Жанр: История
Крамола 2.
...елок из караулки схватил ее за волосы и рывком опрокинул
навзничь.
Женщина вырывалась, крутилась по земле, безумствовала, но стрелок хладнокровно
оттащил ее к
лагерницам и выпустил косу.
- В карцер! - распорядился начкар, и двое стрелков подхватили женщину под
руки, повели в глубь
двора. Ноги ее заплетались, моталась по сторонам опущенная голова, и коса
доставала земли.
Деревнин перевел дух и взглянул на икону. Известь оплыла, и сквозь молочную
пленку глядели на
него скорбные глаза Божьей Матери. Тогда он мазнул по иконе еще раз, еще, однако
густая известка не
приставала к фреске, скатывалась и текла под лестницу. Деревнин спустился на
перекладину пониже,
пристроил ведро и, макая кисть, стал втирать известь, осыпая на землю брызги и
вороний помет. Дело
пошло. Через минуту на месте иконы белело овальное пятно. Деревнин несколько
успокоился и, уже не
торопясь, стал перебеливать. На сей раз известка ложилась ровно и даже красиво.
Теперь бы и никому в
голову не пришло, что здесь когда-то была фреска с изображением Богоматери.
Закончив работу, Деревнин спустился на землю и очутился перед Голевым.
Подбоченившись, тот
оглядел стрелка и покачал головой.
- Погляди на себя!.. И ворота уделал! Ну и стрелков набрали! Ни украсть, ни
покараулить...
Летягин?! - вдруг крикнул он, сунувшись в калитку. - Долго мне ждать?
Со двора вышел стрелок с расцарапанным лицом, понуро встал у ворот. На поясе
болталась пустая
кобура.
- Простите меня, товарищ Голев, - без всякой надежды попросил Летягин. - Я в
следующий раз
такого не допущу. Ей-богу!
- Все, отдыхай! - резанул начкар и с громом затворил за собой калитку. - Ну,
охраннички
социализма, мать вашу...
Летягин тяжело вздохнул и, достав кисет, присел на корточки возле стены. Руки
его еще
подрагивали, табак просыпался на колени. Он часто промокал рукавом гимнастерки
сукровичные
царапины и болезненно морщился...
- С караула снял? - спросил Деревнин, кивнув на ворота.
- Ну... Рапорт напишет начлагу. - Летягин затянулся самокруткой и, чувствуя
соучастие
товарища, добавил обреченно: - Вышибут из стрелков - куда мне?.. В колхоз?
Деревнин стал отряхивать известковые пятна с брюк и гимнастерки, но лишь
размазывал их и
пачкался еще больше. Придется стирать либо ждать, когда высохнет, и тогда
обшоркать. Скорей бы уж
смена, и не дай бог начкара понесет проверять посты. Увидит еще раз в таком виде
- тоже снимет и
отправит домой.
Летягина уже тянуло на откровенность.
- Ну что я с ней сделаю? Что? Если б чужая была - шарахнул бы так, что навек
запомнила... А мы
с ней через улицу жили... Отпусти, говорит, домой... Как я отпущу? Ну, как?! -
Он тоскливо огляделся
и втянул голову. - Слышь, Деревнин? Что б такое сделать, а? Чтоб не выгнали?
Деревнин молча и сосредоточенно оттирал известку. Сейчас принесет нелегкая
Голева, и можно
угодить под горячую руку...
- Домой иди, - посоветовал он. - Тут пост все-таки...
- А вот хрен! Не пойду! - вдруг заявил Летягин и плотнее уселся к стене. - До
утра просижу.
Ничего, он мужик отходчивый. Отойдет - прощенья попрошу. Пустит.
Деревнину было неудобно прогонять товарища, но и терпеть его тут вовсе ни к
чему. Явится начкар
и закричит - почему посторонние на посту?! Он занервничал, заходил взад-вперед,
подбирая слова и
решая, как бы это необидно и определенно сказать Летягину, чтоб ушел и не
мозолил глаза. Под руки
попала лестница, прислоненная к карнизу. Деревнин схватил ее, поднял, чтобы
унести к стене, но в тот
же миг выронил и чуть не зацепил Летягина.
Сквозь высохшую известку ясно и как-то празднично светилась икона Богоматери
с младенцем на
руках...
2. В ГОД 1920...
Первые два дня после освобождения и назначения в ревтрибунал Андрей прожил
как-то
механически, не осознавая до конца, что с ним происходит. А происходило
невероятное с точки зрения
человека обреченного, "отпетого"; казалось, какая-то неподвластная сила, равная
всевышней воле,
управляет теперь всей его жизнью, и свое собственное желание, своя воля
существуют лишь для забавы,
как погремушка для ребенка. По сути, он ощущал то же самое, что в тюремной
камере, - строгий
распорядок быта и бытия, с одной лишь разницей, что вокруг не было стен,
решеток, волчка в двери и
охраны. Впрочем, охрана была. Вместе с одеждой и амуницией, с мандатом и
отдельным
двухкомнатным номером в гостинице Андрей получил личную охрану - неказистого с
виду, но
энергичного человека лет тридцати пяти по фамилии Тауринс. Когда Андрею
представили его, в душе
ворохнулось легкое сопротивление: зачем ему охрана?
Однако по тюремной привычке он тут же отмел все сомнения: жизнь следовало
принимать такой,
какая она есть. Бессмысленно же возмущаться и протестовать против стен, решеток
и запоров, когда
сидишь под стражей. Тем более что латышский стрелок Яков Тауринс плохо говорил
по-русски и,
видимо, стесняясь этого, говорил мало, а, живя рядом, жил незаметно, как
полагается телохранителю.
Андрей полежал еще немного под солдатским одеялом с белой простыней и сел,
щурясь на
солнечное окно.
Он надел френч и, взявшись за ремень, вдруг отложил его. В этот миг он словно
вспомнил, что у него
нет оружия, нет той тяжести, упакованной в кожу, которая всегда была на ремне.
Оказывается, он
получил все, кроме оружия! И мысль эта в первую минуту обескуражила его.
Конечно, можно и без
револьвера, если за тобой по пятам теперь ходит телохранитель, да еще бывший
конвоир, ныне ставший
чем-то вроде денщика. Но в том, что, предусмотрев все, ему не дали оружия,
крылось недоверие.
Именно недоверие! Иначе бы хоть какой-нибудь револьверишко да сунули. Что за
солдат, если в войну
ему не положено оружия?
"Погоди, а может, в ревтрибунале не полагается? - попробовал успокоить себя
Андрей. - К чему?
Зачем судье оружие?"
И все-таки в душе возникла щербинка, язвочка, ноющая не больно, однако
настойчиво, чтобы вовсе
не помнить о ней. Андрей затянул ремень, посмотрелся в зеркало и стал умываться
под жестяным
рукомойником в углу.
- Доброе утро! - в приоткрытой двери стоял Тарас Бутенин и улыбался. - Как
ночевали?
- Спасибо, - буркнул Андрей.
Бутенин отчего-то перешел на "вы", причем умышленно, поскольку никогда не
ошибался, даже если
они оставались вдвоем. Это походило на подхалимаж, но Андрей терпел.
- Из Сибири вестей нет? - спросил он, утираясь солдатским полотенцем.
- Молчат! - засмеялся Бутенин. - Новость пережевывают!
Два дня назад Бутенин телеграфировал в штаб о назначении Андрея, и теперь они
оба ждали ответа.
При одном воспоминании о красноярской тюрьме или о комиссаре Лобытове Андрей
загорался
мстительным чувством. И чем дольше не было вестей из штаба, чем дольше там
соображали, что же
произошло с Березиным в Москве, тем чувство это становилось ярче и порой,
особенно перед сном,
захватывало воображение. Он даже пытался представить себе, как вернется в
Красноярск, где его уже
"отпели", и видел почему-то себя строгим и хмурым человеком. Да и слова-то
приходили какие-то
незнакомые, дерзко-мстительные. "Ну, что? - спросит он Лобытова. - Хотел меня в
землю? С
дерьмом смешать? Ноги о меня вытереть?.. Видишь, а я жив и назначен
председателем ревтрибунала.
Судить буду". И ничего не скажет в ответ Лобытов, только позеленеет от злости. С
этими мыслями и
словами он засыпал, однако утром отчего-то вспоминалась одиночка в Бутырской
тюрьме, и вместо
удовлетворения Андрей чувствовал раздражение и не находил себе места.
- До чего же стыдно, стыдно, - бормотал он, если был один. - Мне же так
нельзя жить. С какими
глазами возвращаться?.. Обласкали, назначили, но зачем мне... зачем мне вся эта
суета?! Какой же из
меня судья? И кого судить? За что?..
Оборвав себя на полуслове, он заглядывал в смежную комнату - не слышал ли
кто? не громко ли он
говорил? - и, чуть усмирив отчаяние, продолжал бормотать - тише, с опаской:
- Ничего не хочу... Я ничего не хочу! Все против воли моей, все противно.
Чувствую же, как мне
противно! Мерзость кругом, не хочу больше. Наелся я человечины... Господи, зачем
мне все это?!
Когда на глазах наворачивались слезы, он отряхивался от навязчивых покаянных
слов и бежал к
рукомойнику. Вода смывала все, освежала лицо и - если долго бездумно плескаться,
- то и душу.
"Ничего, ничего, - убеждал он себя, словно возвращался с похорон близкого
человека. - Надо жить.
Живым надо жить..."
Андрей повесил полотенце и еще раз глянул в зеркало.. Обезображивающий лицо
шрам надежно
прятал чувства. Никому и в голову не придет, что он мгновение назад плакал...
Тарас Бутенин все еще торчал в дверях и улыбался.
- Пускай, пускай подумают, - добавил он, имея в виду штаб в Красноярске. -
Торопить не
станем... Зато вам пакет принесли. Да я не стал будить, в шесть утра еще...
Андрей молча забрал пакет, открыл его и достал узкую полоску бумаги. "Дорогой
тов. Березин! -
прочитал он. - Жду Вас в 12 ч. 30 м. на ул. Басманной, дом 21, третий эт.
Встречу сам. Шиловский".
Он прочитал еще раз и засунул пакет в накладной карман. С Шиловским они не
встречались с того
самого момента, как тот после аудиенции у Троцкого выписал пропуск и отпустил из
Реввоенсовета. И
теперь Андрей подумал, что было бы нехорошо уехать из Москвы, даже не
попрощавшись с ним.
Все-таки с того света достал, сам воскрес, его воскресил... Можно и простить ему
безвинно
повешенного парня по фамилии Крайнов. Кто теперь рассудит, кто найдет правых и
виноватых? Кто из
них кто? Шиловский, не признавшийся, что он комиссар Шиловский, или Крайнов,
позарившийся на
чужие часы?.. Забывать не следует, но простить можно. Блажен, кто прощает...
- Завтракать-то сюда принести? - спросил Бутенин. - Я сало купил, картошки
нажарил...
"Холуйская же натура у тебя, - подумал Андрей. - Какой же из тебя генерал
будет?.. Впрочем,
будет..."
Еще вчера ему было безразлично отношение Бутенина, но сегодня стало мерзко. К
тому же Тарас
вошел в комнату, плотно прикрыл дверь и, держась на расстоянии от уха, зашептал:
- Я понял, Андрей Николаич! Вам не телохранителя дали, а шпиона. Тауринс все
записывает, сам
видал! Осведомителя приставили! Отказывайтесь от него!
Андрей выслушал и, засунув руки в карманы брюк, отошел к окну. Тарас тенью
последовал за ним.
Он невзлюбил Тауринса с момента его появления, какое-то время был растерян и
подавлен. Выходило,
что Бутенин будто бы отработал свое и теперь не нужен, а на его место уже взяли
другого человека. В
первый же вечер они поругались, точнее - Тарас взъелся на телохранителя по
какому-то пустяку, и так,
слово за слово, разгорелась ссора. Бутенин, распалясь, отчаянно матерился и даже
пытался вытолкнуть
Тауринса из номера; тот же отвечал ему хоть и резко, но сдержанно. Они, как
сводные дети, не могли
жить в мире, потому что один все равно был роднее отцу.
У окна Андрей резко повернулся к Бутенину и увидел, что щеки и подбородок
чисто выбриты и
щетина оставлена лишь на верхней губе. Бутенин перехватил его взгляд и провел
рукой под носом.
- Усы отпустил, - признался он. - Позавчера.
- Мне это не нравится, Бутенин, - жестко сказал Андрей.
- Что? Усы?
- Холуйство твое! - чуть не крикнул Андрей и сбавил тон: - Ненавижу, понял?
Бутенин вытянулся, изобразив нечто вроде стойки "смирно", опустил голову.
Обвисли широкие
плечи.
Андрей тем временем увидел за окном барышню в летнем ситчике и шляпке с
живыми цветами. Она
вращала над головой белый зонт и смотрела на окна гостиницы - куда-то выше
второго этажа, на
котором был номер Андрея. Он чуть-чуть отворил окно, и лицо обдало теплым
ветром, от него вдруг
стало печально и радостно одновременно.
- Не могу понять, Николаич, - глухо проговорил Бутенин. - Что мы за люди?
Ведь коснись меня,
я б, когда дело до большого, сапогов бы не лизал. Я б лучше рубаху до пупа и -
попер! Мать-перемать,
все равно подыхать!.. А когда вот так, когда не шибко важно - прет из меня. Чую,
понимаю, а вот... У
больших революционеров власть над собой - это да!.. Товарища Ленина взять,
товарища Троцкого.
Потому и вожди!
Андрей отворил створку рамы пошире, и теперь можно было видеть барышню не
через пыльное
стекло, а сквозь открытое пространство, сквозь теплый ветер, и от этого она
стала ближе. Если сейчас
окликнуть или просто погромче стукнуть рамой, она бы обязательно заметила его.
Но барышня
по-прежнему смотрела выше и ни разу не опустила глаза. Кого-то ждала?.. Вот она
сделала несколько
шажков, и Андрей вдруг увидел туфельки на ее ногах, такие крохотные и изящные,
что обдало жаром
голову и вспотели ладони.
- Если бы узнать, а? - перешел на шепот Бутенин. - Слышь, Николаич? Узнать
бы, а как бы
Ленин с Троцким? Как бы они? Слышь? Рубаху бы пазганули... или бы как ты, а? -
Ему, наверное,
стало страшно от такой мысли, и он торопливо сам ответил на свой вопрос: -
Конешно, рубаху! Они
такие!.. Слышь, а они правда дворяне? Верней - из дворян?
- Ленин из дворян, - машинально бросил Андрей. - О Троцком ничего не знаю.
"Посмотрите сюда, сюда! - мысленно звал он. - Я ниже! Я всего немного ниже!
Ну? Ну что вам
стоит? Посмотрите!"
Барышня неожиданно резко опустила глаза, будто на выстрел, и лицо ее
просияло. Она сделала
несколько стремительных шагов вперед, и Андрей увидел военного, бегущего ей
навстречу. Зонтик
почему-то оказался на мостовой; его подхватило ветром, закружило на месте и
понесло, понесло, будто
головку одуванчика...
Андрей отвернулся от окна и, не глядя, с треском закрыл раму. Бутенин стоял в
задумчивости, по
лицу его судорогой скользил страх. Андрею захотелось досадить ему, загнать в
угол. Спросить всего
лишь о том, а что бы он, Бутенин, сделал, если бы кто-то из вождей унизил его,
обидел, поиздевался?
Что бы он сделал? Повиновался бы партийной дисциплине? Пазганул рубаху?
- Ну да, и дворяне разные бывают, - заключил какую-то свою мысль Бутенин и
стряхнул
оцепенение. - Если по классовой сущности - одинаковые, а по-человечески -
разные... Николаич! А
мы Ленина-то увидим, нет? Быть в Москве и не посмотреть - век себе не прощу!
Пойдем куда-нибудь к
Красной площади? Постоим, а? Вдруг выйдет или на машине выедет? Хоть издали
глянуть... Пока ты
сидел, я ходил, ждал - не повезло. А говорят, можно увидеть. В сам Кремль не
пускают, а на улице
стоять можно. На вождя посмотреть, а?.. Ты хоть Троцкого видал...
Андрей вздохнул и еще раз глянул в окно: пусто, никого - лишь голая мостовая
с ямами
выбранного камня, чем-то похожими на осенние полыньи...
В двенадцатом часу Андрей с Тауринсом взяли извозчика и отправились на
Басманную. Андрей
спешил и выехал раньше, поскольку во второй половине дня ему следовало быть в
ревтрибунале, куда
он являлся ежедневно и где в спешном порядке изучал судопроизводство. А попросту
говоря, сидел на
приставных стульях сбоку чужих, всегда разных и вечно занятых столов и читал пореволюционному
короткие и чрезвычайно емкие законченные дела. Читал и в первые два дня ровным
счетом ничего не
понимал, за исключением первой и последней строк приговоров. Дела были похожи
друг на друга,
менялись лишь даты, фамилии и города, а в остальном разум выхватывал одинаковые
слова -
"заговор", "контрреволюция", "именем", "расстрелять". И было ужасно, что, читая
все это, он боролся
со сном. Причем начинал испытывать сонливость сразу же, как только открывал
папку с делом, и, чтобы
не заснуть, до крови расковыривал коросту на запястье, обожженном в тюрьме над
свечой. Боль и вид
свежей крови проясняли сознание, к тому же находилось новое занятие - незаметно
зажав рану
платком, останавливать кровь...
В двенадцать они уже прибыли к указанному в письме Шиловского дому, отпустили
извозчика и
остановились у подъезда. Видно было, что двери заперты и не открывались очень
давно.
Они прошли сквозь разобранный на дрова забор и через черный ход поднялись на
третий этаж. Ровно
в половине первого Андрей постучал. Дверь отозвалась гулко, словно за нею была
пустота.
Телохранитель встал между этажами и положил руку на колодку маузера. Андрей
постучал еще раз и
услышал женский голос сверху:
- Не стучите, днем там никого не бывает.
- Шутка весьма остроумная, - язвительно заметил Андрей. - Приходите в гости,
когда нас дома
нет.
Обескураженный, он присел на ступени парадного. Все равно нужно подождать -
вдруг Шиловский
опаздывает. Тауринс пристроился рядом и закурил трубочку. Он ни о чем не
спрашивал, будто его
совершенно не интересовало, зачем приехали сюда и чего ждут.
- Послушайте, Яков, - осторожно начал Андрей, вспомнив обвинение Бутенина. -
Что вы все
время записываете?
- Кроника, дневник, - с готовностью пояснил Тауринс. - Я желал занятий
литература. Революция
дает мне Латвия свободна, я уеду, и литература будет мой клеб.
- О чем же вы собираетесь написать?
- Роман-революция.
- Роман о революции?
- Нет-нет! Роман-революция. - Тауринс поднял палец. - Латышский стрелок
спасает Россия,
потом Россия и латышский стрелок делает мировая революция. Клеба мало, работы
много.
Неожиданно в просвете деревьев Андрей увидел женскую фигуру в черной рясе. И
сердце, словно
маятник давно остановившихся часов, дрогнуло, качнулось, ударило первый раз,
второй, третий...
- Маменька? - пробормотал он и против воли своей пошел через улицу, затем
побежал, увлекая за
собой Тауринса.
Монахиня остановилась и обернулась на грохот сапог по мостовой. Сердце у
Андрея замерло,
прервалось дыхание, и ноги вросли в землю. "Что же это я, Господи? - очнулся он.
- Ведь это совсем
чужая старуха. Совсем чужая..." Монахиня задержала на нем взгляд больших
старческих и слепнущих
глаз и тихо пошла своей дорогой.
Андрей снял кепку, повертел ее в руках. Фигура монахини медленно пропала за
щербатым забором.
Тауринс был рядом и равнодушно попыхивал трубкой. "Маменька, маменька, -
мысленно произнес
Андрей, вслушиваясь в это слово. - Мне так плохо..."
Но в тот же миг он преодолел слабость и швырнул кепку в пыль.
- Тауринс! Вы можете достать мне офицерскую фуражку? В этой я не могу! Это же
блин! Лопух!
Тауринс неторопливо поднял кожаную кепку, отряхнул ее, поправил звездочку над
козырьком.
- Кром хороший, Германия, да... Менять можно. Кепка нужен, мода. Фуражка -
плокой мода,
белая мода.
Андрей подождал еще, но парадное так и не открыли, и никто не встречал в доме
гостей. Теряясь в
догадках и чувствуя раздражение, он пошел пешком в ревтрибунал и по дороге
незаметно успокоился. И
потом, когда сидел возле стола над делом, его уже не клонило в сон, однако
прочитанное не
воспринималось как действительность. Только что он шел по мирному городу, в
толпе мирных людей,
хотя среди прохожих часто попадались и военные, и не укладывалось в сознании,
что над головами этих
людей, как анафема, могут произноситься зловеще громыхающие слова - заговор,
контрреволюция,
белогвардейщина. Или вдруг колокольным набатом звучало в ушах - дон, дон, дон...
Не могло быть,
не имело права быть ничего!
Но он открывал новое дело, и в глазах застывал косой зигзаг молнии -
расстрелять!
Вечером, возвратившись в гостиницу, Андрей послал Бутенина к коменданту с
просьбой обменять
кепку на фуражку. Однако Бутенин постучал в первый же попавшийся номер и скоро
вернулся с
поношенной, но хорошей фуражкой. Правда, она оказалась чуть маловатой, зато
сидела на голове
фасонисто и придавала уверенности.
- Яков, на сегодняшний вечер ты свободен, - распорядился Андрей. - Пасти меня
не нужно.
- Товарищ Березинь, не имею права, - заявил телохранитель. - Ваша жизнь - моя
голова.
- Ну, милейший! - возмутился Андрей. - А если я иду на свидание к даме?
- И я иду на свидание к даме, - повторил Тауринс. - Сторожу около тверь.
- Ну и жизнь пошла! - засмеялся Бутенин. - Во умора - к девкам не сбегать!
Так ты чего,
латыш, свечу держать будешь?
- Тефки бегать можно, - разрешил телохранитель. - Я толжен проверить, нет ли
засад.
Андрей замолчал и со злорадством подумал: "Ну, парень, сегодня ты у меня
побегаешь, поищешь!"
Какой-то жгучий азарт сделать не так, как теперь полагается ему вести себя,
пойти против всяких
правил и даже против логики, азарт и жажда самостоятельности с юношеским
безрассудством охватили
воображение. Он уже прикидывал, под каким предлогом выйти из номера, однако в
этот момент явился
курьер с пакетом. На пакете Андрей вновь увидел почерк Шиловского, разорвал
конверт. "Ув. Анд.
Ник.! Прошу явиться к восьми часам вечера по адресу: Ордынка, дом куп. Замятина
(бывший). Жду.
Шиловский".
- Поехали! - скомандовал Андрей.
Тауринс спокойно надел тужурку, проверил маузер в колодке и револьвер во
внутреннем кармане.
Бутенин приуныл:
- А я хотел позвать на Красную площадь, покараулить...
- Лучше иди к девкам, - посоветовал Андрей.
- Нет, один пойду, - решил Тарас. - Девок и в Сибири много, а Ленина
посмотреть - это да...
В назначенный час Андрей с телохранителем подъехали к белому двухэтажному
особняку на
Ордынке. Дом стоял в глубине сада, за чугунной решеткой, но калитка была
открыта. Андрей ступил на
посыпанную песком дорожку, испещренную лапотными, клетчатыми следами, и не спеша
подошел к
черной двери. Вид у особняка был праздничный, однако на окнах виднелись черные
шторы, придавая
облику дома траурность и покой. Тауринс зашел за угол, деловито осмотрелся по
сторонам и вдруг
замер. Андрей проследил за его взглядом и увидел мешковатого красноармейца,
который слонялся
вдоль изгороди и посматривал на дом.
- Пойдите и разберитесь, - сдерживая смех, приказал Андрей. - Потом
доложите...
И потянул шнур колокольчика.
Дверь открыла женщина в переднике, похоже, горничная. Андрей назвал себя и
попросил
Шиловского.
- Проходите, проходите, - добродушно предложила горничная и протянула руку за
фуражкой. -
Юля! К вам гость!
В то же время по внутренней лестнице застучали каблучки. Андрей поднял
голову: барышня лет
восемнадцати сбегала вниз, и боязливая белая рука ее скользила по черным
перилам.
- Андрей Николаевич? - спросила она. - Дядя велел подождать. Он будет через
час. Агафья
Ивановна, проводите в гостиную. Я сейчас.
Барышня взбежала по лестнице, и шаги ее стихли за скрипнувшей дверью. Перед
глазами осталось
бело-голубое пятно ее платья. Андрей отчего-то смутился.
- Прошу! - сказала горничная, ожидая, когда ей подадут фуражку. - Пожалуйста,
в гостиную.
- Спасибо, - проронил Андрей и шагнул к двери. - Я на улице подожду.
Погуляю... Целый час.
Тауринс дежурил на крыльце, меланхолично посасывая пустую трубку.
- Охрана, - доложил он и указал чубуком на красноармейца за решеткой ограды.
Андрей прошел мимо телохранителя, затем мимо неуклюжего Соколова и свернул за
угол. Тауринс
догнал его и двинулся следом, держась на расстоянии трех шагов. "Вот сейчас я от
тебя и убегу! - с
мальчишеским азартом подумал Андрей. - Держись, телохранитель. Сегодня побегаешь
за мной,
попотеешь..." Он миновал закрытую мясную лавку, выискивая глазами, куда бы
нырнуть, и заметил
арку проходного двора. Приблизившись к ней, он бросился под ее гулкий свод и,
очутившись в каком-то
дворе, побежал вдоль стены. Все-таки Тауринс не ожидал такого поворота и сразу
же потерял Андрея из
виду. Сапоги его простучали под аркой, когда Андрей уже был за углом
обшарпанного нежилого
особняка. Он видел, как телохранитель пометался по двору и молча ринулся в
противоположную от
Андрея сторону. "А, шпионская твоя душа! - восторжествовал Андрей. - Ну, ищи,
лови меня!"
Он выскочил в переулок, затем обратно на Ордынку. Возле дома Шиловского он
замедлил шаг,
прошел мимо скучающего красноармейца-охранника и, едва тот скрылся за решеткой,
вновь прибавил
ходу. Редкие прохожие озирались на него, однако никто не выражал особого
интереса. Андрею стало
смешно. Он шел, улыбался и сдерживал себя, чтобы не рассмеяться в голос.
Интересно, как Тауринс
напишет в своем романе об этом случае? Правду скажет? Или солжет? Или вообще
опустит эпизод, как
проворонил подопечного? "Держись, писатель! - восклицал про себя Андрей. -
Держись, подлый
филер! Клеба мало, работы много..."
Освободившись от телохранителя, он впервые за последние месяцы почувствовал
себя вольным.
Никто не держал его под замком, не тащился за спиной и не дышал в затылок. Ему
захотелось сделать
какую-нибудь глупость: запеть, например, или сплясать на мостовой. Благо, что в
тихих переулках и
народу-то не было. Разве что пыльные, темные окна смотрят как-то настороженно, с
опаской.
Минут двадцать он плутал по улицам, делал петли, и лишь когда слышал стук
копыт и дребезг колес
по мостовой, прятался в подворотнях и пережидал извозчиков. Теплый ветер, запах
свежей, еще не
пропыленной листвы и вечерний свет будоражили, наполняли душу радостью и
ожиданием чего-то
чудесного, непредсказуемого. Ему чудилось, будто сейчас, вот сейчас на этих
незнакомых улочках
появится та барышня с зонтиком, что была утром у гостиницы. Увидит его и побежит
навстречу, роняя
все из рук, как бежала к тому счастливчику. А он тогда снимет фуражку, и
опустится на колено у ее ног,
и поцелует край ее одежды.
А потом они пойдут гулять по пустынной Москве. И все будет свежо, ново,
непорочно, как земля
после потопа. Пусть будет так, пусть будет...
Вдруг Андрей заметил бело-голубое платье впереди и, повинуясь какому-то
изумленно-радостному
чувству, прибавил шагу, чуть не срываясь в бег. "Постойте! - про себя смеялся и
звал он. - Это я,
Андрей Николаевич! Ну, постойте же!" Девушка в бело-голубом повернула направо и
словно махнула
ему - сюда, сюда! Мимо протарахтела пролетка, но Андрей уже ничего не замечал
вокруг. В это
мгновение не существовало ни правил, ни телохранителей.
Он добежал до угла, за которым пропало бело-голубое пятно, и... очутился
перед церковью с
множеством нищих у паперти. Путь был один - вперед, и он пошел, будто сквозь
строй. К нему тянули
скрюченные руки, просили, задевая одежду; и эти ладони, и кепки, шляпы,
крестьянские шапки
поднимались ему навстречу, словно волна, и в одинаково скорбных глазах светилась
надежда. А за его
спиной, потеряв силу, все гасло и опадало с тихим шелестом, будто палая листва
под ногами.
В церкви шла праздничная с
...Закладка в соц.сетях
