Жанр: История
Россия распятая
...м иллюминатом М. Сперанским. Лицей был задуман как школа для
"юношества, особо предназначенного к важным частям службы государственной". А в
действительности, как и другие высшие учебные заведения, он превратился в
рассадник масонских вольтерьянских идей. "Царскосельский лицей, - как утверждает
с восторгом Б. Мейлах, автор вступительной статьи к первому тому стихотворений
Пушкина, вышедших в серии "Библиотека Поэта" (советское издание) - превратился
на деле в один из центров воспитания молодежи в духе политического вольномыслия.
Директор лицея В. Ф. Малиновский и профессор нравственных наук А. П. Куницын
внушали воспитанникам критическое отношение к самодержавно-крепостническому
строю. Под влиянием Малиновского и Куницына в близком им духе строили свои
лекции и другие профессора. В лицейских лекциях осуждался деспотизм и
пропагандировались идеи политической свободы как необходимого условия расцвета
культуры, науки и искусства. Одной из основ лицейского была являлось равенство
воспитанников независимо от происхождения и от чинов их родителей. Большое
распространение среди лицеистов имела потайная политическая литература. Все это
придавало особый характер лицею: не случайно воспитанники именовали это
заведение в письмах и рукописных журналах "Лицейской республикой" (Библиотека
поэта. Избранные произведения в трех томах. Издание третье).
Несколько преподавателей лицея были масонами и вольтерьянцами. Преподаватель
Гауеншильд состоял в той же самой ложе иллюминатов "Полярная Звезда", в которой
одно время состоял и М. Сперанский. Профессор Кошанский был членом ложи
"Избранный Михаил", членами которой также были Дельвиг, Батеньков, Бестужев,
Кюхельбекер, Измайлов. Нравственную философию и логику Куницын излагал в духе
французской просветительной философии. Написанная в 182Г году Куницыным книга
была охарактеризована как принадлежащая к политическому направлению,
"противоречащему истинам христианства, и клонящаяся к ниспровержению всех связей
семейственных и государственных". "Марат, - писал далее в том же отзыве Рунич, -
был не кто иной, как искренний и практически последователь науки, которую
преподает Куницын". А французский язык в лицее преподавал... родной брат
знаменитого тирана Французской революции... Марата. А принадлежавшая лицею
библиотека была приобретена в свое время Екатериной II - не у кого иного, как у
самого... Вольтера. Можно себе представить, какой состав книг был в этой
библиотеке?!
Царскосельский лицей подготавливал лицеистов не столько к государственной
службе, сколько подготавливал их к вступлению в тайные противоправительственные
общества. Автор записки "Нечто о Царскосельском лицее и духе его" сообщает, что
лицейским духом называется такое направление взглядов, когда "молодой вертопрах
должен при сем порицать насмешливо все поступки особ, занимающих значительные
места, все меры правительства, знать наизусть или самому быть сочинителем
эпиграмм, пасквилей и песен предосудительных на русском языке, а на французском
знать все дерзкие и возмутительные стихи и места из революционных сочинений.
Сверх того, он должен толковать о конституциях, палатах, выборах, парламентах,
казаться неверующим христианским догматам, а больше всего представлять
Филантропом и русским филантропом". [28] Приходится ли после этого удивляться,
что Пущин, Кюхельбекер и другие воспитанники лицея стали декабристами?!
Не лучше, как известно, был и "дух" петербургского образованного общества, среди
которого приходилось бывать Пушкину-лицеисту. Пушкин познакомился с офицерами
стоявшего в Царском Селе лейб-гусарского полка Чаадаевым, Н. Н. Раевским,
Кавелиным, и все они оказались поклонниками французского вольномыслия. В
литературном кружке "Зеленая лампа" юный Пушкин познакомился со многими
декабристами (так как "Зеленая лампа" был только тайным филиалом тайного "Союза
Благоденствия"). Вступив позже в члены литературного общества "Арзамас", Пушкин
вступил в общение с будущими декабристами М. Орловым, Н. Тургеневым и Никитой
Муравьевым. С какими бы слоями образованного общества ни сталкивался юный
Пушкин, всюду он сталкивался с масонами или вольтерьянцами, или людьми,
воспитавшимися под влиянием масонских идей".
"...Высланный в Бессарабию, Пушкин попадает уже в чисто масонскую среду. От
политического вольнодумства его должен был исправлять по поручению властей не
кто иной, как... старый масон И. Н. Инзов, член Кишиневской ложи "Овидий". Инзов,
мастер ложи "Овидий" генерал Пущин и другие кишиневские масоны начинают усиленно
просвещать Пушкина в масонском духе и уже в начале мая 1821 года им удается
завербовать Пушкина в число членов ложи "Овидий".
В сохранившемся отрывке кишиневского дневника Пушкина имеется запись: "4 мая был
принят в масоны". "Я был масоном, - пишет позже Пушкин в письме к Жуковскому, -
в кишиневской ложе, то есть той, за которую уничтожены в России все ложи"
(Пушкин в данном случае говорит о запрещении масонских лож императором
Александром I)".
"...Живя на юге, Пушкин встречается со многими масонами и видными участниками
масоно-дворянского заговора декабристов: Раевским, Пестелем, С. Волконским и
другими, с англичанином-атеистом Гетчинсоном. Живя на юге, он переписывается с
масонами Рылеевым и Бестужевым. Направленный на юг исправляться от привитого ему
в лицее политического вольномыслия, Пушкин, наоборот, благодаря стараниям
масонов и декабристов, оказывается захваченным политическим и религиозным
вольнодумством даже еще больше, чем в Петербурге. Только в эту короткую пору его
жизни мировоззрение Пушкина и носит определенные черты политического
радикализма. Но эта пора продолжается недолго. Масоны и декабристы скоро
убеждаются в неглубокости пушкинского радикализма и атеизма и понимают, что он
никогда не станет их верным и убежденным сторонником.
Пушкин, несмотря на свою молодость, раньше масонов и декабристов понял, что с
этими людьми у него нет и не может быть ничего общего. Именно в этот период,
вскоре после вступления в масонское братство, он, по собственным его признаниям,
начинает изучать Библию, Коран, а рассуждения англичанина-атеиста называет в
одном из писем "пошлой болтовней". Разочаровывается Пушкин и в радикальных
политических идеях. Встретившись с самым выдающимся членом Союза Благоденствия
иллюминатом Пестелем, о выдающемся уме которого Пушкину прожужжали все уши
декабристы, Пушкин увидел в нем только жестокого слепого фанатика. По
свидетельству Липранди, "когда Пушкин в первый раз увидел Пестеля, то,
рассказывая о нем, говорил, что он ему не нравится, и,несмотря на его ум,
который он искал высказывать философскими тенденциями, никогда бы с ним не смог
сблизиться. Пушкин отнесся отрицательно к Пестелю, находя, что властность
Пестеля граничит с жестокостью". Не сошелся близко Пушкин и с виднейшим деятелем
масонского заговора на севере - поэтом Рылеевым. Политические стихи Рылеева
"Думы" Пушкин называл дрянью и шутливо говорил, что их название происходит от
немецкого слова "думм" (дурак). Подшучивал Пушкин и над политическим
радикализмом Рылеева, о чем свидетельствует Плетнев".
"...Ни среди масонов, ни среди живших на юге декабристов, Пушкин не нашел ни
единомышленников, ни друга. Как и все гении, он остается одиноким и идет своим
особенным, неповторимым путем. Уже в следующем, 1822 году, в Кишиневе, Пушкин
пишет свои замечательные "Исторические заметки", в которых он развивает взгляды,
являющиеся опровержением политических взглядов декабристов. В то время, как одни
декабристы считают необходимым заменить самодержавие конституционной монархией,
а более левые - вообще уничтожить монархию и установить в России республику,
Пушкин утверждает в этих заметках, что Россия чрезвычайно выиграла, что все
попытки аристократии в XVIII веке ограничить самодержавие потерпели крах".
"...Богатый Михайловский период был периодом окончательного обрусения Пушкина.
"Его освобождение от иностранщины началось еще в лицее, отчасти сказалось в
"Руслане", потом стало выявляться все сильнее и сильнее, преодолевая экзотику
южных впечатлений. От первых, писанных в полурусской Одессе, строф Онегина уже
веет русской деревней. В древнем Псковском крае, где поэт пополнял книжные
знания непосредственным наблюдением над народной жизнью, углублялся его интерес
к русской старине, к русской действительности. Теперь Пушкин слышал вокруг себя
чистую русскую речь, жил среди людей, которые были одеты по-русски, пели
старинные русские песни, соблюдали старинные обряды, молились по православному,
блюли духовный склад, доставшийся от предков. Точно кто-то повернул колесо
истории на два века назад, и Пушкин, вместо барских гостиных, где подражали
Европе в манерах и мыслях, очутился в допетровской, Московской Руси. К ней душой
и телом принадлежал спрятавшийся от него в рожь мужик, крепостные девушки, с
которыми Пушкин в праздники плясал и пел, слепые и певцы на ярмарке, игумен
Иона, приставленный обучать поэта уму-разуму. Все они, сами того не зная,
помогли Пушкину стать русским национальным поэтом". [29]
"...Среди подлинной, старинной русской жизни сбросил он с себя иноземное
вольтерьянство, стал русским народным поэтом. Няня с ее незыблемой верой, Святые
Горы, богомольцы, слепые, калики перехожие, игумен, в котором мужицкая любовь к
водочке уживалась с мужицкой набожностью, чтение Библии и святых отцов - все
просветляло душу поэта, там произошла с ним таинственная перемена, так его
таинственным щитом святое Проведение осенило. После Михайловского не написал он
ни одной богохульственной строчки, которые раньше, на потеху минутных друзей
минутной юности так легко слетали с его пера. Не случайно его политический
календарь в Михайловском открывается с "Подражания Корану" и замыкается
"Пророком". В письмах из деревни Пушкин несколько раз говорит про Библию и
Четьи-Минеи. Он внимательно их читает, делает выписки, многим восхищается как
писатель. Это не простои интерес книжника, а более глубокие запросы и чувства.
Пушкин пристально вглядывается в святых, старается понять источник их силы. С
годами этот интерес ширится" [30].
Пушкин часто читает книги на религиозные темы. Он сотрудничает анонимно в
составлении "Словаря святых". В 1832 году Пушкин пишет, что он "с умилением и
невольной завистью читал "Путешествия по Святым местам А. Н. Муравьева". В
четырех книгах "Современника" Пушкин напечатал три рецензии на религиозные
книги.
...От настроений "политического радикализма", "атеизма" и от увлечения
антихристианской мистикой масонов в Михайловском скоро не остается ничего. Для
духовно созревающего Пушкина все это уже - прошлое, увлечения прошедшей
безвозвратно юности. Вечноработающий гениальный ум Пушкина раньше многих его
современников понял лживость масонства и вольтерьянства и решительно отошел от
идей, связанных с вольтерьянством и масонством. "Вечером слушаю сказки, - пишет
Пушкин брату в октябре 1824 года, - и вознаграждаю тем недостатки ПРОКЛЯТОГО
своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма".
Как величайший русский национальный поэт и как политический мыслитель Пушкин
созрел в Михайловском. "Моя душа расширилась, - пишет он в 1825 году Н.
Раевскому, - я чувствую, что могу творить".
"...Масоны и их духовные выученики-декабристы пытаются привлечь ссыльного поэта на
свою сторону. Декабристы Рылеев и Волконский напоминают ему, что Михайловское
находится "около Пскова: там задушены последние вспышки русской свободы -
настоящий край вдохновения - и неужели Пушкин оставил эту землю без поэмы"
(Рылеев), а Волконский выражает надежду, что "соседство воспоминаний о Великом
Новгороде, о вечевом колоколе будут для Вас предметом пиитических занятий". Но
призывы отдать свое вдохновение на службу подготавливаемой революции не
встречают ответа. Пушкин с насмешкой пишет о политических "Думах" Рылеева
Жуковскому: "Цель поэзии - поэзия, как говорил Дельвиг (если не украл). Думы
Рылеева целят, и все невпопад". "Что сказать тебе о "Думах"? - пишет он Рылееву
- Во всех встречаются стихи живые, окончательные строфы "Петра в Острогожске"
чрезвычайно оригинальны. Но вообще все они слабы изобретением и изложением. Все
они на один покрой: составлены из общих мест: описание места, речь героя и
нравоучение. Национального, русского нет в них ничего, кроме имен"...
В январе 1825 года в Михайловское приезжает самый близкий друг Пушкина -
декабрист Пущин и старается окончательно выяснить, могут или нет заговорщики
рассчитывать на участие Пушкина в заговоре. После споров и разговоров Пущин
приходит к выводу, что Пушкин враждебно относится к идее революционного
переворота и что рассчитывать на него как на члена тайного общества совершенно
не приходится. Именно в это время Пушкин пишет "Анри Шенье".
Великий русский национальный поэт, бывший, по общему признанию, умнейшим
человеком своего времени, покидает тот ложный путь, по которому в течение ста
двадцати пяти лет шло русское образованное общество со времени произведенной
Петром I революции. Незадолго до восстания декабристов Пушкин был по своему
мировоззрению ухе русским человеком из всех образованных людей своего времени. В
лице Пушкина образованный слой русского общества излечивается, наконец, от тех
глубоких травм, которые нанесла ему революция Петра I. По определению И. С.
Тургенева: "Несмотря на свое французское воспитание, Пушкин был не только самым
талантливым, но и самым русским человеком того времени" (Вестник Европы. 1878
год). В Пушкине во всей широте раскрылись снова все богатства русского духа,
воспитанного в продолжение веков православием. Гоголь еще при жизни Пушкина
писал: "Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление
русского духа: ЭТО РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК В КОНЕЧНОМ ЕГО РАЗВИТИИ, в каком он, может
быть, явится через двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский
язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте,
в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла".
Умственное превосходство Пушкина понимали многие выдающиеся современники, и в
том числе император Николай I, первый назвавший Пушкина "самым умным человеком
России". "Когда Пушкину было восемнадцать лет, он думал как тридцатилетний
человек", - заметил Жуковский. По выражению мудрого Тютчева, Пушкин "...был богов
орган живой".
..."Когда он говорил о вопросах иностранной и отечественной политики, - писал в
некрологе о Пушкине знаменитый польский поэт Мицкевич, - можно было думать, что
слышите заматерелого в государственных делах человека".
Достоевский назвал Пушкина "великим и непонятным еще предвозвестителем".
"Пушкин, - пишет Достоевский, - как раз приходит в самом начале правильного
самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем
после целого столетия с Петровской реформы, и появление его способствует
освещению темной дороги нашей НОВЫМ, НАПРАВЛЯЮЩИМ СВЕТОМ. В этом-то смысле
Пушкин есть пророчество и указание" (Ф. Достоевский. Дневник писателя).
Направляющий свет - какие точные и глубокие слова о нашем гении найдены
Достоевским! А теперь, читатель, я хочу познакомить вас с самой, на мой взгляд,
ключевой главой из книги Башилова. Она называется: Поэт и царь.
"Вскоре после восстания декабристов (20 января 1826 года) Пушкин пишет
Жуковскому: "Вероятно, правительство удовлетворилось, что я к заговору не
принадлежу и с возмутителями 14 декабря связей политических не имел..." В другом
письме к Жуковскому, написанном 7 марта, Пушкин опять подчеркивает, что "бунт и
революция мне никогда не нравились, но я был в связи почти со всеми и в
переписке со многими заговорщиками. Все возмутительные рукописи ходили под моим
именем, как все похабные ходят под именем Баркова. Если бы я был потребован
Комиссией, то я бы, конечно, оправдался". "Вступление на престол Государя
Николая Павловича подает мне радостную надежду. Может быть, Его Величеству
угодно переменить мою судьбу. Каков бы ни был мои образ мыслей, политический и
религиозный, я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить
общепринятому порядку и необходимости".
...Описывая встречу Николая I с Пушкиным в Москве, в Чудовом монастыре, историки и
литературоведы из числа Ордена всегда старались выпятить, что Пушкин на вопрос
Николая I: "Принял бы он участие в восстании декабристов, если был в
Петербурге?" Пушкин будто бы ответил: "Да, принял бы". Но всегда игнорируется
самая подробная запись о разговоре Николая! с Пушкиным, которая имеется в
воспоминаниях польского графа Струтынского. Запись содержания разговора сделана
Струтынским со слов самого Пушкина, с которым он дружил. Запись графа
Струтынского, однако, всегда игнорировалась, так как она показывала политическое
мировоззрение Пушкина совсем не таким, каким его всегда изображали члены Ордена
Р. И. [31]
Воспоминания графа Струтынского были изданы в Кракове в 1873 году (под
псевдонимом Юлий Сас). В столетнюю годовщину убийства Пушкина в польском журнале
"Литературные Ведомости" был опубликован отрывок из мемуаров, посвященный беседе
императора Николая! с Пушкиным в Чудовом монастыре 18 сентября 1826 года. Вот
часть этого отрывка:
"...Молодость, - сказал Пушкин, - это горячка, безумие, напасть. Ее побуждения
обычно бывают благородны, в нравственном смысле даже возвышенны, но чаще всего
ведут к великой глупости, а то и к большой вине. Вы, вероятно, знаете, потому
что об этом много писано и говорено, что я считался либералом, революционером,
конспиратором, - словом, одним из самых упорных врагов монархизма и в
особенности самодержавия. Таков я и был в действительности. История Греции и
Рима создала в моем сознании величественный образ республиканской формы
правления, украшенной ореолом великих мудрецов, философов, законодателей,
героев; я был убежден, что эта форма правления - наилучшая. Философия XVIII
века, ставившая себе единственной целью свободу человеческой личности и к этой
цели стремившаяся всею силою отрицания прежних социальных и политических
законов, всею силою издевательства над тем, что одобрялось из века в век и
почиталось из поколения в поколение, - эта философия энциклопедистов, принесшая
миру так много хорошего, но несравненно больше дурного, немало повредила и мне.
Крайние теории абсолютной свободы, не признающей над собою ничего ни на земле,
ни на небе; индивидуализм, не считавшийся с устоями, традициями, обычаями, с
семьей, народом и государством; отрицание всякой веры в загробную жизнь души,
всяких религиозных обрядов и догматов, - все это наполнило мою голову каким-то
сияющим и соблазнительным хаосом снов, миражей, идеалов, среди которых мой разум
терялся и порождал во мне глупые намерения".
То есть в дни юности Пушкин шел по шаблонному пути многих. Кто в восемнадцать
лет - не ниспровергатель всех основ?!
"Мне казалось, что подчинение закону есть унижение, всякая власть - насилие,
каждый монарх - угнетатель, тиран своей страны, и что не только можно, но и
похвально покушаться на него словом и делом. Не удивительно, что под влиянием
такого заблуждения я поступил неразумно и писал вызывающе, с юношеской бравадой,
накликающей опасность и кару. Я не помнил себя от радости, когда мне запретили
въезд в обе столицы и окружили меня строгим полицейским надзором. Я воображал,
что вырос до размеров великого человека и до чертиков напугал правительство. Я
воображал, что сравнялся с мужами Плутарха и заслужил посмертного прославления в
Пантеоне!"
" - Но всему свой пора и свой срок, - сказал Пушкин во время дальнейшего
разговора с графом Струтынским. - Время изменило лихорадочный бред молодости.
Все ребяческое слетело прочь. Все порочное исчезло. Сердце заговорило с умом
небесного откровения, и послушный спасительному призыву ум вдруг опомнился,
успокоился, усмирился; и когда я осмотрелся кругом, когда внимательнее, глубже
вникнул в видимое, - я понял, что казавшееся доныне правдой было ложью, чтимое -
заблуждением, а цели', которые я себе ставил, грозили преступлением, падением,
позором! Я понял, что абсолютная свобода, не ограниченная никаким божеским
законом, никакими общественными устоями, та свобода, о которой мечтают и
краснобайству ют молокососы или сумасшедшие, невозможна, а если бы была
возможна, то была бы гибельна как для личности, так и для общества; что без
законной власти, блюдущей общую жизнь народа, не было бы ни родины, ни
государства, ни его политической мощи, ни исторической славы, ни развития; что в
такой стране, как Россия, где разнородность государственных элементов,
огромность пространства и темнота народной (да и дворянской!) массы требуют
мощного направляющего воздействия, - в такой стране власть должна быть
объединяющей, гармонизирующей, воспитывающей и долго еще должна оставаться
диктатуриальной или самодержавной, потому что иначе она не будет чтимой и
устрашающей, между тем как у нас до сих пор непременное условие существования
всякой власти - чтобы перед ней смирялись, чтобы в ней видели всемогущество,
полученное от Бога, чтобы в ней слышали глас самого Бога. Конечно, этот
абсолютизм, это самодержавное правление одного человека, стоящего выше закона,
потому что он сам устанавливает закон, не может быть неизменной нормой,
предопределяющей будущее; самодержавию суждено подвергнуться постепенному
изменению и некогда поделиться половиною своей власти с народом. Но это наступит
еще не скоро, потому что скоро наступить не может и не должно".
"...Я знаю его лучше, чем другие, - сказал Пушкин графу Струтынскому, - потому что
у меня к тому был случай. Не купил он меня золотом, ни лестными обещаниями,
потому что знал, что я не продажен и придворных милостей не ищу; не ослепил он
меня блеском царского ореола, потому что в высоких сферах вдохновения, куда
достигает мой дух, я привык созерцать сияния гораздо более яркие; не мог он и
угрозами заставить меня отречься от моих убеждений, ибо кроме совести и Бога я
не боюсь никого, не дрожу ни перед кем. Я таков, каким был, каким в глубине
естества моего останусь до конца дней: я люблю свою землю, люблю свободу и славу
отечества, чту правду и стремлюсь к ней в меру душевных и сердечных сил; однако
я должен признать (ибо отчего же не признать), что Императору Николаю я обязан
обращением моих мыслей на путь более правильный и разумный, которого я искал бы
еще долго и, может быть, тщетно, ибо смотрел на мир не непосредственно, а сквозь
кристалл, придающий ложную окраску простейшим истинам, смотрел не как человек,
умеющий разбираться в реальных потребностях общества, а как мальчик, студент,
поэт, которому кажется хорошо все, что его манит, что ему льстит, что его
увлекает!
Помню, что, когда мне объявили приказание Государя явиться к нему, душа моя
вдруг омрачилась - не тревогою, нет! Но чем-то похожим на ненависть, злобу,
отвращение. Мозг ощетинился эпиграммой, на губах играла насмешка, сердце
вздрогнуло от чего-то похожего на голос свыше, который, казалось, призывал меня
к роли исторического республиканца Катона, а то и Брута. Я бы никогда не кончил,
если бы вздумал в точности передать все оттенки чувств, которые испытал на
вынужденном пути в царский дворец, и что же? Они разлетелись, как мыльные
пузыри, исчезли в небытие, как сонные видения, когда он мне явился и со мной
заговорил. Вместо надменного деспота, кнутодержавного тирана, я увидел человека
рыцарски-прекрасного, величественно-спокойного, благородного лицом. Вместо
грубых и язвительных слов угрозы и обиды я слышал снисходительный упрек,
выраженный участливо и благосклонно.
"Как, - сказал мне Император, - и ты враг твоего Государя, ты, которого Россия
вырастила и покрыла славой, Пушкин, Пушкин, это не хорошо! Так быть не должно".
Я онемел от удивления и волнения, слово замерло на губах, Государь молчал, а мне
казалось, что его звучный голос еще звучал у меня в ушах, располагая к доверию,
призывая о помощи. Мгновения бежали, а я не отвечал.
"Что же ты не говоришь, ведь я жду", - сказал Государь и взглянул на меня
пронзительно.
Отрезвленный этими словами, а еще больше его взглядом, я наконец опомнился,
перевел дыхание и сказал спокойно: "Виноват и жду наказания". "Я не привык
спешить с наказанием, - сурово ответил Император, - если могу избежать этой
крайности, бываю рад, но я требую сердечного полного подчинения моей воле, я
требую от тебя, чтоб ты не принуждал меня быть строгим, чтоб ты помог мне быть
снисходительным и милостивым, ты не возразил на упрек во вражде к твоему
Государю, скажи же, почему ты враг ему?"
"Простите, Ваше Величество, что, не ответив сразу на Ваш вопрос, я дал Вам повод
неверно обо мне думать. Я никогда не был врагом моего Государя, но был врагом
абсолютной монархии".
Государь усмехнулся на это смелое признание и воскликнул, хлопая меня по плечу:
"Мечтания итальянского карбонарства и немецких тугендбундов! Республиканские
химеры всех гимназистов, лицеистов, недоваренных мыслителей из университетской
аудитории. С виду они величавы и красивы, в существе своем жалки и вредны!
Республика есть утопия, потому что она есть состояние переходное, ненормальное,
в конечном счете всегда ведущая к диктатуре, а через нее к абсолютной монархии.
Не было в истории такой республики, которая в трудную минуту обошлась бы без
самоуправства одного человека и которая избежала бы разгрома и гибели, когда в
ней не оказалось дельного руководителя. Силы страны в сосредоточенной власти,
ибо где все правят - никто не правит; где всякий законодатель, - там нет ни
твердого закона, ни единства политических целей, ни внутреннего лада. Каково
следствие всего этого? Анархия!... Что же ты на это скажешь, поэт?"
"Ваше Величество, - отвечал я, - кроме республиканской формы правления, которой
препятствует огромность России и разнородность населения, существует еще одна
политическая форма конституционная монархия".
"Она годится для государств, окончательно установившихс
...Поділитися у соцмережах
