышли книги Солоневича, Краснова и Солженицына, мало кто на Западе,
прочитав их, поверил в реальность страшных фактов жизни за "железным занавесом".
Думаю, что факт существования сталинского "зверинца" надо скрупулезно
проверить".
Я не спорил с моим другом. Я только запомнил и записал рассказ нашего странного
гостя о тюрьме "Сухановка".
О "Казимире Кронштадтском": "Мы можем!"
Я был первым, кто публично сказал на вечере "Огонька" в ЦДЛ, опираясь на
известные мне данные, о зверском убийстве Есенина. Тогда притихший зал
Центрального Дома литераторов замолк, но раздались одиночные крики протеста,
перешедшие во всеобщий гул: "Как он смеет!" Однако я знал, что говорил, ибо один
из самых удивительных людей, встреченных мною в жизни, - Казимир Маркович
Дубровский, отсидевший в советских лагерях около тридцати лет, рассказал мне об
этом.
Великий ученый Бехтерев называл Дубровского, тогда еще молодого студента,
надеждой русской науки; вечерами же Казимир Маркович посещал рисовальные классы
Рериха.
Позднее, когда началась его жизнь на одном из островов архипелага ГУЛАГ, он не
забыл уроков в обществе поощрения художеств. Я помню эти рисунки художника и
врача!
Не зря прошли уроки рисования у Рериха. Видя вокруг себя смерть и анализируя
симптомы совсем неизвестной медицинскому миру болезни, возникающей от унижений,
голода, безысходности, Дубровский проследил ее ход, запечатлев свои наблюдения в
альбоме рисунков, столь ценных для медицины.
Медицинское издательство отказалось печатать этот замечательный альбом врачебных
рисунков на том основании, что в Советском Союзе не может быть такой болезни. А
на его предложение - сказать в предисловии, что это почерпнуто из лагерей смерти
немецкого фашизма, - издательство не "клюнуло". "Власти нас не поймут" - сказали
там.
Напомню, что сразу же после октябрьского переворота, как известно, "борцы за
свободу и равенство" вышвырнули из всех учебных заведений России детей дворян,
промышленников, духовенства и т.д. Та же участь, среди прочих, постигла и
любимого ученика Бехтерева, художника, польского дворянина Казимира Дубровского.
Он стал работать на "скорой помощи". Однажды во время его дежурства зазвонил
телефон, и в трубке прозвучала команда: "Немедленно поезжайте в "Англетер".
Повесился Сергей Есенин". Он первый вошел в комнату, носящую следы бешеной
драки, и увидел, что на фоне красной занавеси, под которой проходила труба
отопления (оставившая, как известно, на щеке повешенного багровый след ожога),
словно парил в воздухе, чуть-чуть оторванный от земли, будто вставший на цыпочки
со свесившейся копной светлых, как рожь, волос, певец крестьянской Руси Сергей
Есенин. Веревка как и портьера, была тоже красная, и потому впечатление от
увиденного было глубоко мистическим и страшным.
Казимир Маркович помнил даже, что скатерть со стоявшей на ней и разбитой
вдребезги посудой была стянута со стола, вероятно, во время сопротивлении поэта
убийцам.
- А как же письмо, написанное кровью? - спрашиваю я. Казимир Маркович горько
усмехнулся: "Потому оно и написано кровью, что так труднее опознать почерк,
становящийся более размытым."
Теперь все знают, что Сергея Есенина убили...
Дубровский проработал на "скорой помощи" не один месяц. Незадолго до смерти он,
заклейменный советской прессой 60-х годов как "Казимир Кронштадтский", показывал
мне в Харькове рукопись воспоминаний об этом жутком времени, когда Петербург жил
ужасной жизнью беззакония, убийств, ограблений. Казимир Маркович сидел, опустив
глаза - пронзительные, бело-голубые в минуты духовного напряжения, которые
горели на его странно-колдовском лице с благородной формой (словно на римских
бюстах) носа; лице, изборожденном глубокими морщинами страданий долго прожитой и
мучительной жизни. Я всей душой любил этого удивительного человека и гениального
ученого - врачевателя наших недугов.
- А о каком другом ярком случае, кроме как с Есениным, можете вы еще рассказать?
- допытывался я.
Потирая лоб, он ответил:
- Их было много, и все они страшные. Ну вот, например, один из обычных. Нас,
бригаду "скорой помощи", вызвали перепуганные жильцы одного из домов; из
соседней квартиры раздавались крики о помощи и удары в стену. Нам пришлось
ломать дверь, разумеется, с дворником и понятыми. Ворвавшись внутрь, мы увидели
пронзительной красоты шестнадцатилетнюю девушку, обнаженную, как Даная, лежавшую
на смятой постели и, словно в беспамятстве, бьющую пяткой в стену с криком:
"Помогите! Помогите! Помогите!" На ней лежал голый шестидесятилетний мужчина -
он был мертв. Как выяснилось, им оказался один из известных сотрудников ЧК, друг
Зиновьева, с которым, чтобы не расстреляли ее семью, должна была
сожительствовать юная гимназистка, семья которой принадлежала к древнему
дворянскому роду. Подняв на меня глаза, исполненные глубокой муки, Казимир
Маркович продолжил свой рассказ. - Юная красавица, мелко дрожа и натягивая на
себя простыню, объясняла: "Если бы я сбросила с себя труп без свидетелей, то
меня бы обвинили в убийстве этого чекиста, обвинили бы в контрреволюции и
антисемитизме. Вы должны были засвидетельствовать, что он умер на мне, и я не
помню, сколько прошло времени, пока я была под холодеющим телом покойника,
думая, что сойду с ума... силы мне давало только то, что я думала о своих близких,
которых этот старый негодяй обещал расстрелять, если я не стану его любовницей."
Много страшных историй тех лет поведал мне Казимир Маркович...
Дубровский занимался также передачей мыслей на расстояние и, доживи он до наших
дней, не сходил бы с экранов телевидения. Достаточно сказать, что Кашпировский с
большой гордостью говорил мне, что учился у Казимира Марковича Дубровского,
когда тот, отсидев в лагерях, получил маленькую квартирку в Харькове и должность
врача в железнодорожной больнице. С кем только он не встречался в местах
заключения: бывшие царские министры, члены Временного пра
...Поділитися у соцмережах
