Жанр: История
Россия распятая
...ляй, валяй... Ты вот что, парнишка, - добавил он помолчав, - не
забудь написать, если портрет пропечатывать будешь, что я Зимний брал.
Я впился в него изучающим взглядом. Выпустив тающий на ветру дым затяжки, он
вдруг молодцевато натянул на глаза рвануло солдатскую ушанку, одно ухо которой
было поднято вверх, и ветер как знамя развевал пришитую к нему тесемку.
- Расскажите, пожалуйста, как это было, - попросил я, сгорая от любопытства.
- Как было, говоришь? Да очень просто. Нас вывели из казармы и согнали на
площадь перед дворцом, где раньше царь жил. А дворец бабы охраняли только -
женский батальон. Ворвались мы с площади в главную дверь. Помню: полутемная
лестница, высокая, словно в небо ведет. Задние ряды напирают, а впереди командир
с наганом. Открыли тяжелую дверь, а там еще зал за залом, все золотом блестит.
Вдруг кто-то кричит: "Ребята, конница!" И впрямь: на нас во весь опор с
поднятыми саблями мчались кавалеристы. Помню, у лошадей ноздри раздувались, да
клинки сверкали. Мы такой атаки не ожидали, и нас как ветром сдуло с лестницы -
известное дело, что пеший с конным может сделать... А потом свет зажгли, и
оказалось, что атака эта нарисованная... (Позднее я узнал, что во дворце и в самом
деле находились картины, посвященные русской воинской славе, исполненные Коцебу,
и среди них одна, под названием "Атака". - И.Г.)
- Многие потом сами над собой смеяться стали, - продолжал он. - От нарисованной
картины вооруженные люди сиганули...
Разглядели, что вокруг красоты неописуемой мраморные столы и огромные вазы.
Ребята, чтобы за свой страх отомстить, нагадили в них. Командир недоволен был.
Говорил; "Нам Временное правительство кончать надо, а вы балуетесь как дети..."
Закончив свой рассказ, пастух вдавил кирзовым сапогом догоревшую "козью ножку" в
мокрую глину.
В 1949 году родственница деда Матюшки, сидя со мной на завалинке, рассказывала,
как во время Великой Отечественной войны она воевала в партизанском отряде. Ее
потряс один случай. Когда они скрывались в лесах, бескрайне распростертых до
самого Севера, к ним на самолете прилетели инструкторы из Ленинграда. Их задачей
было поднять волну "ненависти и безжалостности к немецко-фашистским захватчикам,
вторгнувшимся на территорию нашей Родины". Политрук, узнав, что партизаны взяли
в плен немецкого солдата, дал команду привести его к себе. Затем он приказал
разжечь паяльную лампу и раздеть пленного. "Мне стало страшно, - говорила она, -
и я закрыла глаза". Политрук стал жечь паяльной лампой немца, требуя, чтобы тот
пел песни, если хочет остаться живым. "Смерть за смерть, кровь за кровь", - как
провозглашал политрук.
...Тогда, во время ее рассказа, из окна дома деда. Матюшки на нее падал желтый
свет керосиновой лампы. Кружились в свете комары. Шумел ветер. Даже теперь,
много лет спустя, она вновь вспоминала об этом эпизоде с волнением и болью. "В
землянке запахло жареным мясом. На спине у пленного вздулась и лопнула кожа.
Мужики-партизаны смотрели молча. Что-то говорил по-немецки переводчик. И вдруг
немец запел, скорее простонал -у них тогда была любимая песня "Роземунда". Я не
могла смотреть на это и вышла из землянки. Так гости из города воспитывали в нас
ненависть к немцам. А потом, покинув отряд, оставили статью Эренбурга "Убей
немца!"
Все эти воспоминания пронеслись у меня в голове, когда я стоял на талом снегу
перед домом деда Матюшки.
К нам подошли люди. Посадка вертолета в деревне - дело необычное. Вдруг я
услышал крик: "К нам Ильюша приехал!" И я увидел закутанную в платок, одетую в
ватник, очень старую, в морщинах, женщину. "Это же я, Капа... Изменилась,
наверное, что не узнаешь меня. Да и ты, желанный, постарел. Сколько лет
прошло!!! А вон Нюрка, ты все рисовать ее хотел. Нюрка, иди сюда!"
В пожилой, тоже закутанной в старый платок, в таком же концлагерном ватнике
женщине только по глазам узнал я мою прекрасную Нюру...
Пока я разговаривал с местной учительницей, которая была на моих выставках в
Ленинграде, снова появилась Капа, неся фотографию деда Матюшки.
"А деда Матюшку помнишь? Давно помер. А тогда ты его рисовал все лето". И,
обращаясь к моему другу, сказала: "Я нашего Ильюшку помню эвона каким, - она
опустила руку на уровень живота, - до войны еще здесь жили".
Мои друзья стояли растроганные. У одного из них на глаза навернулись слезы.
"Ильюша, ты помоги нам водопровод провести, - не унималась Капа. - А то вот энту
поганую вышку поставили и как туда за водой ходить, а колодец пересох! Приезжай
к нам летом. Помнишь, ты все на лодку заберешься, на дно ляжешь и плывешьплывешь
по озеру"...
Пора было улетать. Мы опаздывали. И вертолет стремительно набрал высоту. Он
поднимался все выше и выше в серое небо. Под нами, словно игрушечные, стояли
прижатые к земле весенним ветром избы, с покривившимся крестом часовня, где еще
на моей памяти отпевали покойников. С глубоким волнением я смотрел на нескольких
пожилых женщин; их лица были обращены к ветреным тучам, среди которых мы летим к
городу Луге. Далеко позади осталась деревня Бетково, как и мое довоенное детство
и мучительное время одинокой и безысходной юности. И вновь мне слышался
исповедально-задумчивый голос Капы: "Трудно было для бетковских мужиков время.
Немцы, узнав, что кто-то ушел в партизаны, сжигали дом, а родственников
расстреливали. А кто не хотел идти в партизаны, с семьей хотел остаться дома -
тех партизаны поджигали, клеймя хозяев продажными шкурами и изменниками родины.
Много народу полегло во время войны, а с фронта вернулись всего несколько
человек. Поэтому деревня пустая стала..."
ПУШКИН
Размышления на руинах Царского Села
Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду.
Помоги в немой борьбе!
А.Блок
Из окна мастерской видны заснеженный сквер, широкая Нева, на том берегу -
Исаакий, еле различимый во мгле ненастного хмурого дня, и увенчанная орлом
корона с гордой бронзовой надписью "Румянцева победа". Этот памятник напомнил
мне город Пушкин - Царское Село с его стройными дворцами, старыми парками, где
все овеяно памятью о великом поэте.
Здесь, в дни моего детства, оживали и становились явью волшебные сказки Пушкина.
Гордые лебеди бесшумно скользили по серебру воды, небо нежно и прозрачно, как на
старых акварелях. Казалось, что один лебедь, ослепительно белый и грациозный,
может обернуться заколдованной царевной из сказки о царе Салтане. А, подплывая к
берегу, Царевна-Лебедь смотрела пристально и загадочно...
А орел на Чесменской колонне посредине пруда будто готов поднять чугунные крылья
и ринуться на свою беззащитную жертву. Если долго смотреть на орла, то кажется,
что бегущие облака придают ему порыв и движение.
Незабываем сидящий на скамейке юный и мечтательный бронзовый Пушкин.
Когда-то жена Петра Великого построила в его отсутствие небольшой дом с садом в
окрестностях Петербурга. В жаркий летний день Екатерина отправилась на прогулку
с царем, ни слова не сказав о постройке. Петр был очень рад и даже сказал, что
мало помнит "столь веселых дней, как нынешний". Дочь Петра Елизавета поручила
великому Растрелли построить дворец взамен петровского домика и была весьма
довольна, когда один вельможа на ее вопрос, чего недостает новому зданию,
ответил: "Одного - футляра!"
Дух классицизма, греко-римской культуры, окружавший с юных лет поэта в садах
Лицея с их прелестными статуями, привезенными из Италии, со строгим изяществом
дворцов Кваренги и Камерона, оказал огромное влияние на формирование души поэта,
совместившей гармонически-спокойную ясность Эллады с могучей стихиен народной
России.
В Царском Селе юный поэт встретился с офицером гусарского полка, стоявшего там
на квартирах, - Петром Чаадаевым.
Он в Риме был бы Брут, в Афинах - Периклес,
А здесь он офицер гусарский.
Личность Чаадаева привлекает к себе интерес тех, кто в унижении и отрицании им
исторической России видит опору в оправдании проведения геноцида русского
народа, который готовился не одно столетие. Эта глава о Пушкине написана мной
давно и была опубликована в журнале "Молодая гвардия" в 1965 году.
Много воды с тех пор утекло, и только в наши 90-е годы, изучив многие материалы,
я понял роль Чаадаева и его знаменитых "Философических писем", которые порою
дышат откровенной ненавистью к России и так возмущали многих его современников.
О Чаадаеве будет сказано особо, потому что многие враги России называют его
философом - видя в нем созвучие своей ненависти. Здесь же, перечитывая то, что я
написал давно, хочу с великой радостью подтвердить, что молодой Пушкин в зрелом
возрасте, когда возмужал и окреп его гений, резко и беспощадно критиковал своего
царскосельского приятеля, тогда лейб-гвардии ротмистра гусарского полка,
который, судя по всему, был "агентом влияния" масонских лож, пытаясь
воздействовать на формирование пылких и юных душ царскосельских лицеистов.
Не зная тогда нигилистическую, точнее, политическую точку зрения П. Чаадаева, я
приводил из него цитату. "Народы в такой же мере существа нравственные, как
отдельные личности. Их воспитывают века, как отдельных людей воспитывают годы.
Но мы, можем сказать, некоторым образом - народ исключительный. Мы принадлежим к
числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют
лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок. Наставление, которое мы
призваны преподать, конечно, не будет потеряно, но кто может сказать, когда мы
обретем себя среди человечества и сколько бед суждено нам испытать, прежде чем
исполнится наше предназначение?" Каково?
Тогда, приводя эту цитату, я полностью, к сожалению, не отдавал себе отчета в
восприятии этого антиисторического утверждения, что Россия, раскинувшаяся на
одну шестую часть света, не входит в состав человеческой истории. Здесь следует
спросить, а какие же народы, с точки зрения Чаадаева, являются "историческими"
народами? Царскосельский офицер и его неугомонная паранойя отрицания всего
русского сегодня интересна для нас лишь, как свидетельство масонского бурления
тех давно ушедших дней. И не мудрено, что рассуждения признанного сумасшедшим
гусарского офицера-масона выдаются многими сегодня за откровение русской
критической мысли. Я сам в свое время, да и по сей день приводил и привожу то
место из письма юному Пушкину, где Чаадаев пишет: "Мое пламеннейшее желание,
друг мой, видеть вас посвященным в тайну времени. Нет более огорчительного
зрелища в мире нравственном, чем зрелище гениального человека, не понимающего
свой век и свое призвание". Разные понятия в познание "тайны времени" и
посвящение в нее вкладывал "посвященный" Чаадаев, как и мы сегодня. Я всегда
понимал под тайной времени постижение реальных сил добра и зла или, как позднее
называли это русские философы, - тайна беззакония. Да, безусловно, как бы ни был
гениален поэт, художник, философ, музыкант или историк, но, не зная, что реально
скрывается за той или иной философской теорией или учением, за всей глубиной
религиозных еретических дурманов, насаждаемых лжепророками, он не сможет создать
и воплотить в образах великого откровения и глубокой работы ума подлинного
гениального произведения. Я считал и считаю, что тайной времени является
яростная борьба антихриста с Христом - сатаны с Богом. Но не то понятие,
которое, как видно из всех его высказываний, вкладывал Петр Яковлевич Чаадаев,
изменивший православию и попирающий все русское, призывавший на деле к великим
потрясениям. Здесь же позволю себе привести полный текст "подписки" Пушкина: "Я,
нижеподписавшийся, сим объявляю, что ни к какой масонской ложе и никакому
тайному обществу ни внутри Империи, ни вне ее не принадлежу и обязываюсь впредь
оным не принадлежать и никаких сношений с ними не иметь". Любопытно, могут ли
сегодня иные наши поэты и писатели дать подобную "подписку"?
Многих по сей день мучит тайна смерти ставшего монархистом гениального поэта
великой исторической России, сраженного безжалостной рукой иностранного
наемника...
На сомнения и раздумья Чаадаева об историческом пути России, о ее самобытности,
о великих возможностях самостоятельного творчества с предельной ясностью гения
ответил всем своим бытием Александр Пушкин.
...Попав в пределы древней Псковщины, окруженной курганами, городищами, могиламипамятниками
бурного прошлого, великий поэт оказался во власти этого, столь
богатого историческими воспоминаниями места. Пушкин проехал в Михайловское прямо
с горячего юга с его полуазиатской культурой. Контраст поражающий. Тихий
заброшенный Святогорский монастырь между пологих холмов, крестьянская речь,
простота и яркость народных одежд, неизъяснимая тоска северных песен - все это
должно было, особенно после юга, поразить поэта и углубить его интерес ко всему
народному. Переодевшись в красную ситцевую рубаху, подпоясавшись голубой лентой,
с палкой в руках, Пушкин любил хаживать на ярмарку, которая кипела у самых стен
монастыря.
"Придет в народ - тут гулянье, а он сядет наземь, соберет к себе нищих, слепцов,
они ему песни поют, стихи сказывают", - свидетельствует очевидец, кучер поэта,
Петр.
"Однажды Пушкин явился к главным воротам монастырским и стал петь со слепцами
стихи о Лазере убогом, об Алексии - человеке божьем. Своей тростью с бубенцами
он дирижировал хором", - рассказывает один из современников.
Так оригинально "ходил в народ" и впитывал в себя русскую народность от слепцов,
юродивых и калик перехожих у стен Святогорского монастыря автор "Бориса
Годунова".
Как известно, Петр прорубил именно окно, а не дверь, с тем чтобы русские люди
изучали и наблюдали через это окно жизнь Европы. Изучали, чтоб из учеников
сделаться учителями. Но, к сожалению, сбрасывая национальные кафтаны, часть
русских вместе с тем порывали свои связи с отечеством. Сбривая бороды, они
утрачивали вместе с этим свою русскую индивидуальность.
Русские вдруг устыдились своего языка, своих обычаев, стали пренебрегать
национальными традициями.
Лучшие умы России возмущались и страдали, видя такое раболепство перед Западом.
Оттого, видимо, и развилась у нас художественная сатира, достигшая высокого
совершенства в произведениях Фонвизина и Крылова. А тем, кому природа русская
казалась слишком бедной и неприветливой, жизнь России серой, кому в историческом
прошлом нашем виделось лишь грубое и темное, - всем им ответил Пушкин. Не могу
не напомнить, что уже в "Руслане и Людмиле" русское общество впервые открыло для
себя неведомый доселе родник русского духа, определивший развитие нашей
национальной литературы.
А несколько десятилетий спустя Васнецов, обратившийся к миру русской истории,
народной легенды и сказки, указал последующему поколению художников путь
воплощения в искусстве красоты русского национального духа.
Вспоминается пушкинская "Зимняя дорога":
"Что-то слышится родное в долгих песнях ямщика, то разгулье удалое, то сердечная
тоска..." Именно родное для всех нас звучит в каждой строке великого поэта.
Изучая старые летописи, Пушкин старался угадать образ мысли и язык тогдашнего
времени. Он воскресил драматическую эпоху нашей истории так, что в его трагедии
пахнет землей и веет воздухом XVII века. И воздух этот оказался отнюдь не
тлетворен, как полагали иные раболепцы пред Западом. В одном Пимене поэт собрал
такие черты исконно русского характера, кои потрясают и заставляют любить нашу
Древнюю Русь. Когда в доме Веневитинова поэт прочел сцену в монастыре, все
слушатели были ошеломлены. "Мне показалось, - писал историк Погодин, - что мой
родной и любезный Нестор поднялся из могилы и говорит устами Пимена, мне
послышался голос древнего летописателя".
Много лет спустя на открытии памятника поэту в Москве в своей знаменитой речи
Достоевский с огненным пафосом пророка говорил о великом и непреходящем значении
творчества Пушкина. Вождь славянофилов Иван Сергеевич Аксаков объявил публике,
что не может говорить после гениальных слов Достоевского, что считает его речь
событием в русской литературе. Как пишут современники, триумф Достоевского был
безграничен. Люди плакали, обнимали друг друга и клялись друг другу быть лучше.
Какой-то студент подбежал к оратору и упал без чувств у его ног...
В появлении Пушкина, писал Достоевский в предисловии своей речи, для всех
русских есть нечто бесспорно пророческое: "Пушкин первый своим глубоко
прозорливым и гениальным умом и чисто русским сердцем своим отыскал и отметил
главнейшее и болезненное явление нашего интеллигентного, исторически оторванного
от почвы общества, возвысившегося над народом. Он отметил и выпукло поставил
перед нами отрицательный тип наш, человека беспокоящегося и непримиряющегося, в
родную почву и родные силы ее не верующего..."
Определив нашу болезнь, Пушкин дал и великую надежду: "Уверуйте в дух народный и
от него единого ждите спасения и будете спасены". Он первый дал нам
художественные типы красоты истинно русской, обретавшейся в народной правде, в
почве нашей и им в ней отысканные. Благодаря своей "всемирной отзывчивости",
свойственной русскому гению, Пушкин чутко воспринял и европейскую культуру, а
русскую утвердил в Европе. Быть гением - это не значит обходиться без чужого,
это значит уметь чужое делать своим. Достоевский торжествующе подчеркнул, что,
будучи подлинно русским во всех своих творениях, Пушкин мог стать в "Дон Жуане"
испанцем, в "Пире во время чумы" - англичанином, в "Подражании Корану" - арабом,
а в "Египетских ночах" египтянином.
"Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб
некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем".
У нас любят иногда панибратски хлопать Пушкина по плечу, заигрывать с ним. А
Андрей Синявский (Абрам Терц) написал даже, будучи эмигрантом третьей волны,
некий пасквиль "Прогулки с Пушкиным". Эмиграция первой волны отреагировала
ответной статьей "Прогулки Хама с Пушкиным".
Пушкин вечен, как солнце. Его эволюция - от увлечения некоторыми
"свободолюбивыми" мотивами, распространенными среди части ориентированной на
Запад интеллигенции, к утверждению самобытности начал русской жизни, покоящейся
на известной триаде - православие, самодержавие и народность, - очевидна.
Напомним несколько глубоко ^современных размышлений их публицистики великого
русского поэта.
"...Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною
Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы, чем выведенные
Гизотом из истории христианского Запада"... Знал бы Пушкин, что будет с Россией в
конце XX века! Когда русские стали советскими людьми, а ныне - россиянами, вне
зависимости от национальности. Ведь американский народ стал таковым от имени
Америго Веспучи.
"...Каков бы ни был образ моих мыслей, никогда не разделял я с кем бы то ни было
демократической ненависти к дворянству. Оно всегда казалось мне необходимым и
естественным сословием великого образованного народа. Смотря около себя и читая
старые наши летописи, я сожалел, видя, как древние дворянские роды уничтожались,
как остальные упадают и исчезают, как новые фамилии, новые исторические имена,
заступив место прежних, уже падают ничем не огражденные, и как имя дворянина,
час от часу более уничтоженное, стало наконец в притчу и посмеяние разночинцам,
вышедшим во дворяне, и даже досужим балагурам!..."
Почитаем еще Пушкина:
"...Подле меня в карете сидел англичанин, человек лет 36. Я обратился к нему с
вопросом: что может быть несчастнее русского крестьянина?
Англичанин. - Английский крестьянин.
Я.- Как! Свободный англичанин, по вашему мнению, несчастнее русского раба?
Он. - Что такое свобода?
Я. - Свобода есть возможность поступать по своей воле.
Он. - Следовательно, свободы нет нигде; ибо везде есть или законы или
естественные препятствия.
Я. - Так; но разница: покоряться законам, предписанным нами самими, или
повиноваться чужой воле.
Он. - Ваша правда. Но разве народ английский участвует в законодательстве? Разве
власть не в руках малого числа? Разве требования народа могут быть исполнены его
поверенными?
Я. - В чем Вы полагаете народное благополучие?
Он.- В умеренности и соразмеренности податей.
Я.- Как?
Он.- Вообще повинности в России не очень тягостны для народа: подушныя платятся
миром. Оброк не разорителен (кроме в близости Москвы и Петербурга, где
разнообразие оборотов промышленности умножает корыстолюбие владельцев). Во всей
России помещик, наложив оброк, оставляет на произвол своему крестьянину
доставать оный, как и где он хочет. Крестьянин промышляет, чем вздумает, и
уходит иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу. И это называете вы
рабством? Я не знаю во всей Европе народа, которому было бы дано более простору
действовать.
Я. - Но злоупотребления частые...
Он. - Злоупотреблений везде много. Прочтите жалобы английских фабричных
работников - волоса встанут дыбом; вы подумаете, что дело идет о строении
фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело
идет об сукнах г-на Шмидта или об иголках г-на Томпсона. Сколько отвратительных
истязаний, непонятных мучений! Какое холодное варварство, с одной стороны, с
другой - какая страшная бедность! В России нет ничего подобного.
...Я. - Что поразило вас более всего в русском крестьянине?
Он. - Его опрятность и свобода.
Я. - Как это?
Он. - Ваш крестьянин каждую субботу ходит в баню; умывается каждое утро, сверх
того несколько раз в день моет себе руки. О его смышлености говорить нечего.
Путешественники ездят из края в край по России, не зная ни одного слова вашего
языка, и везде их понимают, исполняют их требования, заключают условия...; никогда
не замечал в них ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому.
Переимчивость их всем известна; проворство и ловкость удивительны.
Я. - Справедливо. Но свобода? Неужто вы русского крестьянина почитаете
свободным?
Он. - Взгляните на него: что может быть свободнее его обращения с вами! Есть ли
и тень рабского унижения в его поступи и речи? Вы не были в Англии?
Я. - Не удалось.
Он. - Так вы не видали оттенков подлости, отличающих у нас один класс от
другого. Вы не видали раболепного masters Нижней каморы перед Верхней;
джентльменства перед аристократией;
кулачества перед джентльменством; бедности перед богатым; повиновения перед
властью. А продажные голоса, а уловки министерства, а тиранство наше с Индией, а
отношения наши со всеми другими народами!
Англичанин мой разгорячился и совсем отдалился от предмета нашего разговора. Я
продолжал следовать за его мыслями - и мы приехали в Клин".
Вот это отповедь либеральной интеллигенции - любящей по сей день говорить о
темной и рабской России!
К этому хочется добавить очень ценное свидетельство поэта В. Жуковского, автора
российского гимна "Боже, Царя храни", о последних минутах жизни Пушкина, когда
он перед лицом смерти предельно ясно высказал свое отношение к государю,
окончательно разрешив один из самых спорных вопросов для толкователей его жизни
и творчества. Почувствуй это всем сердцем, дорогой читатель!
"...Я подошел, взяв его похолодевшую руку, поцеловал ее: сказать ему ничего я не
мог, он махнул рукою, я отошел; но через минуту я возвратился к его постели и
спросил у него: может быть, увижу государя; что мне сказать ему от тебя? Скажи,
отвечал он, что мне жаль умереть; если жив буду - весь Его буду.
Эти слова говорил он слабо, отрывисто, но явственно...
...В это время приехал доктор Арендт. Жду царского слова, чтобы умереть спокойно,
сказал ему Пушкин. Это было для меня указанием, и я решился в ту же минуту ехать
к государю, чтобы известить его величество о том, что слышал. Сходя с крыльца, я
встретился с фельдъегерем, посланным за мною от самого государя. - Извини, что я
тебя потревожил, сказал он мне, при входе моем в кабинет. - Государь, я сам
спешил к вашему величеству в то время, когда встретился с посланным за мною. -
Рассказав о том, что говорил Пушкин, я прибавил: я счел своим долгом сообщить
эти слова немедленно вашему величеству. - Скажи ему от меня, отвечал государь
(Николай I. - И.Г.), что я поздравляю его с исполнением христианского долга; о
жене же и детях он беспокоиться не должен; они мои. Тебе же поручаю, если он
умрет, запечатать его бумаги; ты после их сам рассмотришь. - Я возвратился к
Пушкину с утешительным ответом государя. Выслушав меня, он поднял руки к небу с
каким-то судорожным движением. - Вот как я утешан! сказал он. Скажи государю,
что я желаю ему долгаго, долгаго царствования, что я желаю ему счастия в его
сыне, что я желаю ему счастия в его России".
Сколь важно и ценно для нас это свидетельство Жуковского!
Пушкин - здоровый гений потому, что "народен" - слит с ядром нации, его
мировоззрением и почвой. Пушкин, как Антей, искал силы в родной земле.
История русской интеллигенции есть история ее разложения масонством, отрыва от
корней, от исторического пути России. История ее предательства, вольного или
невольного. В главе о "Серебряном веке" я уделю этому внимание!
В настоящей главе я не ставлю задачу касаться истории развития масонства и его
идей в России. Скажу только, что яд масонского либерализма, разлагающий нацию,
сделал свое дело, подобно тому, как бактерии и вирусы поражают здоровый
организм, приводя его к болезни и смерти. Либерализм - это "свобода от", право
на измену идеалам, право видеть жизнь и культуру "полифонично", без точных
понятий добра и зла, право на забвение национального самосознания.
Есть заповеди Божьи, и либерализм в их нарушении - это грех. Идея православия в
либерализме выродилась в тенденцию богоискательства, точнее -
дьяволоискательства, когда высмеивалась любовь к Отечеству, расшатывались основы
государства. Многие не ведали, что творили...
Имена Пушкина, Достоевского, Гоголя, Лермонтова, Аксакова, Хомякова, Бунина,
Мусоргского, Римского-Корсакова, Иванова, Сурикова, Васнецова, Нестерова и
других великих деятелей русской культуры - свидетельства победы
...Поділитися у соцмережах
