Жанр: История
Крамола 2.
...о, потом
сквозь него и так в
бесконечность. Захотелось убежать, спрятаться, однако порученец скомандовал:
- На заставу!
Михаил свернул за угол, и в затылок уже ударила песня:
Красная армия марш-марш вперед!
Реввоенсовет нас в бой ведет!
Вдали от площади и учений стало спокойнее, но слаженный солдатский хор из
сотен глоток доставал
повсюду:
И все должны мы
Неукротимо
Идти в последний смертный бой!
- Безумие, - горячо шептал Михаил. - Безумие...
Когда они вышли на есаульскую дорогу, навязчивый марш еще долго стоял в ушах.
Михаил шел с
оглядкой. Если бы не рыжий" порученец, неотступно шагающий позади, Михаил бы
давно уже несся со
всех ног подальше от страшного места. Возле засеки порученец указал
замаскированный ветвями ход у
самой земли.
- Дальше ползком лезь.
- Хорошо, хорошо! - Михаил встал на колени и сунулся в узкий лаз.
- Стой! - однако же прикрикнул порученец. - Чего так обрадовался? Сбежать
хочешь?
- Нет! Я не сбегу! - заверил Михаил. - Я же дал слово!
- А чего радуешься?
- Не знаю...
- Гляди! - предупредил порученец. - Твоего тятьку лично выкопаю и кости
собакам выброшу!
Михаил бы ответил ему, но посмотрел в лицо мальчику и прикусил губу. То, что
он принимал за
детскую игру, за юношескую одержимость подростка, вдруг высветилось ясно и
отчетливо: мальчик
был болен! Сквозь блеск его глаз, из расширенных черных зрачков сквозило
безумие...
Оказавшись по другую сторону засеки, Михаил лег на траву и долго лежал без
движения. Дышалось
легко, казалось, и восходящее солнце светит ярче, греет сильнее; и даже лес по
эту сторону "границы"
чем-то разительно отличается от того, огороженного завалом: то ли молодая листва
крупнее, то ли травы
гуще и зеленее... Он сел и неожиданно понял, в чем разница. Здесь пели птицы! И
в этом многоголосии
окончательно исчез и забылся воинственный марш, только что мучивший слух. Кругом
не было ни
души, только птицы да светлый весенний лес. Михаил отошел подальше от засеки,
напился из
звенящего ручья, вытекающего из-под деревянного мостика, умылся и почувствовал,
что улыбается.
Тихая, торжественная радость охватила его, овеяла, словно прохладный ветер в
знойный день. Он
засмеялся, подставляя лицо восходящему солнцу. Грудь распирало от восхищения и,
счастливый,
освобожденный, он поднял руки и ликующе крикнул:
- Эге-ге-ей!
Лес отозвался ему многократным эхом, а птицы запели громче и где-то недалеко
звонко
откликнулась кукушка. Задрав голову вверх, он побежал по лесу, но вскрикнул,
устрашился и прирос к
земле.
Между двух берез висел наполовину разорванный человек.
Он попятился, хватаясь за деревья. И услышал далекий, звучный хор.
Воинственный марш
приближался, бил по ушам и давил к земле.
... Так пусть же Красная
Вздымает властно
Свой штык мозолистой рукой!..
Михаил зажал уши и, упав на колени, ткнулся головой к подножию старой сосны.
Ему почудилось,
что начинаются галлюцинации. А иначе как объяснить, что пение доносится не с
территории
Партизанской Республики, а с дороги, ведущей от Есаульска.
Он оторвался от земли, отнял ладони от ушей. Сотня слитых воедино голосов
глушила все на свете
- пение птиц, шорох молодой листвы и звон ручья.
И все должны мы
Неукротимо
Идти в последний смертный бой!
Выбежав на дорогу, он увидел, как из-за поворота, мерно чеканя шаг,
выворачивается плотная
колонна солдат. Клубилась пыль, выбитая ботинками, качались примкнутые штыки.
Ровные шеренги
солдат казались связанными, монолитными и напоминали один живой организм. Что-то
механическое,
железное было в этом движении.
Михаил побежал назад, к засеке, но едва достиг ее подножия, как оттуда, с той
стороны лесного
завала, грянул вездесущий марш:
Мы раздуваем пожар мировой!
Церкви и тюрьмы сровняем с землей!
И только теперь он вспомнил, зачем послан сюда и что от него требуется. Он
достал часы - до
истечения срока ультиматума оставалось более получаса. Следовало бы выждать
время, спрятавшись
где-нибудь в лесу, однако марши с обеих сторон смолкли и нависла напряженная,
выжидательная
тишина. Затихли птицы, унялась кукушка, и замер над головой осиновый лист.
Михаил достал из
кармана белый платок, привязал его к палке и, подняв над головой, вышел на
дорогу. Колонна солдат,
остановившись неподалеку от засеки, растягивалась цепью влево и вправо;
командиры на конях
гарцевали перед ней и знаками подавали команды. Кажется, готовилась атака.
- Я парламентер! - крикнул Михаил и замахал платком. - Послан вести
переговоры!
Его заметили. Движение солдат прекратилось, а командиры спешились, и один,
ладный, в
офицерской гимнастерке, пошел навстречу Михаилу. Остальные, секунду
поколебавшись, двинулись
следом. Волнуясь, Михаил воткнул палку с белым платком в обочину дороги и,
отступив чуть назад,
замер со стиснутыми за спиной руками. Командиры остановились по другую сторону,
глядели на
Михаила с интересом, улыбались.
- Я говорю от имени вождя Партизанской Республики, - сказал Михаил. -
Поручено передать,
чтобы вы не смели являться сюда и чтобы оставили республику в покое.
- Любопытно! - заключил ладный, осанистый командир, видимо, старший. - А если
нет, то что
же последует?
- Они немедленно начнут боевые действия!
- Вот как, - хмыкнул старший, а остальные почему-то засмеялись. - Он нам еще
и угрожает?..
Что он там еще говорит?
- Руки прочь от Партизанской республики, - передал Михаил, чувствуя всю
бессмысленность
таких переговоров. - Смерть предателям рабочего класса и трудового
крестьянства...
- Да здравствует мировая революция и ее героические вожди, - в тон ему
продолжил старший
командир. - Знакомая песня... Так вот, парламентер! Иди назад и скажи этому
полудурку, - он глянул
на часы. - Через двадцать минут я начну боевые действия! Все партизанские
отряды, отказавшиеся
сдать оружие, объявлены вне закона и считаются бандами! Все! Иди!
- Послушайте, - Михаил на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки. -
Неужели вы
начнете стрелять? В них?
- А что? Голыми руками брать прикажешь? - вдруг закричал старший и вмиг
подурнел лицом. -
Или пряником их выманивать оттуда?
- Но вы же разумные люди! - загорячился Михаил. - Вы же понимаете? Они же как
дети!.. Дети
и есть!
- Беги назад! - оборвал старший командир. - И его вразумляй, а не меня!
Двадцать минут
осталось! Пусть немедленно сложит оружие!
Михаил бросился к засеке, но потаенный лаз сразу не отыскал, запутался в
нагромождении стволов и
сучьев. Ушло несколько стремительных минут, прежде чем он нащупал ход и
пробрался на территорию
Партизанской Республики. Возле устья лаза дежурил рыжий порученец.
- Где?.. Где командующий? - выпалил Михаил.
Порученец указал на огромный кедр, где располагался наблюдательный пункт.
Михаил кинулся к его
подножию, задрал голову, крикнул:
- Эй! Вы слышите меня?
- Ну? Говори! - откликнулся командующий откуда-то сверху.
- Немедленно сложите оружие!
В ответ последовало пыхтение и треск раздираемой одежды. Командующий
спустился на землю,
багровый, взбешенный.
- Что?! Перекупили тебя?! - заорал он. - Продался, вражий ублюдок?
- Нет, я не продавался! - заверил Михаил. - Но они станут стрелять! Польется
кровь, понимаете?
Лучше сложить оружие! Вы объявлены вне закона! Очнитесь же вы! Опомнитесь! Во
имя чего? За что
вы воюете?! Господи! Вразуми этого человека!
Командующий столкнул Михаила с пути, выхватил револьвер.
- По врагам и предателям революции! - крикнул он и сделал короткую паузу,
прежде чем
выбросить из безумного, черного рта последнее, смертельное слово команды. И в
это мгновение Михаил
услышал пронзительный женский крик, падающий откуда-то с неба. Он вскинул
голову, но раскатистый
винтовочный залп заглушил голос, зазвенело в ушах. Михаил метнулся к засеке и,
найдя лаз, пошел на
четвереньках, буравя головой сучья. Кто-то невидимый хватал его за ноги, пытался
тянуть назад, но
Михаил вырывался и полз дальше. Над головой громыхало, где-то совсем близко
застучал пулемет и
пустые гильзы защелкали по древесным стволам завала. Он выбрался наружу и
побежал по дороге.
- Уходите! - закричал он. - Уходите же! Они безумны!
И оторопел, увидев, как из-за поворота выкатывается навстречу ему пушка.
Прячась за лафет,
солдаты толкали ее вперед, но вот остановились, раскинули станины и припали к
земле. Михаилу
показалось, что короткий и толстый ствол глядит ему прямо в грудь...
- Стойте!! - подняв руки, закричал он, но сквозь треск стрельбы едва услышал
свой голос. - Не
стреляйте!..
Ствол дернулся, пушка, окутавшись пылью, дохнула огнем, и в то же мгновение
за спиной
вздыбилась земля. Михаила швырнуло на деревья. Ударившись грудью, он упал, но
тут же вскочил.
- Что вы делаете?! - задыхаясь от удушья и боли, прокричал он и пошел на
орудие. - Они же
безумны! Они больны!
Солдаты зарядили пушку, и не успел Михаил добежать до поворота, как огненный
смерч вновь
взвихрил пыль на дороге и будто воском запечатал уши. Взрывом разметало часть
засеки, белые щепки
брызнули в небо и с шорохом осыпались на землю.
Он все-таки добежал до орудия, но тут же увидел, что на дороге стоят еще два,
высоко задрав
стволы. И возле каждого суетятся люди.
- Что же это такое? - чуть не плача, спросил он. - Что вы делаете?!
Оглушенный, он уже не услышал грохота. Пушки враз подпрыгнули, выбрасывая
косые клинья огня,
пылью затянуло дорогу. Михаил бросился к орудиям, хватал кого-то за руки, за
одежду, кричал как
оглашенный:
- Не стреляйте! Прошу вас! Там больные люди! Они все больны!
Его толкали, отшвыривали с дороги, а он снова лез и орал, словно вместе со
слухом лишился ума, но
ничего не мог поделать с людьми, разгоряченными стрельбой. Пушки дергались,
посылая снаряды
куда-то в небо, за лес, а та, что била прямой наводкой, упрямо ковыряла завал на
дороге. Скорее всего,
артиллеристы не замечали Михаила, не понимали, что он хочет, и отмахивались от
него как от
случайной помехи. Они тоже оглохли от грохота, ослепли от огня и пыли, но всетаки
делали свою
работу.
- Я врач! - все еще взывал Михаил. - Я свидетельствую: они все
душевнобольные! Остановитесь
же!!
И вдруг, будто сморгнув пелену с глаз, Михаил увидел лица солдат у орудий.
Увидел и попятился к
лесу, заслоняясь рукой.
- Безумие, - забормотал он, холодея от ужаса. - Они все, все больны...
И сам, обезумев в этом огне, скрестил руки на груди и побрел, словно
исповедник к причастию...
12. В ГОД 1922...
Леса...
Есть ли они на свете? Есть ли такое место на земле, где царствуют только Мир,
Труд и Любовь?
Должны быть. Есть! Искать нужно, искать! Ищите и обрящете...
Первую зиму после Ухода из мира зимовали на старой, казачьих времен, заимке,
не так давно
заселенной новым хозяином - красным партизаном. Земля тут была хорошая,
удобренная многими
поколениями бывших хозяев и отдохнувшая от своих вечных трудов. Партизан снял
большой урожай,
обмолотил его и ждал, когда встанет санный путь, чтобы отвезти на ярмарку
подальше и продать
подороже.
И выгадал. По чернотропу, после первого зазимка, приехал продотряд, выгреб
зерно и оставил
мужика горевать.
Андрей с женой Любушкой пришел к нему на заимку уже по первопутку, а бывший
партизан все еще
не находил себе места. Человек он был спокойный, не горячий, поэтому переживал
долго, глубоко и
пытался осмыслить, что же с ним сделали. Гостям он обрадовался - было теперь с
кем поделиться.
Видимо, одурев от горя, он забывался и часто спрашивал жену и ребятишек, были ли
у продотрядовцев
звездочки на фуражках. Жена и дети хором и вразнобой уверяли, мол, были звезды,
были...
Андрей не назвался своим именем. Его могли узнать, могли слышать о нем -
наверняка слава его
далеко разошлась по Сибири, поэтому он отпустил бороду и немного прикрыл свой
приметный шрам.
Они выдали себя за бегунов-странников - был такой толк у староверов, и теперь
Андрей привыкал к
своему новому состоянию. Привыкал к другому имени Юлии, но прошлое, словно
сброшенная змеиная
шкура, еще долго волочилось следом.
После Рождества бывший партизан кое-как перемолол горе, обвыкся, однако не
было ему веселья,
как хромому коню в табуне. Андрей осторожно рассказывал ему о Лесах и так же
осторожно
выспрашивал. Бывший партизан озадаченно вертел головой. Места для него эти были
новыми,
переселился сюда год как и ни о каких Лесах не слыхал. И знал точно, что ничего
подобного поблизости
нет. А заинтересовавшись рассказами Андрея о Лесах, мужик оживился и потерял
покой.
- Неужто яблоки там растут?! - восклицал он. - Это в наших местах, в Сибири?!
- Растут, - отвечал Андрей. - Даже груши растут. А зимы совсем нет. А сколько
там зверя! И все
ручные, там Гармония.
Мужик и верил и не верил. Однако, когда весной Андрей с Любушкой собрались
уходить, он
вцепился, словно утопающий, тряс руку и бормотал:
- Найдешь, найдешь Леса - дай знать! Дай, прошу тебя! Я же вот пригрел вас,
приютил, не
отказал. И ты, будь товарищем, приди за мной! Приди или дай знать. Дай знать!
Андрей заверил его, что обязательно сообщит и дорогу укажет в Леса, если
отыщет их. С тем они и
покинули зимнее пристанище.
Любушка была беременна уже пятый месяц. Это восхищало Андрея, и неведомая,
торжествующая
радость взрывала его изнутри, наполняя грядущую жизнь высоким смыслом. Вот во
имя чего и ради
чего стоит жить на белом свете! Но вместе с тем, скитаясь по лесам, ночуя на
диких речках или в
заброшенных охотничьих зимовьях, он ощущал какую-то особую незащищенность своей
зарождающейся семьи. Бездомность и неприкаянное шатание по земле начинали пугать
его, вселяли
суету и поспешность. И порой начиналось тихое отчаяние. Да есть ли они, Леса? Не
бред ли это горячей
больной головы, не мираж ли? А если их нет, то куда же им подаваться? Как жить?
Беременность действовала на Любушку отрезвляюще. Бросившись за ним как в
омут, она была
терпелива и довольна скитальческой жизнью, пока не забился под сердцем первенец.
Он словно давал
знак: готовьтесь, хватит плыть по неведомым местам, пора прибиваться к берегу.
- Бывают ли они, Леса? - осторожно спрашивала она, когда утром они выбирались
из шалаша,
наскоро построенного на одну ночь. - Не сказка ли это?
- Я был там, - говорил Андрей. - Я все помню. Есть. Есть! Надо только искать!
И они снова шли по безлюдным, нехоженым лесам и в устье каждого распадка, за
каждым увалом им
грезились Леса. Андрею чудилось, будто он даже место знает.
- Вот! Вот! - кричал он. - Мы пришли! Это Подлески! Подлески начинаются. А
там, за ними,
Леса. Мы увидим речку, на ней банька стоит. Натаскаем воды, затопим каменку,
вымоемся, и тогда за
нами придет Наставник. Он принесет одежду и введет нас в Леса...
Они ходили кругами, пересекали похожее место вдоль и поперек, приглядывались
к земле, к
деревьям, но не находили ни одного человеческого следа. И ночью, слушая, как
бьется в материнской
утробе первенец, Андрей трезвел. Уйти от людей было просто. Но, уйдя, он все
равно оставался
накрепко повязанным с ними. Можно было выбрать место и поселиться в тайге:
благодатных уголков
находилось много, и таких, что не хотелось покидать. Но он шел сам и вел жену с
ребенком в чреве к
людям! К людям, что живут по законам Гармонии. К тем людям, которые хранят Мир,
Труд и Любовь.
Он трезвел, но никак не мог поверить, что на земле нет и быть не может сейчас
места, где бы жизнь
держалась на этих трех китах. А ночью, после тяжких раздумий, ему снились Леса.
Они виделись всегда
одинаково: светлый, березовый лес, заключенный в сияющий купол, речка с
прозрачной водой, белая
банька, чистая холщовая рубаха, пахнущая яблоками.
Как же мало надо человеку!
Ведь он же не искал молочной реки с кисельными берегами, сокровищ египетского
фараона или
просто дармового хлеба. Хотелось Мира, Труда и Любви. Дети? Но первенец уже был,
уже бился под
отцовской рукой.
Неужто изгнание человека из Райских кущ - это и есть лишение его той жизни, в
которой можно
жить самым малым? И только в малом есть Гармония?
Как же он, оказавшись тогда в Лесах, мог смеяться над нищетой, над ленью, над
бестолковостью тех
людей, когда они были счастливы?
Но есть ли в их счастливости человеческое счастье? Да, жить можно малым.
Можно носить простую
одежду, питаться грибами и ягодами, спать в шалаше. Именно так и жили Андрей и
Любушка все время
после Ухода. И в этом они были счастливы. Но едва лишь возникла третья жизнь,
жизнь, еще не
видавшая белого света, как сразу же сузилось счастье жить малым. Оно радовало и
давало душевный
покой только тогда, когда шел поиск Гармонии.
А что есть Гармония?
Равновеликость добра и зла? Рождения и смерти? Быта и бытия?
Да так ли это? Если так, то Гармонии никогда невозможно достичь человеку, ибо
невозможно
удержать этого равновесия. И будет великий самообман, потому что у этих весов
нет центральной точки
опоры, нет третьей величины, которая была бы постоянной.
И будет вечное противостояние добра и зла, света и тьмы. Вечная их борьба.
Значит, Гармония возникает, когда есть триединство: Мир, Труд и Любовь. Мир
может быть добрым
и злым; Труд во благо и во зло; и только Любовь неизменно любовь.
В этих ночных раздумьях Андрей приходил к убеждению, что Леса надо искать
вовсе не в лесах, не в
общине, которая ищет Гармонию в малом, а в самом себе. Он оставлял последнее
слово на утро, помня,
что оно мудренее вечера, однако перед самым утром снился чудный сон, и
таинственная Сень Лесов
вновь манила к себе чистой водой, белой банькой и холщовой рубахой, пахнущей
яблоками.
Уже осенью, когда становилось холодно жить по шалашам, призрачная надежда
прийти в Лес
махнула ему рукой в последний раз. Они с Любушкой шли медленно вдоль таежной
речушки,
положившись на нее как на дорогу - куда выведет, и вдруг Андрей увидел
журавлиный клин, который,
смешавшись, резко потянул к земле.
- Галактион! - закричал Андрей! - Это он их посадил! Он живет там, чтоб птиц
провожать! Галя
позовет Зимородка, и Зимородок нас проводит в Леса!
Они заспешили к месту, куда опустились журавли, и скоро оказались на берегу
большого болота.
Среди мхов, среди вспученных мерзлотой торфов блестели замерзающие окна озер.
- Прости меня, Любушка, - сказал он там же. - Я не могу найти Лесов. Но я
буду искать их, пока
жив.
- И я с тобой, - сказала она. - Рожу тебе сына, и дальше пойдем.
Держась за речку как за нить, они шли еще много дней. Выпал и растаял снег,
потом замерзла река и
снова выпал снег - они все шли. Время для них давно остановилось. Неизвестно
было, который час,
какой день, месяц и число, но каждый шаг приближал их к часу, к мигу Рождения.
У Любушки начались схватки, когда уже были слышны лай собак, крик петухов и
ржанье лошадей.
- Донеси! - просил он. - Уже близко, донеси!
Она несла, сколько могла, сколько было отпущено до часа, по которому можно
было сверять Земное
время.
Детский крик, огласивший зимние помертвевшие леса, и алая кровь, уроненная на
снег, растопили
его и пробудили жизнь.
... Вторую зиму Андрей, Любушка и Иван прожили в старообрядческой деревеньке,
затерянной в
глухой тайге.
Здесь было почти все, как в Лесах: пахали, сеяли рожь, жили крепкой общиной в
Мире, Труде и
Любви, заповеданных Богом, хорошо ели, в меру пили и пели гимны. Был здесь даже
свой Наставник -
рыжебородый девяностолетний старец без единого седого волоска.
Чтобы не быть дармоедом, Андрей ходил с кержаками на охоту, бил лося и
соболя, ловил рыбу в
озерах, когда начинался замор, рубил мелкослойную горную сосну, чтобы потом
весной сплавить ее и
продать в далеком городе. А молодая мать Любушка, сама обласканная кержачками,
ласкалась к
сыночку, к мужу и захлебывалась от счастья.
- Может быть, это и есть Леса? - шептала она ночью. - Ты приглядись, разве
здесь нет
Гармонии? Пусть будут морозы, пусть короткое лето и нет яблок, зато как чисто и
покойно среди этих
людей.
Кержаки приглядывались к ним, прислушивались, о чем и как Андрей говорит и
думает, а когда чуть
отпустил весенний паводок и зазимовавшие гости собрались в дорогу, Наставник
предложил остаться в
общине. Тогда Андрей рассказал ему о том, что ходит по свету и ищет Леса, где
есть Гармония человека
и природы, где круглый год тепло и зреют яблоки.
- Ты ищешь легкой жизни? - спросил Наставник. - Но ее не бывает.
- Я ищу место, где есть только Мир, Труд и Любовь, - сказал Андрей.
- Оставайся у нас. И все к тебе придет.
- Не могу, пойду искать дальше.
Наставник задумался и покачал головой.
- Я тогда догадываюсь, что ты ищешь... Только зря жену и сына намытаришь в
дороге, не ходи. Мы
вот уже двести лет ищем и найти не можем. По-нашему, не Лесами зовется то место,
а Беловодьем. Не
ходи, всю жизнь проищешь - когда жить?
Все-таки они собрались, надели котомки, посадили Ивана в берестяную зыбку,
приспособленную на
шее, как лоток коробейника, и, раскланявшись с кержаками, пошли своей дорогой.
Наставник
отправился проводить за околицу и, когда прощались с ним, услышали его последнее
слово:
- Коли найдешь, коли увидишь Беловодье - кликни нас. Пошли весточку, вспомни
о нас!
И снова они шли, пересекая речки и удерживаясь от соблазна двинуться вдоль
них, чтобы выйти к
жилью: Любушка вынашивала второго ребенка.
Они уже привыкли к бродячьей жизни, и то, что было когда-то неудобством и
вызывало страх перед
будущим, стало естественным, и каждый новый шалаш казался родным домом. А с утра
начиналась
дорога и вместе с ней обновленная неведомыми местами жизнь. И, укладываясь на
ночлег, они уже
мечтали, как пойдут завтра и весь день будет снова чудиться впереди запах яблок.
Сын Иван будет
сидеть в зыбке, лупать на мир глазенками, играть белыми камешками и сосновыми
шишками. Вечером
они искупают его в речке или родниковой воде, обрядят в чистую холщовую рубашку,
посадят на траве
и будут забавляться с ним, пока не придет ночь.
В середине лета они неожиданно набрели на теплый ключ. Андрей осмотрелся и
начал узнавать
места.
- Если мы пройдем немного в эту сторону, - сказал он, - будет поле.
Они прошли немного и в самом деле увидели поле, засеянное рожью.
- Дальше будет дорога, - предсказал Андрей. - Затем луга.
И правда, впереди оказалась зарастающая дорога, потом потянулись большие
чистые луга, на
которых, выстроившись птичьим косяком, мужики косили траву.
- Леса! Это Леса! - воскликнула Любушка. - Смотри, Ваня, мы наконец-то
пришли! Папа привел
нас в Леса!
- Я привел вас, - сказал Андрей. - Дальше идти некуда. Если есть на свете
Леса - вот они...
Вдруг он увидел, как от опушки леса к ним идет женщина и, не разглядев еще
лица, узнал ее.
Холщовое полотно длинного подола пригибало траву, расплетенная коса была вровень
с подолом...
- Кто это? Кто? - спрашивала Любушка, прижимая к себе сына. - Почему она так
смотрит на нас?
- Здравствуй, Андрей, - тихо сказала Альбина Мамухина и поклонилась. - Не
ждала я тебя... Не
должен был ты прийти. Опять судьбу обманул. А день-то какой нынче - знаешь ли?
Тот день был Днем Ивана Купалы...
13. В ГОД 1920...
Березино горело смрадным, дымным огнем. Весенний низовой ветер раздувал
пожар, гнал его по
травам от избы к избе, переносил в разные концы сверкающими углями и мелкими
головнями. Гул,
подобный гулу весенней воды в Кровавом овраге, поднимался над селом вместе с
дымом и на ветреных
крыльях уносился в небо.
Тем временем бойцы внутренней охраны уже пришли пешим строем в село
Свободное, сделали
привал и, запалив факелы, стали поджигать крайние богатые дома. Свободное было
пустое: республика
была на казарменном положении, и все люди, расписанные по частям и взводам
ополчения, жили в
Березине. Соседнее село держали на всякий случай, если придется отойти для
стратегического маневра
и последующего сокрушительного удара по неприятелю. Правда, оставался там
свободненский книгочей
Елизар, не пожелавший вступить в Республику, а затем отвергнутый ею, как
склонный к буржуазным
привычкам и предрассудкам. Книгочея под страхом казни обязали охранять
постройки. Когда красные
бойцы запалили Свободное, Елизар выскочил из своей избы и попытался остановить
поджигателей. Его
и слушать не стали. Елизар взял в руки Евангелие и, воздев его над головой,
пошел на лиходеев. Над
ним сначала смеялись, но потом связали на всякий случай и, когда село
разгорелось как следует, увели в
Березино.
Там же полыхало так, что огонь из домов вырывался какой-то белый, и было
больно смотреть на
него. И напротив, дым поднимался черный, как сажа, тянулся в небо и марал белые
облака.
И никто не тушил этого пожара.
Оглушенные взрывами снарядов, контуженные, иссеченные и ослепленные землей,
солдаты
Партизанской Республики, будто сонные, зачарованно бродили среди пылающих домов.
Ходячих
осталось немного, десятка три. Остальные либо умирали от ран на засеке и по
лесу, либо уже умерли
под пулеметным и артиллерийским огнем. Бабы с грудничками на руках и гроздьями
цепляющихся за
подолы ребятишек метались вокруг огня, и долгий крик, вплетаясь в дым и гул
пожара, оглашал
пространство:
- Мамочки, мамочки, ма-мо-чки-и!!!
И не было в тот час ни одной души в батальоне карателей, которая содрогнулась
бы от творящегося
вокруг убийства. Объявленная вне закона Республика Мамухина уже была давно
приговорена как
логово бандитов и головорезов, поэтому бойцы внутренней охраны как бы задним
числом вершили то,
что уже свершилось и не подлежало обжалованию. Заняв пылающее село, они сгоняли
на площадь
остатки армии мировой революции. Если где возникало сопротивление и враг не
сдавался - его
уничтожали. Специальная команда собирала брошенные винтовки и шашки, пихала в
огонь деревянные,
окованные обручами пушки, а также другой трофей в виде скота, крестьянской
утвари и хлеба. Все это
никому уже не могло понадобиться в Березине, ибо живых людей уже не
существовало, как, впрочем, и
самого села. Остатки воинства в прожженных гимнастерках и окровавленном тряпье
сидели возле
церкви, под стенами пылающих недостроенных казарм, где недавно еще маршировали
парадным шагом,
и затравленно поглядывали на бдительную охрану. Фактически они еще были живы, но
их тоже н
...Закладка в соц.сетях
