Жанр: История
Крамола 2.
... привел к братской могиле и велел
клясться, что будут
соблюдать железную дисциплину и бдительность. Мужики клялись, а бабы причитали:
- Вы уж слушайтесь командира, ироды! Ведь детей сиротами оставите, хозяйство
- без хозяина и
нас овдовите!..
Ребятишки подпевали хором, теребя отцов за штаны:
- Тять, слушайся, тять...
После этого Мамухин ввел строевые занятия, организовал караульную службу и
гауптвахту.
Березино больше никто не тревожил, война шла где-то за Есаульском, а то и совсем
далеко - у
железной дороги, поэтому партизаны спокойно отсеялись и стали собираться в поход
на Есаульск.
Мамухин провел дополнительную мобилизацию, призвав на службу всех от шестнадцати
до пятидесяти
лет, и поехал в Свободное за пушками и порохом. Однако свободненские
заупрямились и не захотели
отдавать все пушки. И поделили не по справедливости: железные, кованые оставили
себе, а березовые
на тележных передках отдали соседям. Мол, ковал-то Анисим Рыжов, а он наш,
свободненский.
Скажите спасибо, что деревянные отдаем.
И вот когда отряд Дмитрия Мамухина в семьдесят штыков и при трех пушках был
готов к походу,
вдруг прискакал мужик из Свободного и стал просить, чтобы взяли с собой и
соседей. Свободненские,
прознав, что Мамухин ведет березинских брать Есаульск, вначале обескуражились и
даже возмутились.
Дескать, как так: какие-то переселенцы, бестолковые мужики, пойдут воевать
Есаульск, а мы, казачьи
потомки, внуки Ермака Тимофеевича, вроде не способны и останемся возле бабьих
юбок? Не бывать
этому! Хлеб посеяли, хозяйства подправили; винтовки, шашки и даже железные пушки
есть, можно
воевать до жатвы. А бабы как-нибудь летом сена накосят. Пойдем и сами возьмем
город! Однако
посчитали живую силу - полета штыков только набирается. Не тащить же за собой
непризывные
возраста. Такими силами Есаульск не отвоевать. Придется с березинскими
соединиться, да и как ни
говори - они первые собрались на город.
Мамухин для гонора поломался - а у самого от радости сердце зашлось: отряд-то
получается
боевой! - и согласился. Но при условии полного подчинения и стальной дисциплины.
В назначенный
час партизаны распрощались с родней, построились и пошли на Есаульск.
Первый раз Мамухин штурмовал город с ходу. Подошли ночью почти к самой
околице, поставили
пушки, зарядили "шрапнелью" - битыми чугунками и сковородками, а с рассветом
шарахнули по
Есаульску так, что у самих уши заложило. Однако не медля развернулись цепью и
пошли в атаку. Но в
городе гарнизон большой был: около двух батальонов пехоты и эскадрон кавалерии.
Так что внезапное
нападение не увенчалось успехом и пришлось отступить в тайгу. Зато провели
разведку боем и
попробовали неприятельскую силу. Пожив месяц в тайге, партизаны привели себя в
порядок, разузнали,
где размещаются казармы, и решили пойти на приступ с другой стороны, откуда их
совсем не ждут.
Опять подошли ночью, изготовились, зарядили орудия, но палить не стали, а
запустили в город человек
двадцать партизан, чтобы они шуму там наделали и вызвали гарнизон на открытый
бой. Иначе, стрелять
"шрапнелью" по Есаульску - только порох переводить. Крыши издырявили да стекла в
окнах
повыхлестали. Лазутчики проникли к казармам, дали несколько залпов и побежали.
Горнизон поднялся
"в ружье" и кинулся догонять партизан. А те навели их на засаду. Тогда и
пригодилась "шрапнель".
Пушки ахнули по живой силе противника, выбили сразу человек тридцать. Тут-то
партизаны и пошли в
наступление. И погнали неприятеля. И уж почти до есаульского базара догнали, но
в этот миг вылетела
навстречу конница, потом автомобиль с пулеметом, и пришлось оставить занятые
улицы, а на них -
человек пятнадцать убитыми и раненными.
Пришлось снова уйти в тайгу, чтоб сделать передышку и прикинуть, как лучше
овладеть Есаульском.
И тогда Мамухин смекнул, что без кавалерии города не взять. Отрядил он десяток
партизан в свои села,
чтобы собрать коней и провести дополнительную мобилизацию взамен погибших
бойцов. А пока
ходоки ходили, пришел в отряд незнакомый человек и сказал, что он комиссар из
Центросибири и
явился, чтобы узнать, что это за отряд штурмует город Есаульск. Мамухину в то
время не до комиссаров
было, партизаны приуныли после неудачи и потерь, и надо было поднимать боевой
дух. А незнакомец
все липнет и липнет с вопросами. Потом и вовсе рассердился и начал приказы
отдавать, чтобы Мамухин
немедленно подчинился Центру партизанского движения и шел бы "за тридевять
земель" - к
"чугунке". Там, мол, настоящая война, а ты на кой-то ляд город штурмуешь. А
Мамухину после
полковничей порки слова поперек не скажи. Собрал он партизан на митинг и объявил
народу, чего
пришлый требует. Мужики загудели - не пойдем, далеко, а скоро хлеб жать, и так
все лето бьемсявоюем.
- За что же вы бьетесь?! - закричал комиссар. - За какую власть? Кто вы
такие? Какой партии?
Мужики злые были, ему бы не кричать, а лучше уйти восвояси, но комиссар с
характером попался,
завел мужиков.
- Мы за свою власть бьемся! - закричали они. - Все воюют, а мы что, рыжие? И
мы воевать
будем! Нам надо Есаульск захватить!
- На что он вам сдался?! - взорвался пришелец. - Подумайте своими дремучими
мозгами!
- Мы выполняем светлую мечту партизанского вождя Анисима Рыжова! - с
достоинством ответил
Мамухин. - А ты иди отсюдова, а то стрельнем тебя, и дело с концом.
- Да он неприятельский лазутчик! - загалдели мужики. - Хочет угнать нас к
"чугунке", а там мы
погибнем, и хозяйства наши защищать будет некому!
Тут Мамухин понял, что если отпустить комиссара, то он снова придет и других
приведет. И начнут
они буянить в отряде и железную дисциплину ломать.
- Шпион, говорите? - спросил у народа Мамухин.
- Шпион! - заорали мужики.
Мамухин достал наган и застрелил пришельца. Тот и рта не успел открыть.
Партизаны вдруг стихли,
стушевались, но смолчали: сами же кричали - шпион... А у командира глаза
загорелись, лицо
обтянулось, будто головка сапога на колодке. Он понял, что трудно будет поднять
партизан на штурм в
третий раз, если они не испытают, что такое победа. И повел отряд брать село
Усть-Повой. Опять
установили пушки у околицы, послали бойцов шуму наделать и, выманив взвод
противника из села,
пальнули по нему из укрытия. Кто живой остался, из винторезов перехлестали. И
вошли в Усть-Повой
походным порядком. Мамухин сразу же начал собирать трофеи и проводить конную
мобилизацию.
Прочесали богатые дворы, добыли семнадцать лошадей, хлебом разжились, мукой и
картошкой.
Запрягли телеги и ходки, погрузили добро, и через два часа их и след простыл.
Обрадовались партизаны,
вдохновились, повеселели:
- Теперь-то уж враз Есаульск возьмем!
Но гарнизон в городе привык к нападениям, все время начеку сидел и
оборонялся. Два дня вели
партизаны позиционную войну, весь пушечный порох истратили, все чугунки и
сковородки перекололи
на "шрапнель", а Есаульска так и не взяли. Попрятали орудия в тайге и подались
домой - хлеб убирать.
Потом Мамухин штурмовал Есаульск и в октябре, и в ноябре, уже по холоду, но
противник не желал
зимовать под открытым небом и город не сдавал. А партизаны мерзли у костров, по
шалашам, и тут уж
либо Есаульск бери, либо домой на зимовку уходи - на печи греться. Попробовали
еще раз Усть-Повой
захватить, и захватили, да из Есаульска двинули против них четыреста штыков, так
что едва ноги
унесли.
И лишь знаменитый декабрьский штурм увенчался наконец успехом. Ударили на сей
раз сразу с
четырех сторон, но оставили "прореху" для отступления неприятеля. А в горле той
"прорехи" спрятали
пушки. "Шрапнели" больше не было, так зарядили "картечью" - крупной
отсортированной галькой. К
тому времени две деревянные пушки разорвало и артиллерии поубавилось, но зато
появился пулемет
английского образца, случайно найденный в санях у проезжего мужика. Коня, сани и
пулемет
реквизировали, но мужик не пожелал расставаться со своим добром, купленным на
ярмарке за пять
пудов хлеба, и пошел партизанить к Мамухину на установленный срок, пока не
захватят Есаульска.
Атака удалась: противник хлынул в "прореху", напоролся на засаду, понес
большие потери и стал
сдаваться партизанам. Но Мамухин решил никого не брать. Всех сдавшихся он
отпустил. Однако к ночи
они вернулись в город и стали проситься в плен, поскольку кругом было холодно.
Их прогоняли в
тычки, пленные не уходили, отчаянно матерились и совестили победителей:
- Мать вашу так! Да вы че, на самом деле? Не русские, что ли, не
православные? Пустите хоть
погреться!
Взяв Есаульск и став комендантом, Мамухин сразу же завел себе пару выездных
коней, выбрал из
трофеев медвежью доху, лисью шапку и маузер. На следующий день он провел парад
своего воинства,
издал npиказ о военном положении, по которому запрещалось передвижение
гражданских лиц по
центральной улице, ибо на ней проходили строевые занятия.
В самый разгар победы и славы в отряд Мамухина прислали еще одного комиссара.
Приехал он с
красным знаменем и со свитой лихих кавалеристов, торжественно вступил в занятый
партизанами
Есаульск и остановился возле штаба. Караулы, видя такое важное
представительство, пропустили
приезжих. Мамухин вышел на крыльцо и в первый момент обомлел: ему-то доложили,
будто прибыл
новый комиссар, а перед ним в окружении всадников гарцевал на горячем жеребце
ссыльный студент
Пергаменщиков! Вскипел комендант, сердце огнем налилось: вот он, извечный враг
коварно и
предательски погибшего славного вождя Анисима Рыжова! Живой и здоровый стоит, в
черную кожу, в
собачью доху приоделся, но шарф на шее все тот же, изжеванный и засаленный. Нет,
как только посмел
явиться сюда, где анафеме был предан и заочно к смерти приговорен?! И ведь еще
улыбается, вошь
неподавленная!
Мамухин пересилил свой гнев - негоже терять свое партизанское достоинство
перед каким-то
студентишкой! Заложил руки за спину, покачался на носках белых бурок и велел
приезжим спешиться.
Посыльный комендант, сын Анисима Рыжова, вынес из штаба доху, набросил Мамухину
на плечи.
- Смотри, - сказал ему комендант. - Перед тобой враг крестьянского
большевистского дела и
всего человечества - ссыльный Пергаменщиков. Гляди, какой он есть.
Посыльного - а было ему лет тринадцать - аж передернуло, и рука потянулась за
винтовкой: от
покойного отца еще слышал эту фамилию, от матери, когда Анисима Рыжова в кандалы
забили и угнали
на каторгу. Вся боль и беда шли от этого человека, все детское горе им замешано,
выпечено, подобно
караваю, и теперь есть не переесть горького хлеба. Наверное, прямо бы с крыльца
и саданул его из
винтореза отчаянный парнишка-посыльный, да Мамухин остановил, утешил:
- Потерпи... сынок. Мы его самым страшным судом судить станем. Самой страшной
смертью
карать.
Свита Пергаменщикова спешилась, лошадей к коновязи потянула, но сам "студент"
все еще
гарцевал, похлопывал жеребца по шее, жмурился на солнце.
- Узнаете меня, товарищ Мамухин? - спросил он.
- Признал, признал, - сквозь зубы выдавил комендант Есаульска.
- Комиссаром в ваш отряд послан, - заявил Пергаменщиков. - Из центра. Прошу
любить и
жаловать.
- Пожалую, - проронил Мамухин, смиряя гнев.
Он лихорадочно придумывал казнь "студенту", но ничего толкового в голову не
приходило. Если на
березы поднять, так зима, дерево мерзлое и не согнешь его, чтоб ноги привязать,
сломается. Просто
расстрелять или зарубить тесаком, откованным в кузне Анисима Рыжова, для такого
врага мало. Раздеть
бы да на комарах оставить в тайге, но ведь не лето, нет комаров. "Вот как
бывает! - про себя загоревал
и восхитился комендант. - Такой вражина, такой супостат попадется, что и казни
смертной на него не
придумаешь!"
- Много слышал о вашей беззаветной преданности делу революции, - сказал
Пергаменщиков и
слез с коня. - По всей Сибири и Уралу идет слава о коменданте партизанского
района. А ваш
мужественный штурм города Есаульска войдет в историю гражданской войны! Так что
рад буду
служить при таком легендарном полководце. И в старости гордиться буду, что
состоял комиссаром у
самого товарища Мамухина!
Сказал он это все на одном духе и с такой любовью, что комендант на мгновение
расслабился и
забыл о казни. Но, спохватившись, спросил:
- А какой ты партии нынче?
- Самой верной и преданной - партии большевиков! - ответил Пергаменщиков с
достоинством.
Ответ Мамухину понравился, Анисим Рыжов всегда большевиков хвалил. Но ведь
присылали уже
одного комиссаришку из них, тот сразу же хотел отряд к рукам прибрать. И прибрал
бы, не прояви
Мамухин партизанской бдительности.
Пергаменщиков стоял внизу, комендант - на крыльце. Оба раздумывали,
приглядывались друг к
другу, смекали, что к чему. Первым нарушил затянувшееся молчание Мамухин.
- Я тебя должен казнить, - заявил он. - По завещанию мудрого партизанского
вождя Анисима
Рыжова. Так что, парень, готовься к смерти. Все, что хотел Анисим, я исполнил.
Исполню и последнее
его желание.
Рота партизанского воинства, что занималась строевой подготовкой,
примаршировала к штабу,
развернулась во фронт и замерла по стойке "смирно". Пергаменщиков поглядел на
выправку бойцов,
похвалил:
- Вы, товарищ Мамухин, на сегодняшний текущий момент лучший командир во всей
Сибири. У вас
природный талант военачальника и революционера. Я вам пророчу большое будущее!
- Без тебя знаю, - огрызнулся комендант и беззлобно добавил: - Побеждать
возможно только при
железной дисциплине. Славный вождь Анисим Рыжов своей смертью доказал. Все равно
тебя ждет кара
трудового народа. Судить буду!
Пергаменщиков, как всегда, ничуть не смутился и не испугался. Свита его вроде
бы рыпнулась,
потянула карабины из-за плеч, однако партизаны окружили ее и разоружили в один
миг. Новоявленный
комиссар спокойно поглядел на такое самоуправство, скинул доху, швырнул ее на
снег, а на нее бросил
свой револьвер.
- А я слышал, вы мудрый человек, Дмитрий Иванович, - сказал он. - И за что бы
ни взялись, все
решаете по справедливости.
Парнишка-посыльный изнывал за спиной Мамухина, теребил полу дохи:
- Кончай его, дядь Мить! Смотреть больше не могу! Или я его счас!..
- Погоди, - сдерживал Мамухин. - Придумаем ему казню, погоди.
- Убьете меня, а что дальше делать станете? - спросил Пергаменщиков..
- Волкам бросим! - с острой по-детски ненавистью выкрикнул сын Анисима
Рыжова. - Или
собакам!
- Слыхал голос народа? - кивнул комендант на посыльного. - Вот сколько
ненависти против тебя
накопилось в крестьянских сердцах!
- Товарищ Мамухин, я вас не о том спросил, - невозмутимо заметил "студент". -
Спросил я вас о
дальнейших планах вашей революционной борьбы. В мужественной и героической войне
вы взяли
город Есаульск. Ну, а дальше что делать? Куда вы поведете ваших преданных и
храбрых богатырей?
Есть ли у вас реальный план?
Мамухин насупился. Пергаменщиков спрашивал как раз о том, над чем бился уж
много ночей
комендант Есаульска. Ну, верно, взял город, а дальше? Красноярск штурмовать? На
Енисейск
поворачивать? Сил не хватит. Сидеть в Есаульске - так партизаны скоро домой
запросятся, пахать и
сеять надо. К тому же какая армия без войны?
Однако тайных дум своих комендант не выдал ни видом, ни голосом, сказав с
подозрительным
прищуром:
- Выведывать планы - дело шпионское. Ты уж не лазутчик ли, часом? Не от
Колчака ли
посланный?
- У меня мандат имеется, - невозмутимо заявил Пергаменщиков. - А вот
дальнейших планов и
руководства к действию у вас нет, дорогой товарищ Мамухин.
- Есть у меня и планы, и действие! - рубанул комендант. - Только тебе хрен
скажу!
- Ну если есть, то казни меня, - согласился Пергаменщиков и стал разматывать
с шеи шарф. - Я
тебе тогда не нужен, и зря меня послали сюда. Действуй по плану. Да здравствует
мировая революция!
Он был готов умереть, и посыльный Мамухина уже водил винтовочным стволом по
его фигуре,
выцеливая то голову, то грудь.
- Не стрелять! - предупредил комендант и спустился с крыльца. - Казнить
всегда успеем.
Сначала судить надо, по революционным законам и заветам.
- Я разрешаю без суда, - позволил Пергаменщиков. - Я смерти не боюсь.
В эту секунду грохнул выстрел. Все всполошились, завертели головами и увидели
Леньку-Ангела на
крыше штаба. Ленька перезаряжал берданку. Не успел Мамухин слова сказать, как с
крыши громыхнуло
еще раз. Пуля взъерошила волосы на непокрытой голове Пергаменщикова и вспорола
снег за его
спиной.
- Ленька! Запорю, гаденыш! - крикнул комендант и погрозил кулаком. - Не смей!
Ленька-Ангел зарядил берданку и выстрелил. Пергаменщиков даже не вздрогнул.
- Батя! - заорал Ленька. - Погоди, батя! Я тебя счас освобожу! Всех освобожу!
Он пальнул еще раз, и под шумок, пользуясь неразберихой, ударил из винтовки
рыжий посыльный
- сын Анисима. Бил почти в упор, но пуля лишь резанула сугроб за левым плечом
"студента".
- Стойте, сволочи! - заорал Мамухин. - Приказываю не стрелять!
Голос его потонул в сдвоенном треске выстрелов, пули кромсали снег. Тогда
комендант сшиб с
крыльца своего посыльного, вырвал у него винтовку и потащил Пергаменщикова в
штаб. Ленька-Ангел
взревел и, разогнавшись по крыше, развернул полы тулупа...
Мамухин выгнал из штаба писаря, - запер дверь на крючок.
- Видал гнев народный? - повернулся к Пергаменщикову.
- Да, товарищ Мамухин, - согласился тот. - Благородный гнев. Только
знаменитый партизанский
вождь Анисим Рыжов тоже находился, мягко говоря, в состоянии заблуждения.
- Кто? Анисим?! - взъярился Мамухин. - Да он был самым светлым и верным
вождем! Он уже
погиб за революцию, а мы еще нет!
- Я тоже такого же мнения, - поддержал Пергаменщиков. - Но и дорогой товарищ
Рыжов не знал
дальнейших планов революционной борьбы! Завоевал бы он Есаульск в упорной и
кровопролитной
войне, а потом куда? Что? Зачем?
Комендант промолчал, заерзал в кресле, взятом из купеческого дома.
Пергаменщиков сделал паузу и
робко переступил с ноги на ногу.
- Нельзя двигать революцию в полных потемках, - ласково сказал он. - Вот я и
пришел, чтобы
открыть вам незрячие глаза, развернуть перед вами, доблестный партизанский
вождь, генеральную
карту революционного похода.
Мамухин выглянул на улицу, подозвал посыльного и велел никого в штаб не
впускать. Тот стал
клянчить отобранную винтовку, выклянчил и, взяв на ремень, встал у дверей. Час
стоял, другой, третий,
и все больше овладевало им беспокойство: уж не прибил ли втихаря ненавистный
Пергаменщиков
геройского командира красного партизанского воинства? О чем можно так долго
разговаривать, когда
надо отомстить за отца и поставить "студента" к стенке?
Вокруг штаба ходил кругами Ленька-Ангел, прицеливался в зашторенные окна и
скулил, словно
побитый щенок:
- Потерпи, бать, освобожу-у...
Комендант Есаульска с комиссаром Пергаменщиковым просидели до глубокой ночи,
затем Мамухин
попросил еды, и они заперлись до утра. Никто не слышал, о чем они беседовали,
однако на рассвете
Мамухин вышел на крыльцо, обнимая комиссара за талию. Приказал построить войска
и, когда
партизанские роты замерли перед штабом, стал держать речь:
- Товарища комиссара Пергаменщикова уважать и слушаться, как меня. Как только
победим
проклятую интервенцию и колчаковщину, пойдем в поход на Индию!
Мужики-партизаны в строю зашушукались, запереглядывались, кто-то неторопливый
спросил:
далеко ли эта Индия? И тогда со всех сторон посыпалось:
- Далеко! За зиму-то не сходить.
- А за зиму не сходить, дак не пойдем.
- Весной-то сеять! Может, на лето сходим?
- И за лето не успеем!
- Пойдем на Индию! - резче повторил комендант. - А надо будет - так и через
Балканы, и через
Кордильеры! Мы понесем свет революции во все темные уголки планеты!
На том митинг окончился. Партизаны, подчиняясь дисциплине, приказ командира
вслух не
обсуждали, но каждый думал про себя и об Индии, и о революции, и о жене своей и
ребятишках, и о
земле-кормилице.
Новый комиссар не кричал, не лез в военные дела и боевые учения, а наблюдал
за четкой
организацией партизанской жизни, за строгой дисциплиной и нарадоваться не мог.
Его изумляло все:
строевые занятия, чистота оружия, пушки, четырнадцатилетние новички, владеющие
штыковым боем.
Дмитрий Мамухин видел восхищение комиссара и был доволен. Пергаменщиков
сравнивал его со
Спартаком, который тоже был вроде партизана и командовал восставшими рабами. И
так, душа в душу,
они прожили весь декабрь, а потом и несколько дней января, до того самого часа,
когда не стало на
свете комиссара.
Посыльный и Ленька-Ангел сговорились и решили, что коменданта толкают на
предательство
заветов Анисима Рыжова и что комиссар только и ждет случая, чтобы коварно убить
партизанского
вождя Дмитрия Мамухина. Сам Мамухин, по их мнению, ни о чем таком слышать не
желал потому, что
был ловко обманут. Несколько раз посыльный с Ленькой скарауливали Пергаменщикова
и стреляли в
него, однако не брали комиссара свинцовые пули. Тогда Ленька забил в ствол
берданы медную
пуговицу, а посыльный взял отцовскую саблю, которую заговорила есаульская
знахарка. И так пошли
они на Пергаменщикова. Проникли тайно в штабную горенку, где спал комиссар, и
там... Одним
словом, исполнили завет.
- Зачем вы его убили? - плакал геройский вождь партизан. - Он мне путь
открыл, дорогу верную
показал! Он мне дал взглянуть на карту генерального похода революции. Как же я
пойду теперь на
Индию? Как найду ее? Пропадем без комиссара. Война кончится - опять мне землю
пахать? А я не
хочу! Вот она где у меня - земля! - резал он себя ладонью по горлу. - Я был
создан для революции, я
родился, чтоб освобождать народы от ига капитализма! Не пойду назад в крестьяны!
Воевать буду!
Через несколько дней к Есаульску подошли части регулярной Красной Армии.
Командование к
партизанам отнеслось хорошо, их поставили на довольствие, а Мамухина утвердили
комендантом.
Однако не минуло и недели, как вышел коварный приказ: сдать Красной Армии с
такими боями взятый
город, партизан разоружить и отправить по домам. К тому же еще арестовать и
предать суду военнореволюционного
трибунала всех, причастных к убийству комиссара Пергаменщикова.
В первый момент у прославленного партизанского командира и вождя
революционных бойцов земля
закачалась под ногами. Он был согласен сдать город и даже выдать суду своего
сына Леньку-Ангела
вместе с посыльным, но только чтобы не разоружаться и не расформировывать лучший
партизанский
отряд. Наверное, это было предательство революции, если кто-то додумался
распустить по домам
закаленных бойцов, которым еще воевать в разных странах за свободу народов.
И тогда Мамухин захватил склад с провиантом, нагрузил обоз всяким армейским
добром и
боеприпасом - все сгодится для будущих боев - и отправился в родные края. Он
знал, что за ним
пошлют погоню, и поехал не по дороге, а по льду реки, чтобы был обзор.
Через неделю, совершив кружной путь, Мамухин пришел в Березино и застал там
продотряд,
выгребавший из амбаров хлеб. На допросе продотряд признался, что послан из
Есаульска и будто бы
хлеб нужен революции.
Мамухин понял, что кругом творится немыслимое предательство и измена. Хоть
снова иди и бери
Есаульск!..
6. В ГОД 1920...
Трибунал... Кара...
Есть слова, от звучания которых прежде вздрагивает душа и лишь потом доходит
их смысл. Они
понятны без перевода на всех языках.
Контрреволюция, террор, экспроприация, реквизиция, диктатура...
Слова эти были интернациональны в России, ибо ни одно из них не имело
русского корня.
Они повторялись всюду на разные лады, словно языческое заклинание; они легко
срывались с уст и
были конкретны, как пулеметная очередь. В некогда сложном российском народе, где
человек порой не
мог понять даже себя и вечно терзался вопросом - кто я? зачем живу? - где
преклонялись перед
мучеником, а не перед знатностью и канонизировали блаженных нищих, - в этом
народе набор
рычащих слов и их суть враз упростили мир до животной простоты.
"Кто не с нами - тот против нас", "Кто не работает - тот не ест", "Кто был
ничем - тот станет
всем"...
Первое время после Москвы Андрей ездил по освобожденным районам Сибири и не
мог отвязаться
от ощущения, будто снова оказался в степи под Уфой и бродит по земле, усеянной
костями. Война
откатилась далеко на восток, словно таежный пожар, однако кругом все еще
дымились и вспыхивали его
очаги. Из тюрем и приспособленных для этой цели подвалов освободили одних, но
тут же и загрузили
их другими, словно опасаясь, как бы не осталось пустым нынешнее "святое" место.
Одно военное
положение заменили другим, а законы его - увы! - одинаковы при любой власти.
Вместо
интендантских и фуражных отрядов пошли по городам и весям продовольственные
отряды,
колчаковскую контрразведку заменила ЧК, и что больше всего потрясло Андрея, так
это то, что могилы
замученных большевиков переносили на центральные площади, а в освободившиеся ямы
сбрасывали
трупы расстрелянных по приговору чрезвычайки.
И если в Москве, выслушивая инструкции работников ревтрибунала или в беседах
с Шиловским, он
видел перед собой конкретных людей, видел их глаза, лица, руки, и было нетрудно
понять и
почувствовать, от кого исходит чужая воля, то здесь, за тысячи верст от центра,
воля эта была незримой,
неосязаемой, но довлеющей над человеком с силой еще более неотвратимой. Андрей
надеялся, что с
расстоянием гипноз чужой власти ослабнет, а то и вовсе перестанет существовать.
Впрочем, так и
случилось, и он почувствовал это еще в поезде, по дороге в Сибирь. Он был
свободен и владел своей
волей, но лишь в той степени, пока не вспоминал, кто он и зачем послан. Но и
тогда была все-таки
возможность проявить свою волю, хотя бы потому, что слова "трибунал" так или
иначе опасались даже
власть имущие люди, привыкшие к раскатам громовых революционных слов. К тому же
многие знали,
кто такой Березин, помнили его расправу с пленными на Обь-Енисейском канале и
всегда
подразумевали, кем обласкан был он в столице и как произведен в судьи.
Можно было проявить волю...
Но невидимая чужая власть и воля, материально доходившая сюда разве что в
виде телеграфных
лент, засургученных пакетов с мало кому ведомым содержанием,
...Закладка в соц.сетях
