Жанр: История
Крамола 2.
...же в Сибири не слышал о нем...
- Так вот он сделал из меня большевика, - признался Андрей. - Я потом это
понял... Тогда я
думал: вот кто прав! Вот кто борется за истину, а потому и страдает. Я пошел за
мучениками. Потом был
Обь-Енисейский канал, Бутырская тюрьма с камерой смертников. Я до сих пор не
могу прийти в себя.
Как быстро из мученика я стал палачом! Не увидел, не заметил когда. А вот уже и
топор в руках...
- Потому что вы не были мучеником! - перебил Бездольный. - Вы обманулись.
Потому что когда
идет драка за власть, есть выигравшие и проигравшие. И есть палачи. Но нет
мучеников, поскольку
мученичество - стихия человеческого духа.
- Но я не один обманулся! - воскликнул Андрей, ощущая озноб. - Вся Сибирь
поднялась за нас
против палачей. Я увидел, как комиссары добровольно вышли из вагона под
расстрел, и пошел за ними.
А народ увидел телеграфные столбы и виселицы с большевиками. И поднялся. Так
неужто все -
обман?! Чувства народа обмануть нельзя!
- Можно! - резко возразил Бездольный. - Вы имеете представление, что такое
материализм? Вы
большевик, а что вы знаете о своей религии?
- Читаю, - в оцепенелой задумчивости бросил Андрей. - Меня снабдили в
дорогу...
- Так вот, вы из тех, кто идет от чувства, и поэтому уже готовы принять голую
идею! -
возбужденно заговорил Бездольный. - Вы уже беззащитны, и вами легко управлять,
вас легко
обмануть! А материализм - это разум. Разум в чистом виде. Он отрицает идеализм,
а значит, и чувства.
Но он бы никогда не тронул наше сознание, если бы был холодным. В материализме
же есть своя
прелесть, тонкая, едва уловимая. Она-то и подкупает, она-то и греет чувства! Это
детское осмысление
мира. Дети чувствуют глубоко, и мир воспринимают во всей его сложности. А
попробуйте заставить
ребенка объяснить мир! Словами, как он думает о нем, а не чувствует. Он
объяснит, и это будет
материализм. Нас притягивает к нему простота и естественность. В материализме
все объяснимо! Все
имеет начало и конец. А в метафизике нет ни начала, ни конца. Человеку же
хочется познать мир
поскорее, без лишних хлопот. И материализм дает такое познание. И обманывает
наши чувства!
У Андрея вдруг заныли сломанные Бутениным ребра. Он прижал их локтем,
согнулся, пережидая
боль. Так уже бывало. Однако давящая боль не проходила.
Тогда он еще не понял, что болит сердце.
- Это не святой обман, - продолжал Бездольный. - Это холодный расчет идеи.
Никакая
умозрительная идея не может утвердиться в нашем сознании, пока она не поссорит
ум и сердце. В
России, Березин, уже посеяны эти зерна. Они проросли и дали всходы. Вы же,
должно быть, чувствуете,
какая детскость психологии у людей? Как стало все просто. Война похожа на игру,
на детскую драку,
когда идут улица на улицу. А жестокость? А непримиримость и максимализм! И
наивность! Боже, какая
наивность даже у людей мыслящих!
Андрей расстегнул гимнастерку и нащупал ноющие ребра, приложил холодную
ладонь. Будто бы
чуть отлегло.
- "Эшелон смерти" сделал большевика, - повторил он глухо. - А что сделает
ревтрибунал?.. Мне
нужно идти до конца. Но его нет. Я даже не могу прикинуться дурачком, как вы.
- Ревтрибунал сделает человека, - уверенно сказал Бездольный. - Потом хоть
дураком
прикидывайтесь, хоть юродивым - все равно человек.
- Нет... - сквозь боль в груди процедил Андрей. - Мой брат однажды сказал...
Я тогда не понял
его. Он сказал: самое страшное наказание человеку - лишение пути...
Он перевел дух, стараясь не волновать плескавшуюся за ребрами боль, набрал
побольше воздуха.
- Я беспутный... У меня нет пути. У меня нет пути!
Выезжая из Казакова, он еще крепился и старался не прислушиваться к грудной
боли. Он помнил
себя слабым и беспомощным, когда лежал в тифу и его попросту выбросили из вагона
на какой-то
станции. Но тогда был крепок дух, поскольку дорога лежала на родину, и дух этот,
ожидание встречи с
домом и великие надежды на будущее перебороли заразу и укрепили тело.
Сейчас же, после бессонной ночи и неожиданной исповеди, которую он жаждал все
последнее время,
опустела душа и ослабло сердце. Однако рядом были люди и нельзя было показывать
свою
беспомощность. Он холодно простился с начальником чрезвычайки, но тот, подседлав
коня, поехал
провожать до росстани. И заодно поговорить. Он очень жалел, что Березин так
скоро уезжает; а надо
было посоветоваться, как работать дальше.
Военное положение, наверное, скоро отменят, и станет действовать закон
мирного времени, по
которому отменена смертная казнь. Кругом же банд полно, дезертиров и всякого
отребья, и что с ними
делать - ум за разум заходит. За околицей, так и не услышав в ответ ничего
вразумительного,
начальник чрезвычайки остановился, спрыгнул с коня и подошел к дрожкам:
- Вы уж похлопочите, товарищ Березин, - попросил он. - Пускай хоть еще взвод
внутренней
охраны дадут. И штат агентурный увеличат. Иначе мы все эти банды не переварим.
- Вы что, есть их собираетесь? - хмуро буркнул Андрей и велел погонять коней.
Тот так и остался стоять среди дороги с фуражкой в руке, которой, видимо,
собирался помахать.
Андрей крепился, но Юлия замечала, что он перетерпливает боль, и тревожно
поглядывала в его
бледнеющее лицо. Потом он стал потеть неприятным, холодным потом, и хорошо, что
встречный ветер
обдувал лицо. И наконец, ослабнув, он стал кусать губу, но подавить в себе стон
не мог.
Дрожки остановились. Андрея уложили на мягкое сиденье, Тауринс принес воды, и
Юлия, намочив
красную косынку, положила на грудь.
- Это ребра болят, - признался он. - Мне Бутенин сломал... Сейчас пройдет.
Ему не хотелось признаваться, что болит сердце.
- Нет, это сердечный припадок, - определенно заявила Юлия. - Нужен покой.
Слово "припадок" как-то неприятно отозвалось в мозгу: припадки и обмороки
случаются с
барышнями, с разъевшимися домоседами, а он всякое видывал, и никогда не
припадало сердце. Он
хотел тогда сказать, что у него болит душа, но поглядел на Юлию, потом на
Тауринса, на перепуганного
кучера - говорить было некому...
Охрана спешилась, сойдясь в кружок, завела какой-то разговор, и кони их
хрупали перезревшую
траву.
- Едем! - приказал Андрей. - Вперед!
Тауринс пристроился рядом с кучером, а Юлия села на сиденье, положив голову
Андрея на колени.
Поехали медленно, чтобы не растрясти боль. Кучер поминутно оглядывался и ловил
взгляд важного
седока, будто хотел спросить, мол, хорошо ли еду, правильно ли? Это раздражало
Андрея, и тогда он
повернул голову и стал смотреть в небо.
Охрана явно скучала от езды шагом, обленилась, растянулась, и время от
времени отделенный
командир уводил ее далеко вперед, обдавая дрожки белой, мучнистой пылью. Юлия
кричала им вслед,
дескать, прекратите пылить, но молодые ребята, горяча коней, не понимали ее и
смеялись: наверное,
думали, что она с ними шутит и восхищается. Они еще не понимали, что такое
сердечная боль...
Небо было ясным, по-осеннему глубоким, хотя еще стоял август и на деревьях
только-только
намечалась первая желтизна. Оно, словно река, если сидеть долго у самой воды,
убаюкивало и,
завораживая, наводило легкое, покойное оцепенение. В такие минуты всякие
неприятные мысли
отлетали прочь и наступало пугливое, едва уловимое бездумье. И время
останавливалось или, наоборот,
бежало стремительно и неосознанно. Однако стоило лишь подумать, что ты
отключился на какой-то миг
и прожил его без единой мысли, как думы возвращались еще более тяжелыми, будто
увеличивалось
земное тяготение. Но если долго смотреть в небо и видеть только его, это
состояние бездумья можно
было продлевать бесконечно. Андрей глядел и, казалось, поднимался вслед за своим
взглядом, ибо
приходило ощущение высоты. Небо ощущалось совсем рядом - опусти в него руку и
борозди
пальцами, как бороздят воду, и одновременно оставалось таким недоступно высоким,
что замирал дух.
Боль постепенно укачивалась, утихала. И если это болело не сердце, а душа, то
она, наверное, не
дождавшись, когда уснет тело, вырвалась и улетела вместе со взглядом купаться в
горнем свете.
Небо покачивалось и дрожало в такт дрожкам, колесящим по неровному тракту, и
тем самым словно
связывалось с дорогой.
- У вас глаза голубые, - будто сквозь сон услышал он голос Юлии и тотчас же
вернулся на землю.
В груди заныло, но уже без прежнего жгучего огня.
Андрей впервые увидел лицо Юлии снизу вверх, причем близко, так что ощущалось
дыхание. И
вдруг обнаружил, как пальцы ее, едва касаясь, гладят и ласкают шрам на лбу и
щеке, а затылком
почувствовал твердое и теплое колено.
- Молчите, молчите, - предупредила она. - Вы молчите, а я буду говорить. И
вам станет легче от
моего голоса. Вы только слушайте.
Сквозь запах кожи ее тужурки - привычный армейский запах - пробивался тонкий,
чуть
слышимый запах женского тела.
- Так они у вас зеленые, - говорила Юлия. - А когда вы смотрите в небо -
голубые. С реками и
человеческими глазами одинаково: какое небо, такие и они.
Пальцы ее замерли на шраме, споткнувшись о рубец. Андрей поймал ее взгляд:
печальные глаза ее
были темными, в расширенных зрачках стояли желтые блестки.
- Я знаю, как вас ранило, - неожиданно проговорила она. - Это под Уфой было,
в степи, когда
чехи подняли мятеж. Троцкий послал дядю выяснить, что произошло там на самом
деле... Здесь вас и
свела судьба. Он мне все рассказывал...
"А о часах он вам рассказал? - про себя спросил Андрей. - Интересно,
рассказал или нет? И как
невинного человека за них повесили?"
- Вы помните, у дяди вашего были серебряные часы? - тихо сказал он. - С
дарственной
надписью?
Она нагнулась к нему, чтобы лучше слышать: дрожки дребезжали громко и
нескончаемо.
- Помню... - задумчиво произнесла Юлия.
- Где они сейчас?
Она пожала плечами, улыбнулась:
- Не знаю. Кажется, теперь у него другие... А почему вы спросили?
"Значит, промолчал, - с каким-то удовлетворением подумал Андрей. - Все
правильно. Есть вещи,
о которых рассказывают на предсмертном покаянии. А то и вовсе уносят с собой..."
- Да так, вспомнил, - проронил он. - Хорошие были часы.
Он замолчал, потому что вновь увидел нутро вагона в "эшелоне смерти". Какая
вера, какая сила
помогла тогда выжить Шиловскому? Что это? Наивысшая духовная мобилизация и
страсть к жизни или
все-таки осознанность своей незаменимости в служении Идее? (Шиловский был в
списках особо ценных
и незаменимых.) Если так, то эта сила уже не человеческая, вернее, не мирская, а
подобная иноческой,
когда человек добровольно принимает постриг, чтобы служить только Богу и никому
больше. Для мира
он становится живым мертвецом, обряженным в черное и скрывающим под этим
одеянием не только
грешное тело, но и таинство бытия. Насколько был близок дядя Даниил, однако
Андрей никогда не
понимал, какая же сила движет его к духовному подвигу. А брат Александр? А
маменька? Стоило им
обрядиться в рясу, как они тут же становились таинственными, мысли их
непостижимыми, хотя при
этом они сохраняли родственное к ним отношение.
Наверное, таким же черноризным служителем своей Идеи был и Шиловский.
Неужто все профессиональные революционеры как бы связаны в один Орден и
подчиняются
неведомым для непосвященных правилам и законам? И они, эти законы, допускают
спокойную совесть,
когда за тебя казнят совершенно другого человека? И тебе можно не выходить,
когда выходят под
расстрел другие, по всем признакам похожие на тебя?
- Вам плохо? - спросила Юлия.
- Нет, мне лучше, - пробормотал Андрей. - У вас рука легкая.
- Пока я с вами - ничего не случится, - серьезно и уверенно сказала она, и
Андрею показалось,
будто он уже слышал от нее такую фразу. Когда-то она уже произносилась, разве
что не придал ей
значения.
- Не отбирайте хлеб у Тауринса, - бесцветно пошутил он. - У вас пайки
одинаковые.
Дорога пошла по лежневке, вымостившей болотистую низину, дрожки запрыгали по
бревнам, хотя
кучер сдерживал коней. От тряски в груди будто расшевелили костер: жжение
поползло к горлу, и стало
трудно дышать.
- Потерпите, - зашептала Юлия. - Сейчас, немного еще... Потерпите, милый.
Она вытащила косынку, остудила ее на ветру и вновь приложила к груди. Болото
кончалось, в
полусотне саженей дорога поднималась в лесистую гору и там, на ее склоне,
гарцевали бойцы конвоя,
поджидая дрожки. Андрей задерживал дыхание, и боль успокаивалась, но от глотка
воздуха становилась
еще жгучей.
До хорошей дороги оставалось совсем немного, когда на горе вдруг раздался
выстрел. Тауринс
мгновенно оказался между кучером и Андреем, и маузер уже был в руке. Бойцы
охраны развернули
коней вперед, и Андрей сквозь лязг и стук услышал ни с чем не сравнимый звенящий
звук, с каким
тянут шашку из ножен. Отделенный что-то прокричал, и приглушенный топот умчался
в гору.
И сразу же выстрелы затрещали густо, но, скраденные лесом, показались
далекими. Дрожки
скатились с лежневки, и кучер натянул вожжи, озираясь.
- Гони! - приказал Андрей, приподнимая голову. - Не стой мишенью, вперед!
Кучер ударил вожжами, лошади взяли крупной рысью и понесли в гору. Среди леса
мелькнули
конские крупы и пропали из виду; охранники кого-то преследовали, свернув с
тракта на проселок.
Стрельба теперь была одиночной, палили из револьверов далеко от дороги. Выскочив
на гору, кучер
выдернул из-под сиденья бич и, ловко раскрутив в воздухе кольца, щелкнул над
холками коней. Кони
взяли в галоп и, подуставшие, пошли белой пеной под шлеями и хомутами. Андрей
попытался сесть,
однако Юлия обняла голову и зашептала срывающимся голосом:
- Лежите! Вам нельзя шевелиться, лежите, ради Бога!
Андрей послушался, но, завернув голову набок, смотрел вперед. Перед глазами
то влево, то вправо
метался в дрожках телохранитель Тауринс, закрывал обзор. А кучер нащелкивал
бичом, так что
разгоряченные лошади чуть не выпрыгивали из постромок. Дрожки пошли мягче,
однако кипяток в
груди бурлил и мешал дышать. Так они промчались версты две, и стрельба,
оставшись сзади, утихла,
поглощенная шумом сосен. Тауринс перестал суетиться, и теперь, стоя на коленях,
лишь вертел головой.
Тракт был прямой и узкий. По обе стороны стенами стояли толстые сосны, и кроны
их, почти смыкаясь
над дорогой, плясали перед глазами. Юлия успокоилась, и руки ее чуть разжались.
Она хотела что-то
спросить и по глазам поняла, что ему больно и тяжело дышать. Расстегнув френч,
она старалась
подставить его грудь ветру и бормотала:
- Потерпите, сейчас, потерпите... Пройдет, еще немного...
Андрей смотрел на кроны сосен и с трудом тянул, цедил в себя казавшийся
горячим воздух.
И неожиданно увидел, как впереди могучая сосна дрогнула, качнулась и стала
опрокидываться
наземь. Она падала медленно, а ему казалось, что опрокидывается мир вместе с
этой сосной. Еще
мгновение, еще рывок - и когда дерево коснется земли, мир перевернется, как
опрокинутая лодка.
Сосна пала на дорогу, взметнув столб пыли, и лошади, осаживая галоп, уперлись
крупами в потные,
белые шлеи, хомуты полезли на вздыбленные головы.
Мир не перевернулся. И все осталось на месте: тракт, стены деревьев, и лишь
остался светлый
прогал, где стояла сосна.
Но почему-то Тауринс, приподнявшись в дрожках, начал стрелять, притискиваясь
спиной к Андрею,
и молоденький кучер тянул из-за плеч карабин. Потом Андрей вообще перестал чтолибо
видеть,
поскольку тяжелое, грузное тело придавило его сверху, и он, упершись руками,
попытался свалить его и
освободить лицо. Потом вывернул голову и увидел, что лошади уже стоят, упершись
дышлом в ствол
поваленного дерева, и огромные сучья кроны нависают над головой. И тут же ощутил
на лице руки
Юлии.
Вооруженные люди, матерясь и путаясь в кроне, выводили коней на чистовину, а
двое других висли
на подножках дрожек, выставив перед собой револьверы. Наконец лошади попятились,
выкатили
повозку, и ее сразу же со всех сторон окружили люди. Один из незнакомцев стащил
грузное тело с
Андрея, и он увидел, что это Тауринс. Другой обшарил дрожки, выкрутил из мертвой
руки
телохранителя оружие, достал из-под сиденья маузер Андрея и спрыгнул на землю.
- Заворачивай! - крикнул он мужикам. - Живей!
Кучера было не видать, а вместо него на козлы сел седовласый мужик, взял
вожжи и, развернув
коней, погнал их назад. Уже на ходу запрыгнул еще один, в английском френче с
завязанной головой,
повернулся к пассажирам. Руки Юлии подрагивали, ладони вспотели. Боль в груди
чуть отступила,
пригасла в момент, когда упало дерево.
- Накатались, голубки? - густым, крепким басом спросил мужик. - Хватит
тискаться-то! Отпусти
мужика! Чего облапила?
- Не трогайте его, он болен! - сказала Юлия. - Кто вы такие? Что вам надо?!
- Вас и надо, - протянул мужик и засмеялся. Андрей нащупал спинку сиденья и
подтянулся,
подымая голову. Юлия помогла ему сесть, но рук не отняла, приобняв за спину.
Дрожки круто
повернули на мшистый, неезженный проселок и понеслись, сминая молодую акацию.
- Ну, и что скажете? - равнодушно спросил Андрей, глядя на мертвую руку
Тауринса, свисающую
из дрожек.
- Велено поймать - поймали! - развеселился мужик во френче. - Чего еще
сказать? Мы люди
военные.
Андрей обнаружил, что рубаха его залита кровью и прилипает к телу. Если
Тауринс лежал на нем,
значит, это была его кровь...
- Кто велел? - спросил он.
- Ты нам допросов не устраивай, - отрезал мужик. - Здесь не имеешь права.
Но Андрей даже не услышал его. Кровь Тауринса, пролитая на грудь, остужала
жгучую боль и
освобождала дыхание. Может быть, это было не так, может быть, просто
заканчивался сердечный
припадок, но в то мгновение он не мог думать иначе. Подумал и устрашился!
Тауринс, этот
бессловесный человек, этот мечтатель, писатель и шпион до конца выполнил свое
предназначение.
Он закрыл Андрея своим телом...
"Господи! Что же это? - глядя на окровавленную рубаху, думал он. - Зачем -
это? Как же это?.."
Новый кучер остановил коней и, спрыгнув с облучка, стал привязывать вожжи к
дереву.
Андрей поднял глаза и увидел конных, тихо стоящих среди деревьев. Они
смотрели со спокойным
любопытством, лениво отмахиваясь от редких комаров. Один из всадников
неторопливо подъехал к
дрожкам и спешился. Был он одноруким; левый рукав кожана запрятан под ремень, на
котором висел
английский пистолет. На вид человеку наверняка перевалило за пятьдесят, чисто
выбритое лицо,
ухоженные волосы под солдатской фуражкой.
- Здравствуйте, Березин, - сдержанно сказал он, будто старому, но не очень
близкому знакомому.
- Это я вас побеспокоил. Откровенно сказать, ждал завтра, да вы что-то скоренько
назад поехали.
- Кто вы? - глухо спросил Андрей.
- Не узнаете? - спокойно спросил человек. - Впрочем, мы с вами никогда не
виделись. Но я вас
таким и представлял. Говорили, что тогда у вас лицо было забинтовано. Вы будто в
маске ходили.
- Я вас не знаю, - сказал Андрей.
- Соломатин, - представился тот.
- Соломатин? - боль вновь толкнулась в грудь.
- Точно так. Да, тот самый, которого вы так и не пустили в Есаульск, -
Соломатин вздохнул. -
Документов, к сожалению, не имею и подтвердить свое лицо не могу. Поверьте уж на
слово. Вы и не
чаяли встретить меня? Верно? Ну, если и хотели увидеть, то в камере ЧК.
- Да уж, не ожидал, - признался Андрей. - Старый известный бандит
Соломатин... Почему-то вы
мне представлялись другим.
- Разумеется, - согласился Соломатин. - Со звериной мордой и ножом в зубах...
Вы напрасно не
пустили меня в Есаульск. До сих пор не могу понять, кого вы защищали?
- Людей, - проронил Андрей негромко и заметил в оттопыренном кармане Юлии
рукоятку
браунинга: ее не обыскали.
- А я людей не трогал, и это вам известно, - отпарировал Соломатин. - Купцов
бы потряс. Они
старые мои должники, а долги полагается возвращать.
- Что же, купцы не люди?
- А вы на приисках не бывали? - в свою очередь спросил Соломатин. - Жаль, что
не бывали.
Однажды бы посмотрели, как людей в землю загоняют, не потянуло бы эту сволочь
защищать. Все
есаульские купцы акционерами были и некоторые - хозяевами приисков.
- Что же вы, благородный разбойник? - Андрей оттянул прилипшую рубаху на
груди. - Робин
Гуд?
- Я старый партизан, - обиделся Соломатин. - Боролся против эксплуататоров
двадцать лет. И ни
разу не тронул безвинного. А сколько вы погубили за три года?
Андрей дотянулся до руки Тауринса, поднял ее, показывая Соломатину:
- Он? Он в чем перед вами провинился?
- Он стрелял.
- Он защищался! И не себя защищал - меня! - крикнул Андрей и привстал,
схватившись за грудь,
захрипел.
Юлия усадила его, прижала голову к своему плечу. Андрей отдышался, грудь
холодила чужая кровь.
- А вы кто нынче? - спросил Соломатин. - Ангел небесный? Дитя непорочное?
Он сдернул с седла колодку, зажав ее между колен, выхватил маузер, показал,
держа за ствол:
- За что вручают такие игрушки?.. А я знаю за что! И знаю на что! Если мы
вынуждены по тайге
прятаться как звери, так, думаете, ничего не слышим и не видим?
- Простите, - отдышавшись, сказал Андрей. - Я плохо думал о вас. Простите...
И о нем тоже
думал...
Он поправил висящую руку Тауринса, прижал ее к телу.
Соломатин вложил маузер в колодку и, шагнув к дрожкам, подал Андрею. Андрей
не взял. Тогда
Соломатин положил оружие на пол и отступил назад.
- И вы меня простите, - проронил он, успокаиваясь. - Мы сейчас с вами оба в
безвыходном
положении. Тот, кто преподнес вам маузер, ждет, когда вы станете применять его.
А вы начали
распускать арестованных. Есаульские купцы вас предали, предадут и эти, кому вы
служите.
Центросибирь нуждалась во мне, когда колчаковцы развешивали большевиков по
столбам. Даже орден
посулили. Теперь я объявлен вне закона.
- Что же вы предлагаете? - спросил Андрей. - Пойти служить к вам?
- Я не возьму вас, - отрезал Соломатин. - Хотя вы хорошо защищали Есаульск.
- Так что же?
- Мне известно, что будет амнистия, - с расстановкой проговорил он. -
Скажите, можно ли ей
доверять? Не способ ли это выманить нас из тайги?
Андрей посмотрел на его пустой рукав, выбившийся из-под ремня, затем на
маузер, лежащий под
ногами, сказал определенно:
- Нельзя доверять. Вы Недоливко знаете? Доверились бы вы ему?
Соломатин посмотрел себе под ноги, заправил рукав, вздохнул.
- Понятно... Скажите, есть ли смысл вести переговоры с властями, чтобы
разрешили пройти по
дорогам в Монголию? Тайгой не пробьемся, с нами семьи, дети...
- Попробуйте, - сказал Андрей. - Но я не уверен, что вас выпустят за границу.
- Почему? Я пройду с оружием в обозе. Согласен, чтобы сопровождал конвой до
рубежа. - Он
помедлил и добавил: - Согласен на границе сдать девяносто процентов оружия.
Андрею вспомнилась карательная погоня за Олиферовым, мороз, горящие чумы,
пирамида из
обезумевших оленей...
- Хорошо, попытаюсь вам помочь, - после паузы проговорил Андрей. - Передам
условия. Но
гарантировать ничего не могу.
- Я понимаю вас, - без всякой надежды сказал Соломатин. - Последний мой
козырь такой: на
границе сообщу властям место тайника. Там десять пудов золотого песка.
- Я передам, - пообещал Андрей.
- Когда к вам прислать человека?
- Через неделю. Если жив буду.
Соломатин посмотрел в его лицо, заметил кровь на рубахе.
- Вы ранены?
- Нет. Я убит, - сказал Андрей, глядя на Тауринса.
Лицо Соломатина набрякло. Обернув голову вполоборота назад, он сказал
негромко и властно:
- Был приказ - без крови!
- Да он четырех наших! - сверкнул глазами седой мужик, что правил лошадьми. -
В упор!
- Проводи на тракт! - распорядился Соломатин и вскочил в седло. Уселся
удобно, замер,
окаменел. И каурый жеребец под ним застыл изваянием.
Было в этой фигуре что-то скорбное и трагичное, словно придорожный камень на
неизвестной
могиле: ни эпитафии, ни имени, ни даже даты жизни. Проедешь такой, глянешь
мельком, а он потом
стоит всю дорогу перед глазами. И как слеза, наворачивается вопрос - когда и
зачем жил человек?
7. В ГОД 1931...
На рассвете уже знобило даже и в шинели, хотя земля еще не остывала за
длинную осеннюю ночь и,
черная, с восходом солнца исходила паром, краснела, будто сохнущая над огнем
одежина. В такую пору
обычно начинали пахать зябь...
И в эту же пору Деревнину очень уж хотелось жить! И наверное, не только ему,
а всем: молодым и
старым, больным и здоровым, богатым и нищим. В самой сердцевине осени есть
короткий промежуток
времени, когда живется с ощущением, что в природе вот-вот произойдет нечто
такое, что единожды и
навеки уравняет все живое и неживое на земле. Но ожидание всегда напрасно.
Просто на переломе
осени люди, деревья, птицы, звери да и сама земля переживают одно и то же:
печаль, холод,
предчувствие зимы. И переживание это роднит, сближает, сбивает в стаю, а община
обостряет жажду
жизни.
Голев и Деревнин шли берегом Повоя, вниз по течению, прочь от монастыря и
Есаульска. Шли с
туго набитыми котомками и подбирали место, где бы присесть, чтобы и от людей
подальше и глазу
приятно. Голев наконец выбрал невысокий взлобок, окруженный кустами, и опустил
котомку.
- Шабаш! Садись, стрелок!
Однако Деревнин высвободился из лямок и, ступая нетвердо, спустился к воде.
Присел, глядясь в
светлую осеннюю воду как в зеркало, затем ударил по своему отражению и мокрой
рукой отер лицо,
соскребая и роняя в воду очки. Глядел тупо, отрешенно.
Тем временем Сидор Филиппович скинул шинель, ловко распотрошил содержимое
котомки и
соорудил выпивку и закуску: водка в тяжелой баклаге, колбаса и ком сыра. Ему не
терпелось, однако,
соблюдая ритуал, он лишь отвинтил пробку и понюхал черное, похожее на
винтовочный ствол,
отверстие.
- Разбавил, стервец! - крикнул он Деревнину. - Слышишь, чего говорю?.. Вот
паскудник, а?
Деревнин оглянулся на крик, пошарил вокруг себя очки, полез рукой в воду - не
нашел. Только
рукав шинели до локтя вымочил. Смирившись, стал умываться. Набирал скользкой
глины, мылил ею
ладони, каждый палец, споласкивал и снова мылил. Наконец ополоснул лицо и
спрятал руки под мышки
- заломило от холода...
"Погоди, что мы сегодня делали? - постарался вспомнить он. - Что же мы такое
делали?.." Болела
похмельная голова, знобило, и мысли были неясными, расплывчатыми, как прибрежные
ку
...Закладка в соц.сетях
