Жанр: История
Россия распятая
...еудовольствия к его вечным
историям, отрывающим нас от рисунка. - Снова сел пить чай, паете. Нет, думаю,
надо снова чай вскипятить - холодище лютый на улице. Заболею, не приду в СХШ к
моим ребятам, паете. Снова стук в дверь, словно пытаются выломать. И, выломали
бы, если бы я жил не в старом дореволюционном доме, а в новом, паете, которые
теперь в Ленинграде строят халтурно пленные немцы. Спрашиваю: "Кто там?" Кто это
ломится так нагло, паешь, ко мне, доценту Академии художеств? Слышу вопль
соседа: "Кто Вам, паете, дал право пилить и носить в свой сарай мои дрова?"
Оказывается, что, паете, мужики были жуликами и продали мне дрова соседа!" -
победоносно заканчивает Владимир Александрович одну из своих многочисленных
историй. Те мои соученики, которые злобновато комментировали про себя: "Опять
Горб завелся. Лучше бы о работе сказал!" - покатились со смеху.
Звенит звонок. Наш Горб объявляет: "А сейчас я покажу вам книгу из серии "Альте
Майстер" Тициана. Буду листать сам, а то у всех руки черные от карандаша.
Обратите внимание на композицию короля живописи великой венецианской школы. А
вот "Венера с зеркалом". Это, паете, симфония живописи. К сожалению, ее, паешь,
продали в Америку и наш Эрмитаж опустел. Кто так писал красоту женского тела?
Это, паете, как великая музыка природы". А у нас "верно, да скверно!" - как
говорил великий учитель Павел Петрович Чистяков. Думайте об этом!
"Сехешовцы" с волнением ждали обходов - оценки нашей работы приезжавшей из
Москвы комиссией. Возглавляли это шествие Грабарь, обычно в темном костюме, и
президент Академии художеств Александр Герасимов, несколько заслонявший своего
"заклятого друга", вице-президента Иогансона. Игорь Эммануилович Грабарь
выглядел точь-в-точь, как он изображен на дружеском шарже Серова в его священной
для нас монографии, изданной Кнебелем. За ним, высясь над всеми, следовали -
Лактионов, похожий на восковую фигуру Петра Первого в Эрмитаже, и седой
Феодоровский; далее еще человек 20 - 25 - президиум Академии и руководство
института имени Репина. Прекрасный рисовальщик старик Абугов, Фогель в берете,
как Рембрандт, строгий, с бородкой, скульптор Крестовский, известный еще до
революции тонкий театральный живописец Бобышев и другие столпы Академии
художеств СССР. Мы - школьники - с интересом изучали исторического живописца
Авилова, печатавшегося еще в журнале "Нива" в канун революции. Осколки былого
величия громких имен русской живописи! Многих мы не знали и спрашивали друг у
друга: "Кто это? А это?" И с уважением глядели на их лица.
Однажды, когда я бежал по коридору первого этажа в столовую, из-за угла
неожиданно появился Игорь Эммануилович Грабарь, которого я, при его небольшом
росте, чуть не сбил с ног. Он брезгливо отпихнул меня и сказал: "Малыш, здесь не
улица, а святое здание Академии". Шедший за ним столь любимый всеми ученик
Чистякова Плату нов, подавляя ласковую улыбочку, погрозил мне пальцем. Сегодня
не верится, что Игорь Грабарь был частью нашей жизни, а сидящий на фотографии
рядом с Павлом Петровичем Чистяковым его ученик Михаил Платунов подходил к нашим
работам, говорил о них, наставляя нас, постоянно ссылаясь на систему Чистякова.
"Сколько Вам лет?" - спросил он меня однажды. "Шестнадцать", - почему-то
смутился я. "А вот я забыл, когда мне было шестнадцать лет", - задумчиво и
ласково протянул профессор Платунов.
Бобышев, замечательный театральный художник из плеяды Головина, Рериха, Бакста,
Александра Бенуа и других великих, вел издавна театральную мастерскую. Студенты,
учившиеся у него, рассказывали нам не только о его даре колориста, но и о редкой
находчивости.
Однажды, по весне, когда уже приближались сумерки, в большой театральной
мастерской один из студентов, сладко потягиваясь, заявил: "Наш старик ушел к
такой-то матери. И я пойду в общагу тоже к такой-то матери - отдохну". Из-за
мольберта, где Михаил Павлович Бобышев исправлял работу другого студента,
появилась голова профессора: "идите, идите, молодой человек, а я здесь
поработаю".
Встречи с Александром Герасимовым, всесильным президентом АХ СССР, всегда были
памятны. Мы собирались в конференц-зале, устроенном в помещении бывшей
академической церкви, где отпевали Врубеля и восторженно внимали президенту, у
которого в Академии был творческая мастерская, как и у Иогансона, моего будущего
учителя. Там ковался дух соцреализма, давались путевки в жизнь и право на
работу. Помню бесконечное количество острот, причуд и неожиданных проявлений
характера этого яркого человека и автора многих ранних хороших картин - особенно
в дореволюционный период, когда он еще не "продал свою шпагу", как, впрочем, и
почти весь президиум Академии, партии и горячо любимому "вождю народов".
Известен такой забавный сюжет, связанный с президентом Академии. Фабрикант на
картине вице-президента Иогансона "На старом Уральском заводе" оказался до жути
похожим на Александра Михайловича Герасимова. Говорили нам, что смех Ворошилова
на выставке у картины Иогансона, когда он опознал Герасимова в образе
кровопийцы-фабриканта, навсегда вырыл пропасть между этими двумя руководителями
Академии художеств. Герасимов не мог простить этой "шутки" своему другу Борьке
Иогансону, ученику Коровина, автору широко известных картин "Полустанок" и
"Допрос коммунара", которые нравились нам плотностью живописи и его пониманием
картины, базировавшемся на традициях старого реализма.
Помню, как при окончании СХШ мы со жгучим интересом устремились на очередную
встречу с президентом Академии художеств СССР, только что вернувшимся из Индии.
Александр Михайлович вышел на трибуну, обвел зал подпухшими глазами, поправил
"бабочку" и спокойно заговорил: "Какие вы все молодые. Поменял бы мое положение,
квартиру и машину на ваш возраст... А я забыл, когда был таким же молодым, как вы
сейчас. Учителей своих, прекрасных русских художников, помню, а себя молодого
забыл", - вдруг с грустной интонацией выдохнул он. - Завидую вам по-хорошему!"
"Ну, что вам сказать? - продолжал Герасимов. - Как говорил Чехов, известно: в
Китае живут китайцы, и добавлю от себя: в Индии - индийцы. Жара дикая, вонь и
грязь на улицах. Нищие спят прямо на земле, хорошо, если на газетах. Коровы
ходят по главным улицам Нью-Дели между машин миллионеров. Трогать их нельзя -
ни-ни! - священные животные. Работал я там много. Зайдите в музей напротив
конференц-зала и посмотрите, если кто не видел. Был я в Индии с известным вам
художником Финогеновым, - он показал на зеленый стол президиума, где сидел его
коллега. - Тот говорит: "Александр Михайлович, искупаться бы надо, у нас в
Москве холод и снег сейчас". А здесь жарища, как в русской бане, от пота
взмокли, не продохнуть. Сказано - сделано. Положили мы свои альбомы и этюдники
на камни. Помню, тени на песке синие-синие: прямо Коровин. Пошли, стали
раздеваться, сняли пиджаки и так далее, дошли до исподнего. Финогешка прыг в
воду, а я по-стариковски стал развязывать завязки на кальсонах. Из Москвы
приехали, повторяю, где холод лютый. Вдруг, слышу, кричат: "Аллигатор,
аллигатор!" - это по-ихнему значит крокодил. Я огляделся на воду - нет
Финогешки. Чуть не заплакал, а потом подумал: "Ну, съел аллигатор Финогешку - и
что? Не большая потеря для советского искусства. Хорошо, что меня самого не съел
крокодил!" Стал завязывать завязки, штаны надел, рубашку. Оглянулся - а рядом
Финогенов полотенцем вытирается. Так и не съел Финогешку аллигатор, а я не
покупался тогда в реке".
Все захохотали. Я с интересом разглядывал грозного президента, друга Сталина и
Ворошилова. Пришла ему записка: "Что думаете о Пикассо?"
Александр Герасимов секунду помялся: "А что о нем думать? Единственно, что могу
сказать хорошего, что он наш человек - коммунист. Еврейские штучки!"
Другая записка: "Расскажите о "Человеке, порвавшем цепи" Коненкова, вернувшегося
из Америки и получившего грандиозную мастерскую в Москве, на улице Горького".
Сняв черные очки по прочтении записки, Александр Михайлович, не задумываясь,
ответил: "По-моему, эта громадная скульптура Коненкова должна называться не
"Человек, порвавший цепи", а "Человек, сорвавшийся с цепи". Все опять от души
засмеялись. Не лез за словом в карман президент, читая записки из зала!
"Меня снова спрашивают, что я хотел выразить, когда писал картину "Два вождя".
Знаю, что некоторые остряки называют ее "Два вождя после дождя". А зря. Я хотел
в образе Иосифа Виссарионовича и Климента Ефремовича на прогулке в Кремле
изобразить совсем другое: нерушимый союз партии и армии. Сталин - это партия,
Ворошилов - народная армия". Так и понимать надо мою картину!" - убежденно
провозгласил Герасимов.
Однажды, когда Александр Михайлович занимал место в президиуме, как рассказывали
очевидцы, было замечено, что у президента не застегнуты панталоны. Наверное,
очень спешил на заседание. Сосед по президиуму тихо шепнул: "Александр
Михайлович, у Вас штанишки расстегнуты". Президент бросил беглый взгляд вниз и
громко, невозмутимо произнес: "Э, милай, когда в доме покойник. все окна
настежь".
Зная его связи со Сталиным и Ворошиловым, многие боялись его, многие ненавидели,
многие любили как художника и личность за размах и чудачества. Говорят, он
нередко прерывал собрания предельно категоричным заявлением: "Чего шумите, все
равно будет, как я сказал. Зайду к Клименту Ефремовичу, попьем чайку и все без
вас решим!"
Один из моих друзей по Суриковскому институту рассказал о знаменательном случае,
связанном с одним из банкетов для советской интеллигенции в Кремле, которые так
любил давать товарищ Сталин.
В ту пору любимцем вождя был писатель Алексей Толстой, которому он предоставил
первое слово. Бывший граф Толстой, глядя на дымящего трубкой Иосифа
Виссарионовича (в то время как другим курить было не принято), сказал о том, что
наша культура понесла большой урон, ибо лучшие художники и писатели оказались за
рубежом: Бунин, Зайцев, Коровин, Малявин и т.д., и теперь приходится начинать с
нуля; а пока что в искусстве господствуют второстепенные личности.
Когда Толстой закончил речь, Сталин, выпустив дым из-под усов, обратился к А.
Герасимову. "Скажите, Александр Михайлович, а Вы согласны с предыдущим
оратором?"
Герасимов, посасывая мундштук незажженной трубки, ответил: "Я совершенно
согласен с ним, товарищ Сталин. Вот и в литературе у нас остался один Толстой.
Да и тот не Лев!"
"Закуривайте, товарищ Герасимов", - отозвался Иосиф Виссарионович, поднося
спичку к его "сталинской" трубке.
Московский критик Анатолий Членов, известный своим несогласием с постулатами
соцреализма, с которым я позже познакомился в Москве (он первый написал очень
важную для меня статью - "Искания молодости" о моей первой выставке в ЦДРИ в
"Литературной газете". Спасибо ему!), не испытывал пиетета перед президентом. А
после опалы любимца Сталина стал крыть его без оглядки.
Однажды (уже после смерти Сталина), выступая, Членов, как и всегда, нещадно
ругал Герасимова. Перебивая его речь, раздался голос Александра Михайловича: "А
кто это такой?" "Критик Членов!" - отвечают ему. "Не понял, повторите, - громко
переспрашивает уже бывший президент Академии. - Кто это?" "Критик Членов", -
повторяют ему. "Критик чего?" - нанес удар в засмеявшийся зал Герасимов. "Вы еще
вспомните время, когда за моей спиной как у Христа за пазухой жили!" - говорил
тогда он.
Много лет спустя, когда я, перебравшись в Москву, снимал комнату, ко мне приехал
уже опальный и растоптанный бывший президент Академии художеств СССР. Ему
показали меня на какой-то выставке, и он изъявил желание заехать ко мне.
Александр Михайлович не менялся: та же боярская шапка, та же шуба до пят, та же
бабочка и трубка, как у Сталина. Беспокоясь, не задену ли я полой его шубы
стекло со свежевыдавленными красками, служившее мне палитрой, он с пониманием
смотрел, как я почтительно вешал ее на свободный мольберт в моей тесной комнате.
"Какие мы с тобой разные, Илья, хотя оба опальные. Но тебе долго жить, а я умру,
как Рембрандт, в нищете, - усмехнулся он, удобно усаживаясь в кресле. Я поймал
его полный иронии, изучающий меня взгляд. - Да, от чайку не откажусь, жаль, что
не из самовара... Ну что ж, продал тебя Борька Иогансон, - неожиданно изрек
Александр Михайлович, отхлебнув чай. - Он всегда б... был, но всегда знал, чью ж...
лизать надо. Ты человек сильный, должен все перебороть. Многие работы твои мне
нравятся, - школа у тебя есть, живое чувство тоже; да ты молодой, вырастешь,
если работать правильно будешь. А на эту свору плюй, что они могут? Ничего,-
деньги и интриги. Ножки друг другу мастаки подставлять".
"Вы работаете?" - почтительно спросил я. "Над чем работаю? Гоголь на тройке едет
- кругом поле, церковь на горизонте, воронье кружит. Тебе должно понравиться. Ты
же русский человек, авангардное хулиганство не любишь, совестью не торгуешь,
потому тебя этот гадюшник к себе не примет. Я про Союз художников говорю. Но
главное для художника - картина, как для писателя роман. Вот я и пишу еще
картину многофигурную - жидовка Фанни Каплан стреляет в нашего Ленина, рабочие
его окружают. Картину назвал "Выстрел в народ". Ленин - это символ победившего в
революции русского народа. Согласен? - выпуская дым из коричневой "сталинской"
трубки, пытливо глядя на меня, спросил он. - Чего молчишь? Ты спорь, коли не
согласен. За то, что с нами не согласен, я тебя уважаю. Каждый художник свой мир
иметь должен и точку зрения, точнее - кочку зрения, в болоте нашем. Приезжай ко
мне на Сокол, на улицу Левитана, у меня много чего есть показать, в домике
отдельном живу - много там народу перебывало. Сейчас все клянут меня. Редко кто
заходит. А сколько я делал добра художникам! Попомни, еще вспомнят они
Александра Герасимова. Мой-то тезка Сергей Герасимов - иезуит. Этюдики все
мажет, он теперь силу набрал у этой шпаны. Только под себя гребет. "Импрессион",
одним словом, этот Сергей Герасимов... Запиши мой телефон", - сказал он, надевая
шубу.
Я никогда не был у Александра Герасимова. Позднее узнал, что сразу после смерти
бывшего президента все его наследие, весь дом растащили - не известно кто. Жил
он с дочерью, которую многие московские художники называли сумасшедшей. Что с
ней стало потом - не знаю.
С наступлением зимы в классах становилось холодно. Прошли уже долгие недели, а
мы все еще чувствовали, что не изучили огромный таинственный мир этого здания.
Особенно влекущими казались нам бесконечные черные катакомбы чердаков, где, по
академическому преданию (впрочем, не соответствующему истине), повесился
знаменитый архитектор А. Ф.Кокоринов, строивший вместе с Валлен-Деламотом здание
Академии. Кокоринов был другом Ивана Ивановича Шувалова, фактического основателя
и первого президента Петербургской Академии художеств, принявшего также активное
участие в основании первого в России Московского университета. Шувалов был одним
из образованнейших русских людей елизаветинской эпохи, свободно говорившим пофранцузски,
по-немецки, по-итальянски, следившим за всеми новинками в
европейской литературе и искусстве, переписывавшимся с Вольтером, Гельвецием,
многими европейскими художниками и архитекторами.
Шувалов стремился помочь молодой Академии. Он пожертвовал ей собрание картин и
рисунков, библиотеку, успешно хлопотал о привлечении крупных иностранных
художников в число педагогов. Он охотно принимал даровитых учеников без всяких
формальностей: великого Рокотова - "по словесному приказанию", а гениальный
скульптор Федот Шубин был "истребован" в Академию из придворных истопников.
Живыми свидетелями той далекой эпохи первых десятилетий Академии были для нас те
неожиданные открытия, с которыми мы сталкивались на каждом шагу, блуждая по
холодным, некогда парадным, торжественным залам и галереям. В разбитые окна
врывался холодный ветер, насыпающий на подоконники мокрый снег. Как жутко было,
открыв одну из дверей во втором этаже длинного коридора, увидеть, что она,
словно окно, выходит прямо на улицу, в академический сад. Бомба, попав в здание
Академии, вырвала часть его - огромную мастерскую, от которой сохранилась только
стена с чудом уцелевшей мемориальной доской, свидетельствующей о том, что здесь
жил и работал Т. Г. Шевченко. В проломе были видны заснеженные деревья
академического сада и обелиск, поставленный в честь побед русского оружия.
Однажды, заплутав в бесконечных анфиладах комнат, мы попали в холодный полумрак
высокого и гулкого зала, где высоко на стене парила в голубых небесах крылатая
дева в развевающейся тунике. Золотая надпись под ней гласила: "Слава". Мы долго
стояли, задрав головы, зачарованные этим неожиданно возникшим утренне-светлым
образом, так не вяжущимся с ледяным мраком искалеченного войной храма "трех
знатнейших искусств".
Для нас огромным событием было открытие в 1945 году академического музея
античных слепков, первого музея в Ленинграде, возобновившего свою деятельность
после войны и блокадной разрухи. В городе еще по-прежнему там и сям выглядывали
мрачные руины разбомбленных домов, еще золотой купол Исаакиевского собора
скрывала защитная краска, еще на окраине города многие витрины магазинов,
превращенные в дзоты, недоверчиво смотрели в ту сторону, куда ушел разгромленный
враг; еще бледны и худы были лица ленинградцев, и в глазах женщин было столько
скорби и памяти утрат, - когда в залах Академии художеств лучезарные боги
древней Эллады неизменной улыбкой торжества осветили далеких и непонятных им
людей XX века. Ника! Стремительная, как белоснежное облако! Со складками одежд,
волнуемых ветром, как прибой пенистых волн Адриатики! Нет, пожалуй, в мировом
искусстве образа более ликующего, сильнее воплотившего в себе героическое
дерзание, одухотворенность человеческого подвига. Аристотель говорил, что
юношам, начинающим свой жизненный путь, дабы совершенствоваться нравственно,
необходимо созерцать фрески художников древности. И в самом деле, понятие о
прекрасном, воплощенное в древнегреческих творениях, оказало огромное влияние на
эстетические вкусы многих европейских народов. Мы влюблялись в творчество
Александра Иванова и Карла Брюллова! Великая русская школа!
Нашим Вергилием в царстве бессмертных героев антики был старенький профессор
Александр Александрович Починков. Маленький, сгорбленный, с небольшой седой
"бунинской" бородкой и усиками, в черной фаустовской шапочке и всегда
испачканном гипсом халате, он был для учеников художественной школы посредником
между нами и миром давно ушедших цивилизаций. Если бы кто-нибудь сказал, что он
был личным другом Фидия или Донателло, то никто из нас не удивился бы: до того
проникновенно наш старый профессор воскрешал характеры, индивидуальные
особенности людей, живших в давно прошедшие времена. Как он говорил о
Микеланджело!
Незабываемо интересно было с Александром Александровичем пройти по залам музея,
где встречала нас застывшая фигура фараона. Меня всегда поражало особое
выражение лица, присущее египетской скульптуре, глядящего как бы прямо в тебя и
мимо тебя. А сколько тайны и неповторимой женственности в распахнутых глазах
Нефертити, которая могла бы показаться современной женщиной, если бы не тот же
загадочный взгляд, смотрящий в никуда. Глядя в ее глаза, испытываешь чувство,
сходное с восторгом археолога, увидевшего в раскрытой гробнице юного фараона
чудом переживший тысячелетия трогательный букетик полевых цветов. Египтяне
создали беспримерный в истории культ умерших; они вложили в него свое понимание
жизни. Отсюда характерные для Египта гигантские памятники, которые как бы хотят
сделать вечность видимой. Та же воля к бессмертию, спустя много веков, через
римское искусство в песках Фаюма создает неповторимое явление мирового искусства
- фаюмский портрет, который для меня является наивысшим понятием портрета
вообще, если под портретом понимать концентрацию духовного мира и неповторимой
человеческой индивидуальности.
И сколько раз художники отказывались от изучения окружающей их жизни и
становились слепыми подражателями бессмертных памятников эллинского гения! Чем
же объяснить это удивительное явление? Ведь и другие эпохи и другие народы
создавали великие произведения. Отчего же именно памятники греческой культуры
вечны, всем понятны, всем близки? Ни в одной стране древнего мира человеческая
личность не приобрела такого значения, как в Греции. Основной идеей греческого
искусства был человек, во всей его богоподобной красоте и величии.
И сами боги - не страшные существа восточных религий, а люди с человеческими
страстями и человеческими интересами. Изображая бога, грек ничего не мог
придумать лучшего, как изобразить прекрасного, совершенного человека.
В течение долгих лет обучения в СХШ и Академии мы проводили многие часы за
рисованием, точнее сказать - срисовыванием образцов античного искусства. Для нас
это была школа постижения подлинной гармонии, одухотворяющей человеческое тело в
примерах великого творчества. Сидя в нетопленых классах, зачастую в шубах,
посинев от холода, мы часами любовались прекрасным обнаженным юношей -
дискоболом, головой Геракла и Септимия Севера!
Но самое сильное впечатление оставляет "Пергамский алтарь", изображающий битву
богов Олимпа с гигантами подземного царства. Какая величественная картина
яростной схватки человекоподобных богов и звероподобных людей! Недаром эллины
вкладывали в мрамор весь пафос, всю радость победы над племенами варваров. С
трудом находишь в мировой культуре примеры столь могучего духа, "прометеева
огня", выраженного в смертельной схватке добра и зла. Разве что фрески
Микеланджело, глядя на которые "олимпиец" Гете воскликнул, что не находит в себе
сил жить в мире этих образов. Разве что музыка великого Вагнера и нашего
национального гения Мусоргского. И конечно, Достоевский, Данте, Пушкин... фигура
раненого галла, на самом деле, судя по гривне на его шее, - фигура славянина,
нашего предка. Когда-то, стоя, как и мы, перед ней, юный Лермонтов написал
известные стихи:
Ликует буйный Рим...
торжественно гремит
Рукоплесканьями широкая арена:
А он - пронзенный в грудь, -
безмолвно он лежит,
Во прахе и крови скользят его колена...
...Воет ветер, завывая и крича в подворотнях Петроградской стороны. Осенний парк в
темноте яростно скрипит и машет скрюченными пальцами деревьев. Давно опавшие
листья несутся по аллеям по чахлой, увядшей траве газона. Близ Невы, за оградой
зоопарка, звери тоже не могут заснуть. Как странно услышать в такую промозглую
ночь дикий вопль африканского зверя, мечущегося в тоске по своей узкой клетке!
Вот и Нева... Вода, черная, как тушь, и холодная, как лед, совсем близко...
В одну из таких одиноких ночей я написал юношеские стихи:
Когда на город ляжет ночь,
Кольцом сдавив его дыханье,
Иду от шумных улиц прочь,
Охваченный толпой мечтаний.
В туманной мгле смотрю в Неву,
Пустой, ничтожный, одинокий,
Я жизни будущей канву
Тщусь разгадать во тьме далекой.
И не боюсь я ничего,
Отдавшись одному лишь чувству;
Я жажду только одного -
Познать великое искусство!
Из дневников ученика СХШ
Сегодня я понимаю, что одиночество человека, желание найти опору только в своей
душе заставляет его обращаться к самому себе только через дневник. После
смертных дней ленинградской блокады я осознавал себя в письмах к близким.
Возвращение в великий город на Неве не избавило меня от чувства одиночества, а,
может быть, даже усилило его. Потому я обратился, как и многие, к дневниковым
записям, фиксирующим мои жизненные переживания и впечатления. Должен сказать,
что я регулярно вел дневник до встречи с моей будущей женой Ниной, о чем я
расскажу позднее. Ее лучезарная душа, всеобъемлющая и окрыляющая мою жизнь
преданность, была до начала 80-х годов моим тылом солдата России и художника.
Важным обстоятельством, отвлекшим от дневниковых записей, было также и то, и мне
думается, это главное, - что я весь жар своей души, чувств и мыслей стал
выражать через образы искусства. Так что все, что я мог как человек и художник,
я выразил в картинах. Теперь, когда я пишу эти строки, я настолько одинок и
измучен, что хочу, на момент оставив искусство, выразить в слове муки моей
жизни, ярость служения избранным идеалам и через эту книгу-исповедь дойти до
сердца читателя, которому будет дорога наша общая борьба, сопротивление и вера в
возрождение великой России, повисшей над пропастью.
Листая маленькую тетрадочку, куда я записывал впечатления после возвращения в
родной город и поступления в среднюю художественную школу, я был обрадован,
найдя на переплете написанную два-три года спустя собственноручную надпись: "Не
думай, что ты был таким глупым, когда будешь читать этот дневник взрослым. Я был
умней". Тем не менее некоторые выдержки из этого дневника хотел бы привести
ниже. Мне было четырнадцать лет, и после провала на экзаменах в 1944 году
радовался похвале учителей и все силы своей души отдал освоению азов искусства,
подбодряя свою неуверенность радостью учебных побед и... уверенностью в неодолимую
победу каторжного труда на ниве любви к искусству.
8. VIII. 45. Все-таки я надеюсь стать художником! Не меньше, скажем, Юона,
Грабаря. Страшно подумать, сколько надо работать!
...Иногда находят минуты, когда с ожесточением рвешь работы. Вымучиваешь дрянную
акварель. О эта акварель! Сколько страданий!... Пока я иду в классе первым
(вернее, вышел на экзаменах - сдал все на 5). Понял одно - "Lemen, lemen und
lemen" [20]. Только работой Валентин Серов достиг таких результатов... (Читатель,
не осуждай суждения юноши, работающего день и ночь, влюбленного в школу высокого
реализма. - И.Г.)
Видел коровинскую картину. Здорово! Кабачок, вернее ресторан под открытым небом.
Широкие мазки. Но думается, что и он может наскучить. Одна техника - мазки,
мазки. Не то что В. Серов. Его не угадаешь...
Это старая истина, но только сейчас ее понял: задача искусства - показать ясно,
убедительно зрителю свою мысль самыми
...Поділитися у соцмережах
