Жанр: История
Крамола 2.
Сергей Алексеев
КРАМОЛА
РОМАН
Книга вторая
ДОЛЯ
1. В ГОД 1931...
После долгого, безрадостного ненастья ночью вызвездило, и утром Вербного
воскресенья над
холодной землей воссияло солнце. А уже к полудню над синей далью забрезжило
зыбкое, жаркое
марево, и жирная влажно-черная почва в запущенном огороде бывшей архиерейской
усадьбы окурилась
теплым, ладанным паром. Птицы, залетая в конюшню, теребили с линяющих лошадей
шерсть,
безбоязненно сновали возле человеческих рук, лезли в кормушки за овсом, клевали
его у самых копыт и,
вконец одурев от тепла и весенней суеты, не могли найти выхода и бились об
оконные стекла.
Никодим ворчал на птиц, выпуская их на волю, и, не скрываясь, громко ругал
нынешних
постояльцев усадьбы. Пол в конюшне прогнил, иструхлявел и теперь смешивался с
навозом. Никодим
менял половицы, однако сытые выездные кони к весне и день и ночь копытили
обветшалый пол,
пробивая новые дыры. При случае старый конюх жаловался своему новому хозяину -
начальнику
уездного ГПУ Марону, просил сделать ремонт, но тот лишь вглядывался в лицо
Никодима, будто
силился вспомнить, кто это перед ним, и хмурил широкие, разлапистые брови.
Изредка, мимоходом,
бросал: дескать, мы в этом помещении временно, потерпишь и ты, и кони переждут.
Кучера же, лихие,
крутые парни, вовсе не хотели слушать старика. Говорили: сначала социализм
построим, потом и до
конюшен черед дойдет. Им только б кони накормлены были да ко времени заложены.
Взяться самому
перестелить полы уже не было сил и здоровья, поэтому Никодим кое-как забучивал
дыры кирпичным
крошевом, забивал досками - только бы лошади ног не ломали. Докармливать старика
оказалось
некому, и он держался за свое место при бывшем архиерейском дворе, за каморку в
каретном сарае, где
ему позволили жить, и молился, чтоб умереть на ногах, в одночасье.
Никодим выметал навоз из конюшен, полюбовался на ведреный, тихий денек и,
перекрестившись на
пустые маковки домашней церкви, пошел к бывшим архиерейским погребам. Это место
на усадьбе
огородили новым высоким забором, а старый заплот из лиственничного половья
остался внутри и
теперь годился разве что на починку полов в денниках. Ходить сюда запрещалось: у
калитки стоял
часовой с наганом, однако старика пускали без слов, зная его нужду.
Оказавшись за калиткой, Никодим ушел за погреба и начал вынимать пластины из
заплота. Столбы
подгнили, перекосились, и колотые пополам бревна закусывало в пазах. Он
огляделся, подыскивая
стяжок, и услышал тихую молитву. Приглушенный женский голос нашептывал псалмы, и
Никодиму
сначала почудилось, будто пение идет из погребов. Он перекрестился, озираясь, но
когда приблизился к
новому забору, понял, что поют за ним. Прильнув к щели, старик увидел женщину в
монашеском
одеянии и худосочного, с птичьей шеей, старичка с букетом желтеющей вербы. Лиц
он не рассмотрел,
да и фигуры-то людей видел всего мгновение, однако каким-то чутьем узнал обоих,
а узнав,
заторопился. Прихватив первую попавшуюся доску, он потрусил мимо часового к
конюшне и там,
прислонив ношу к стене, отдышался. "Неужто живые еще? - радовался и сомневался
старик. - Ведь и
думать не думал..." Никодим вышел за ворота и тут же увидел мать Мелитину.
Привстав на каменное
основание забора, она пыталась вставить веточку вербы в железную трубку над
воротами, прибитую
здесь, чтобы по праздникам вывешивать красный флаг. Прошка Грех, от старости
ставший совсем
маленьким, мальчиковатым, подсоблял ей, придерживая за длинный подол.
- Матушка, - позвал Никодим и, сам того не ожидая, заплакал. - Неужто жива,
матушка...
Мать Мелитина вставила-таки вербу и, оглянувшись на старика, медленно
спустилась на землю.
- Ой, Никодим... - выдохнула она и враз ослабла. - Благодарю тя, Господи...
Не чаяла, а вот и
дом стоит, и ты живой. Чудилось, и вовсе конец света, ан нет, до срока думала,
грешница. Есть ныне и
свет Божий, и праздник Вербный.
- Пошли-ка, дочка, - тоненько позвал Прошка Грех и потянул за подол. - Далеко
нам идти...
- Тятенька, ты Никодима-то не узнал? - тихо засмеялась мать Мелитина. -
Помнишь, кучером-то
был у архиерея, у отца Даниила?
Прошка открыл беззубый рот, поморгал слезящимися глазами.
- Кучеров-то у нас было - упомнишь ли, - вздохнул он. - Однех карет трое
запрягали...
- Что ж мы эдак-то, у ворот, - спохватился Никодим. - В избу заходите. Поди,
с дороги,
пристали.
- А ты все здесь живешь? - тихо вздохнула мать Мелитина. - Одного тебя с
места не стронули...
- Хотели, да что с меня проку? - старик утер глаза шершавой рукой. - Я ведь
конями всю жизнь
правил. Нынче и коней не дают... Ну, айдате, гостеньки дорогие, пока часовой-то
не видит, пробежим.
Воскресенье, так нет никого. Не то ругают, чтоб посторонние не шлялись.
Учреждение как-никак...
Он провел гостей на задний двор и впустил в каморку, отгороженную в каретном
сарае. Засуетился,
усаживая куда получше и освобождая место от чиненых хомутов и седелок. Потом
взялся за самовар.
- Нынче в хоромах-то ГПУ помещается, - пояснил он на ходу. - Меня конюхом
оставили. Я в
юности конюшил, и вот в старости... При конях ниже чина и не бывает. Да что
говорить? Теперь всех
людей в чине понизили. А кого нельзя ниже, и вовсе... под ликвидацию... Откуда
вы-то идете? Где
жили столько лет?
Мать Мелитина осмотрелась, взяла из рук Прошки три ветки вербы и подоткнула к
божничке,
помолилась.
- Издалека идем, с самой зимы пробираемся, - сказала она. - Тятенька вот
совсем обезножел. Где
подвезут, где как... А жили мы под городом Туруханском. Как срок нам вышел, так
и тронулись в путь.
Общиной шли, в шестнадцать душ. Иных по пути Господь прибрал, иные по домам
вернулись, иные
далее пошли, аж в саму Россию. Вот и мы добрались. Жительство нам под
Барабинском определили, да
куда же мы из родных мест пойдем?
- Не пойдем, - подтвердил Прошка Грех и, отщипнув губами вербную почку, стал
валять ее во
рту. Мать Мелитина отобрала у него ветки, а Прошка спрятал почку в кулачок и
затих.
- Не встречал ли моих, Никодим? - вдруг спросила она и боязливо умолкла.
- Разве у тебя оставался кто? - насторожился старик. - Будто все вышли...
- Сын! Сыночек мой оставался!
Никодим поправил самоварную трубу, ощупал свои руки - время тянул, не хотел
говорить. А видно
- знал, знал что-то об Андрее!
- Барабинская - плохое место, - горестно сообщил старик. - Голо там, степь,
волками
покрещенная, и более ничего. Сколь бы ни ехал - все буран, буран... Может, дома
останетесь? Я завтра
похлопотать могу, попросить за вас. Прокопий эвон какой стал, не дойдешь с ним,
матушка. Может,
начальник-то, Марон, войдет в положение, оставит. Бывает, оставляют... Завтра он
будет в ходок
садиться, я и попрошу. Вот бы только с жительством определиться. Пока-то на
постой ко мне, а там
видно будет...
Мать Мелитина терпеливо ждала, не сводя глаз с сутулой стариковской спины.
Когда Никодим
замолчал, то стало слышно, как за стеной пугливо фыркают кони.
- Благодарствуйте, - проронила она. - Не будет мне ни места, ни житья, пока
сыночка своего не
найду. Тятеньку бы вот только устроить да подлечить, на родные могилки
взглянуть...
- Искать пойдешь? - вдруг спросил старик.
- Кто же его поищет, если не я? - изумилась мать Мелитина. - Кому он еще
нужен так, как мне?
Никодим оглядел чиненую-перечиненую рясу, из-под которой торчали носки
разбитых яловых сапог,
и опустился на лавку рядом с монахиней.
- А нужна ли ты ему? - он глядел в пол. - Давно я ничего не слыхал про твоего
сына. Раньше
говорили, большим человеком в Красноярске был. Коль нынче ничего не слыхать,
верно, еще большим
сделался. В столице где-нито живет, поди-ко...
- Коль большой начальник и живет хорошо, так слух бы был, - не согласилась
мать Мелитина. -
Народ бы сказывал...
- Эх, матушка, - пожалел старик. - При нынешней власти всякие начальники
есть.
Мелконьких-то сразу видать. Эвон ходят, револьверишками трясут - строжатся.
Насмотрелся я тут
всякого, повидал уж... А большие начальники, они мягонькие, встренешь на улице и
не подумаешь. Да
они и по улицам-то не ходят. Пронесутся эдак - токо и видел. Народ стоит гадает:
кто проехал?.. А
есть, матушка, совсем чудные, навроде тайных советников. Раньше тайный советник
грудь колесом
ходил, у народа на глазах, и за версту было видно, какой он тайный. Нынешний,
будто кошка ночью,
шмыгнет мимо - и нет его. Шепотком одно словечко скажет - эти, что народ
мордуют, аж трясутся со
страху. И такие дела творят...
- Что же он, тайный теперь? - горестно спросила мать Мелитина.
Никодим ссутулился еще больше и, раздумывая, теребил клочковатую, пегую
бороду.
- Они ведь меня в расчет не берут, - наконец сказал он с хитрецой в голосе. -
Думают, старик, из
ума выжил... А я все примечаю.
- Где же его искать, если скрытно живет?
- Ты, матушка, не бери в голову, что я болтаю, - неожиданно заявил старик. -
Может, он вовсе и
не тайный, а просто знаться не желает с тобой. Может, он отрекся от родителей?
Нынче ведь так пошло:
не по совести живут - по выгоде. Иначе-то бы похлопотал за мать, из ссылки
выручил. Коли большой
начальник, дак что ему стоит?
- Не давала драть, когда поперек лавки лежал, - вмешался Прошка Грех. - Я бы
скоро ума
вставил. Дак нет, в музыку с ними играла, песни пела. Потому на старости лет и
ходим-мыкаемся.
- Не сердись, тятенька, - ласково попросила мать Мелитина. - Кто же знал, что
дома нашего не
будет? Не наша на то воля.
- Да уж не наша, - согласился Никодим, оживляясь. - Не слушай меня, ищи
своего сына. Я вот
один, так и искать некого... Ну, вы располагайтесь, сапоги-то хоть снимите,
посушить надо. Я сей же
час печку подтоплю...
- Не хлопочи, Никодим, - остановила его мать Мелитина. - Мы в обитель свою
пойдем. Там где
и притулимся. Много ли надо...
- Что ты, матушка! - замахал руками старик. - К обители теперь и близко не
подпускают. И не
думай даже. Там нынче тоже учреждение.
- Как же? - испугалась она. - А слыхала - пусто там, и окна повыбиты...
- Было пусто, да заселили, - сообщил Никодим. - Уж скоро год как.
- А могилки?.. Ведь сыночек мои там, Сашенька! И деверь мой, отец Даниил...
Как же они-то?
- Про могилки не знаю, матушка, - загоревал старик. - Давно не был. Теперь
вовсе не пускают,
не поглядишь. А кого пускают, у того уже не спросишь.
- Думала, хоть Сашеньку искать не придется, - сокрушенно вздохнула мать
Мелитина. - Но и его
могилки не увидеть... Кто же там нынче живет, Никодим? Раз не пускают?
- Люди, матушка, люди...
- Жива ли Богородица-то? - всполошилась мать Мелитина. - Над воротами? Иконато?..
- Жива, - обрадовал Никодим. - Видел издалека...
Они оба замолкли, и расходившийся самовар засопел, засвистел милицейской
трелью. Но в каморке
стало совсем тягостно, и Никодим, взбодряя себя, заговорил, забалагурил:
- Вот и чай поспел! Угощать нечем, да и Пост Великий, дак хоть чаю вволюшку
напьемся! Как
бывало у покойничка-владыки...
- Не время нынче чаи распивать, - вдруг решительно и строго сказала мать
Мелитина. - Пойду
сыновей искать. Пойду. Страстную неделю поживу, помолюсь у ворот обители да и
тронусь... Есть ли у
тебя шайка или лохань какая?
- Да есть, - засуетился расстроенный Никодим и достал из-под лавки шайку. -
Конешно, у меня
вам не житье... И мне тут самому какое житье? Да я привык. Человека отучить
трудно, а приучить-то...
Мать Мелитина налила из самовара в шайку кипятка, разбавила его холодной
водой и, стащив с
Прошки Греха большеватые солдатские ботинки, стала мыть ему ноги. Иссохшие,
костлявые ступни
отливали смертной синевой, и, похоже, мозоли уже не набивались на этих ногах,
хотя кожа была тонкой
и почти прозрачной. Прошка блаженно прикрыл глаза и вдруг сказал радостно, с
какой-то детской
хвастливостью:
- Я к Боженьке пойду! Мне к Боженьке надо!
Над черными коваными воротами монастыря, в лепном золоченом киоте сияла в
вечерних лучах
икона Умиления Богоматери. Все было здесь как прежде: вишневый камень стен,
белый храм на фоне
корабельных желтых сосен и сизый отблеск полой воды в излучине Повоя. Казалось,
минет вечность, а в
этом покойном месте ничего не произойдет и не изменится, пока встает над землей
солнце и пока
Матерь Божья держит Сына на руках. Но чем ближе подходила мать Мелитина к своей
бывшей обители,
тем сильнее заходилось сердце от печали и тяжелел взятый на закорки, почти
невесомый отец, Прошка
Грех. И нельзя было поднять руки для крестного знамения...
По гребню стен, над аркой ворот и над киотом тянулась колючая проволока, а за
нею проглядывали
темные окна длинных бараков. По лику Богоматери, по ее рукам и одеждам струились
черные потеки.
У ворот, пиная камешки, ходил стрелок с винтовкой.
Мать Мелитина спустила Прошку на землю, дала ему в руки палку, и он остался
стоять, подрагивая,
словно только что вылупившийся цыпленок. Часовой рассматривал пришедших с
любопытством и
поддергивал на носу очки в железной оправе. Великоватая буденовка висела на
ушах, придавая ему
какой-то пришибленный и нелепый вид. Будь он парнишкой - все бы ничего, не
привык к казенной
одежде, не приносилось еще военное, а этому наверняка под тридцать. Значит, из
интеллигентской
семьи и служит без году неделя. Стороннему человеку всегда кажется, что солдаты,
монахи и
каторжники на одно лицо. А они же такие разные! И душа каждого кричит - нет! Я
не такой, как все! И
если не видеть и не слышать этого - навряд ли пережить бы туруханскую ссылку...
Она приблизилась к часовому и, поклонившись иконе, тихо поздоровалась.
Стрелок тотчас ответил
ей. И лишь мгновение спустя спохватился, подбросил винтовку на плечо.
- Назад, - неуверенно сказал он, - Подходить к воротам запрещено!
- Не к воротам я пришла, батюшка, - ласково отозвалась мать Мелитина. - К
иконе. Ведь
праздник сегодня. Неужто и икона Богородицы под твоей охраной?
Стрелок покосился вверх, пожал плечами:
- Про икону не приказывали...
- Так уж пусти к иконе, - попросилась она. - В праздник не пустить - грех
великий.
Часовой смутился, поддернул очки.
- Разговаривать на посту нельзя.
- А ты молчи, - утешила его мать Мелитина. - И помоги-ка мне вербушку
положить. Сама не
достану, высоко...
Стрелок окончательно растерялся, и по его тонкому, чувственному лицу
скользнула едва заметная
гримаса досады. Он словно говорил про себя: почему именно в мое дежурство
принесла их нелегкая?
Теперь придется что-то делать. Мать же Мелитина уже не сомневалась, что стрелок
не откажет. Он
служил недолго и был еще совестливым, и люди перед его глазами еще не были на
одно лицо. Она
протянула часовому веточку, и тот взял. А до киота было высоко, пришлось бы
взбираться по воротам
под свод арки, однако стрелок вдруг скинул с плеча винтовку, примкнул штык и
поднял на нем вербу к
самой иконе. Пристроив там веточку, он обернулся к матери Мелитине уже радостный
от своей
догадливости и сноровки.
- Храни тебя Господь, - она перекрестила стрелка, и тот, сняв буденовку,
поклонился. - Скажи
мне, сынок, цел ли погост у храма?
- Могилы? - он оглянулся назад, на ворота. - Могилы есть, да... только кресты
сняли. В окна
вставили, в бараки...
- В окна? - испуганно переспросила мать Мелитина. - Господи, зачем же в окна?
- А вместо решеток, - объяснил стрелок и втянул голову в плечи. - Не все
сняли, только
железные, кованые, с узором.
Прошка Грех приковылял ближе к воротам и встал, прислушиваясь. Белесые глаза
его оживились,
открылся вваленный рот.
- Пускают? Али не пускают? - прошамкал он. - Спроси-ка толком-то, дочка.
Мать Мелитина спохватилась, попросила ласково:
- Пусти нас, сынок. Мы только на могилки глянем да вербочки положим.
- Не могу я, матушка, - почти взмолился стрелок. - Никак нельзя!
- Да ведь мы на минутку. И уйдем. Столько верст прошли...
- Пожалейте меня, ей-богу! Накажут строго, не могу. Начкар - человек
суровый...
- Ну, Бог с тобой, - согласилась мать Мелитина. - Тогда вот вербушки возьми
да положи сам.
Кресты каменные, должны стоять...
Стрелок взял вербу и с облегчением, будто вынырнув из воды, хватил воздуха,
сунул ветки под
шинель.
- Положу, матушка, - начал он, однако низкий и звучный скрип железной калитки
ударил по
ушам. Часовой вытянулся, и очки поползли на кончик носа. Дрожащей рукой он
спрятал вербные
сережки за пазуху и вздрогнул от низкого, сильного голоса:
- Деревнин! Что за базар на посту?!
Из калиточного проема выступил человек в военном, заложил руки за спину,
оглядывая
посторонних, перевел взгляд на стрелка.
- Взятки брать?
Он выхватил из-под шинели стрелка вербу, повертел в руке, постучал букетом по
хромовому сапогу.
- Та-ак... В чем дело?
Прошка Грех вдруг поднял палку, замахнулся на военного.
- Нехристь, так твою мать! - заругался он. - Ныне везде вход позволен! Ныне и
в Иерусалим
пускают!
Стрелок слегка успокоился и стоял, опустив глаза. Мать Мелитина взяла у
военного вербу и
оттеснила Прошку. Военный усмехнулся, мотнул головой.
- Погляди на них! Вражьи недобитки... К кому пришла?!
- К сыну, - сказала мать Мелитина. - И к деверю.
- За что сидят?
- Ни за что.
- Все вы ни за что!
- Они в могилах, - несмело вставил часовой и тут же поправился: - Давно
похоронены. На
погосте.
Военный стрельнул прищуренным глазом в его сторону, сказал, добрея и теряя
интерес:
- Тут не музей и не проходной двор. Учреждение... Идите-ка домой.
Мать Мелитина подняла глаза к иконе, перекрестившись, попросила:
- Прости его, Господи...
Военный машинально проследил за ее взглядом, качнулся на носках - скрипнули
ухоженные
сапоги.
- А вербу дай, - вдруг сказал он. - Так и быть, положу... Кому только?
Фамилии?
- Нет у них фамилий, - сказала мать Мелитина. - Только имена. Сергий и
Даниил. Рядом лежат.
- Ладно... - он помедлил. - А твоя как фамилия?
- И у меня ее нет, - проронила мать Мелитина. - Без нужды нам фамилия.
- Документы-то есть? Ну-ка, предъяви! - посуровел военный.
Мать Мелитина неторопливо достала выданную в Туруханске бумагу, где
говорилось об отбытии
ссылки и направлении на жительство под Барабинск. Военный кашлянул и усмехнулся.
- Говоришь - нету... Березина твоя фамилия, Любовь Прокопьевна. Или отвыкла
от своей
фамилии в монастырях-то?
Он уже совсем подобрел, ему хотелось шутить и, может быть, как-то
развеселиться, коротая
воскресное дежурство.
- Отвыкла, - призналась мать Мелитина.
- А теперь привыкай, хватит. Женщина ты еще не старая, можно и замуж пойти.
Чего ходить в
божьих невестах-то, когда эвон сколь мужиков кругом!
Она стерпела. Прошка Грех теребил ее за полу, шептал, бормотал:
- Пускают? Али нет? Али мне его палкой, палкой...
- Березина? - неожиданно повторил стрелок и вытянул шею. - Товарищ Голев!
А?..
Военный не услышал его. Стрелок, часто поправляя очки, таращился на мать
Мелитину и хотел
что-то спросить.
- Дозвольте икону вымыть, - попросила мать Мелитина. - Или обтереть бы.
Вспомните матерей
своих. И Божью уважьте.
Военный глянул вверх и чуть не сронил фуражку с головы.
- Высоко... Загремишь еще оттуда. Ты иди, тебе еще далеко топать, в
Барабинск-то. А за икону не
волнуйся. Я вот стрелка заставлю, он и вымоет. И то верно, в порядке надо
содержать. Иди, Любовь
Прокопьевна.
Он никак не хотел замечать Прошку Греха, словно его не существовало уже на
этом свете. Мать
Мелитина подхватила отца на руки, поклонилась иконе и пошла не оглядываясь.
Военные у
монастырских ворот смотрели ей в спину, и было в их взглядах нечто высокое и
всесильное.
А Прошка Грех сердился и щипал твердыми пальцами дочернее плечо.
- Плохо сказывала, вот и не пустили. Мягкая ты у меня, кисель, а не девка. С
ними круто надобно
бы...
Она терпела, пока монастырь вместе с холмом и рекой не скрылся за лесом.
Потом руки ее ослабли.
Опустив Прошку на землю, мать Мелитина села подле него и собралась в комок.
- Что же мне делать, тятенька? - тихо спросила она, и голос наполнился
отчаянием. - Что делать
мне, коль человек последним на земле родился? Последним! После зверей, после
птиц... И даже после
травы... Что же спросить с него?! Ведь он же, как дитя, не ведает, что творит...
Проводив очередных паломников, начкар Голев встал перед воротами и долго
смотрел вверх, на
икону. Фуражку он предусмотрительно снял; бритая по-модному голова, крупные,
породистые черты
лица и благородная осанка делали начкара похожим на римского патриция. Часовой
как умел держал
стойку "смирно" и ждал выговора, однако Голев медлил, хотя по всему было видно,
что действиями
стрелка он недоволен.
Обгаженная вороньем надвратная икона притягивала взгляд, приковывала
воображение. Начкар
Голев надел фуражку, оглядел стрелка и похлопал букетом вербы по голенищу
сапога.
- Та-ак... Ты сколько служишь, Деревнин?
- Девять месяцев, - отчеканил стрелок, предчувствуя наказание.
- За такой срок баба зачать успевает и родить! - наставительно сказал начкар.
- Человека
произвести!.. А я из тебя стрелка не могу сделать. Сторожа у ворот. Как ты
считаешь - почему?
- Не знаю, товарищ начкар...
- А я знаю, - Голев улыбнулся и заложил руки за спину. - Потому что не
наказываю. Все
стараюсь через сознание, через соображение воспитать. А вы на четырнадцатом году
советской власти
никак того не можете уразуметь. И добротой моей пользуетесь.
- Исправлюсь, Сидор Филиппыч! - заверил Деревнин.
Однако тот махнул рукой:
- Горбатого могила исправит... Кто это вербу туда затащил?
Стрелок глянул на икону и тут же признался:
- Я, товарищ начкар. По недоразумению! Убрать?
- Ладно, пускай торчит, - Голев вздохнул и не спеша скрылся за калиткой.
Деревнин перевел дух и расслабленно обвис, оперевшись на винтовку. Он
побаивался начальника
караула, как, впрочем, и другие стрелки охраны, но боязнь эта была особой,
замешенной на уважении и
какой-то таинственной непредсказуемости характера начкара. В Есаульске Голев
появился всего год
назад, когда организовался лагерь. Видно было, что он старый служака, много
повидавший и везде
побывавший; через месяц он уже поселился на квартире у Зинаиды Солоповой,
молодой и веселой
женщины, овдовевшей в гражданскую, а спустя еще месяц уже гулял с ней под ручку
по деревянным
тротуарам. Однако никто, в том числе и Зинаида, на знал, откуда он явился и
надолго ли.
Присматриваясь к своему начальнику, Деревнин угадывал за ним тайну, тщательно
скрываемую даже от
начальника лагеря. Скорее всего Голев когда-то занимал высокие должности, даже
выше, чем начлаг, но
тут служил в караулке, командовал двумя десятками стрелков и, кажется, был очень
доволен.
Создавалось ощущение, будто он прибыл в Есаульск на отдых от каких-то своих
трудных дел и служба
ему тут в радость и развлечение. Отдохнет, погуляет с вдовушкой и скоро уедет на
свою главную и
тяжкую службу, знать о которой никому не положено. Деревнину самому приходилось
кое-что скрывать
из своей биографии и своих взглядов, поэтому он чувствовал скрытность других и
непроизвольно
защищался от них: если видит он, значит, видят и другие... А Голев наверняка
предугадывал,
подозревал Деревнина, поэтому частенько прощупывал его оброненными невзначай
вопросами о
прошлой жизни, и приходилось бдеть ежесекундно, чтобы не взяли врасплох.
Через несколько минут начкар вернулся с лестницей, неторопливо приставил ее к
карнизу ворот,
проверил, хорошо ли стоит, для надежности подпер камнями.
- Икону мыть? - с готовностью спросил Деревнин.
- Лезь! - приказал Голев. - Ведро принесу.
Стрелок прислонил винтовку к стене, но, спохватившись, закинул оружие за
спину, полез вверх.
Коснувшись иконы, он воровато перекрестился и стал поджидать начкара. По
монастырскому двору,
построившись в затылок друг другу, бродили заключенные. Они ходили по кругу
возле бараков набитой
и побелевшей на солнце тропой, щурились на меркнущий закат, тоскливо озирались
по сторонам и
казались похожими, как братья. Заглядевшись на этот хоровод, Деревнин не
заметил, как под лестницей
оказался Голев с ведром и кистью. В ведре белела густая, будто сметана, известь.
- Забеливай! - велел начкар. - Да аккуратней смотри, на ворота не брызгай.
- Кого забеливать? - невпопад спросил стрелок, хотя уже понял, о чем речь.
- Мать Богородицу.
Дрожащей рукой он принял ведро, окунул кисть, но рука не поднялась. Лестница
слегка качнулась
под ногами.
- Что, стрелок, боязно? - без злорадства поинтересовался Голев и отступил от
ворот, чтобы брызги
извести не попали на него.
- Боязно, - признался Деревнин и поймал себя на мысли, что ему хочется
опрокинуть ведро на
голову начкара, а самому бежать потом куда глаза глядят.
- Человек должен преодолевать себя, - сказал начкар. - Бороться со своей
слабостью. Понял?
- Понял... - выдавил стрелок. Богородица смотрела ему в глаза и тоже будто
спрашивала - понял
или нет? А глаза маленького Христа показались печальными и стыдливыми.
- Так трудись над собой, - посоветовал Голев. - И ничего не бойся. Бога нет,
поверь мне. Я
проверил это на себе. Видишь - жив.
Деревнин глянул вниз. Начкар стоял прямой, ладный и независимый. И если
говорил, значит,
проверял. Его не разразило громом, не согнуло дурной болезнью, не изъязвила
проказа.
Стрелок еще раз обмакнул кисть и, не поднимая взгляда, наугад, мазнул
Богородицу по глазам. И
ничего не случилось. Только во дворе послышался неясный шум и пронзительный крик
женщины.
Начкар заспешил в калитку, а Деревнин осторожно выглянул из-за кисти.
Молодая женщина, вцепившись в гимнастерку охранника, неумело била его по
щекам, а он пятился и
отталкивал ее обеими руками. Остальные лагерницы, сбившись в кучу, стояли подле
и безучастно
глядели на дерущихся. Охранник наконец изловчился и сбил женщину на землю.
Однако та проворно
вскочила и с еще большей яростью бросилась на него, расцарапывая ему лицо. В
этот момент
неподалеку оказался начкар с револьвером в руке, а от караулки бежали стрелки с
винтовками
наперевес.
- Ложись! - зычно крикнул Голев и выстрелил вверх - Всем лежать!
Женщины неуклюже повалились на землю, и только та, распаленная гневом, ничего
не слышала и не
видела. Подоспевший стр
...Закладка в соц.сетях
