Жанр: История
Крамола 2.
...алось, теплый ветер шелестел молодой листвой, и после затхлого
подклета Михаил не
мог надышаться. У дверей его встречал сам командующий Дмитрий Мамухин с рыжим
пареньком
порученцем. Михаилу велели идти вперед, по улице. Окна домов уже были черны и
лишь в некоторых
стеклах красно отсвечивала угасающая заря. Странно было видеть вечернее село без
признаков жизни,
особенно в эту пору, когда мужики выезжают на пахоту с. утра до ночи.
- Моя республика спит, - удовлетворенно заметил командующий. - И только мне
не до сна. Да
часовым на заставах.
На кресте церкви трепетал ярко-алый от зари флаг, а на паперти прохаживался
часовой с винтовкой.
Заметив командующего, он вытянулся и взял оружие "на караул". Они прошли мимо и
свернули на
огород с обрушенным пряслом. Давно не паханная земля постарела, забурьянилась и
уже не
проминалась под ногами. Командующий озирался по сторонам, словно подыскивал, где
бы сесть, а его
порученец шагал, как в строю, печатая шаг и держа винтовку наперевес.
"Должно быть, расстреляют, - подумал Михаил, - До чего же обидно и глупо.."
Однако командующий перешагнул развалившуюся изгородь, потоптался на месте и
указал пальцем в
землю.
- Вот здесь, иди сюда... Кажись, вот здесь его прикопали.
Земля была ровная, везде одинаково заросшая прошлогодним чертополохом.
- Кого? - спросил Михаил.
- Да батю твоего, - просто ответил командующий. - Вот досюда его Анисим довел
и стрелил.
Зимой дело было, мороз лютый, дак его токо снежком прикопали до весны. Кому
охота землю долбить
для супостата?.. А уж весной оттаяло, дак зарыли.
Михаил опустился на колени и ощупал землю руками. Да, конечно, теперь
заметно, что дерн здесь
был когда-то срублен и выросла новая трава... Он машинально стал вырывать
бурьян, но командующий
остановил его:
- Не тронь!.. Не тронь, пускай растет. Не зря выросло, - он сел на землю. -
Пускай зарастает,
чтоб и памяти не осталось... А потом, ему же лучше неприметным лежать. Не то мои
орлы узнают,
выроют кости и выбросят.
Михаил отпрянул от могилы, попробовал поправить, воткнуть вырванный
чертополох.
- А он? Он не скажет? - Михаил кивнул на порученца.
- Он ничего не скажет, - заверил командующий. - Это сын борца за революцию и
партизанского
командира Анисима Рыжова. Поскребыш его. Сиротами остались, дак я их усыновил,
чтоб воспитать в
духе мировой революции. - Он достал из кармана галифе четушку, заткнутую
газетой, подал доктору.
- На вот, помяни. Ты, я вижу, человек из проклятого прошлого, дак по вашему
обычаю полагается.
- Спасибо, - одними губами промолвил Михаил и, взяв четушку, хлебнул вонючей
самогонки. -
Царство небесное, отец...
- Ишь ты, царство, - недобро заметил командующий. - Нацарствовался, хрен ему!
А вот его
батьке - царство, - он указал на порученца. - Потому как погиб за народное дело.
- Пусть и его отцу будет царство небесное, - согласился Михаил.
- Врешь ведь! - восторжествовал командующий. - Вижу, не от души желаешь!
- От души.
Командующий усмехнулся и встал, глядя с презрением.
- Какие вы все, а?.. Вас вот так! - он сжал кулак. - А вы меж пальцев
норовите... Да я в жисть не
поверю, чтоб ты Анисиму царства небесного пожелал! Он же батьку твоего стрелил!
- Они оба безвинны, - сказал Михаил. - Они были больны.
Командующий потерял остаток выдержки.
- Тебя послушать, дак все у тебя кругом больные! Один ты здоровый!.. Анисим
зажег свет свободы!
Весь наш край поднял и озарил! И сгорел как лучина... И некому стало светить.
Предательство кругом
началось, измена, - он заскрипел зубами. - Идею мировой революции предали!.. А
начал Андрюха
ваш! Он власть в отряде захватил после смерти Анисима! Порода у вас такая - все
к рукам прибирать...
Да ничего, я продолжил его дело! Я подхватил знамя, выпавшее из его могучих рук.
И понес! А после
меня вот он, он понесет! - Командующий выставил впереди себя рыжего порученца. -
Он весь в
Анисима!
Мамухин походил вокруг могилы, пнул чертополох и несколько успокоился.
Расправил френч под
ремнями, выпрямил спину и вздернул подбородок, обнажив кадыкастое, сухое горло.
- Положенье наше нынче нелегкое, - с достоинством заключил он. - Пока мы
боролись с
Колчаком в смертельной борьбе, власть захватили изменники и предатели
большевистского дела
мировой революции, они нынче грабят трудовое крестьянство, и мы оказались в
кольце продотрядной
партии. - Командующий рывком поставил Михаила на ноги, повернул к себе лицом. -
Я вижу, ты
человек грамотный и оттуда пришел, от них. И на ихнего шпиона не похож, потому
как батька твой
здесь лежит. Могилу его я тебе показал. Ты же просил?
- Просил, - признался Михаил.
- Теперь мне почтение окажи, - заявил командующий, - Послужи на благо
Партизанской
Республики красного воинства и мировой революции. Народу своему послужи, который
твой дед сюда
привел, а батька растоптал. Искупи вину отца своего. Не искупишь - своим орлам
его могилку покажу.
- Что я должен сделать? - тихо спросил Михаил.
- Вот это уже разговор, - чуть повеселел командующий. - А то утром эвон как
кочевряжиться
стал! А я этого не люблю. Не люблю!.. А задание тебе такое: я от этих предателей
ультиматум получил.
Они хотят, чтоб мы сдали оружие, сняли караулы и приступили к мирному труду. Я
ихнее коварное
нутро насквозь вижу. У них ведь теперь никакой идеи не осталось, а потому они
борются лишь чтобы
хлебом брюхо свое набить. А я и моя Республика храним и будем хранить идею
мировой революции.
Мы должны освободить народы всей земли! И оружие не сдадим!.. Вот это им и
передай. И скажи,
пускай более к нам не суются. Иначе мы немедленно начинаем боевые действия.
Тогда пускай пеняют
на себя. Один мой орел ихнего взвода стоит.
- Хорошо! Я согласен! Я все передам! - горячо пообещал Михаил.
Командующий что-то заподозрил в этой горячности и постучал носком сапога по
могиле.
- Гляди, лекарь. Батя твой у меня, здесь лежит...
- Не бойтесь, я все скажу, как надо!
- И вернешься назад.
Он чуть помедлил и согласился:
- Вернусь...
- Ладно, я тебе верю. - Командующий заглянул в глаза и еще больше подобрел. -
Айда теперь, на
ночлег тебя сведу. В свою избу.
Они снова пошли через огород, мимо часового возле церкви, взявшего "на
караул", и снова по
огородам, по лопухам и сухой крапиве. Возле похилившейся избенки командующий
остановился. В
низком окошке тускло отсвечивала горящая лучина.
- Вот здесь я жил при проклятом царизме, - сообщил он. - А теперь редко
захожу. Все больше
при штабе...
В избе, в пустом переднем углу с лучиной сидела молодая женщина в туго
завязанном черном платке
и пряла куделю. Веретенце стремительно вращалось в ее руке, прыгало на колено,
потом на скамейку, на
пол, гуляло волчком к печи и вновь возвращалось в руку. Пока Михаил глядел на
пряху и танцующее
веретено, командующий стащил с себя ремни, рассупонился и облегченно уселся за
стол.
- Ну-ка, собери ужинать, - приказал он женщине и пригласил Березина к столу.
Женщина достала из загнетка чугунок, высыпала на столешницу картошку в
мундире, подала хлеб,
соль и снова уселась за пряжу.
- Вот жил тут и думал: зачем я родился? Зачем живу? - продолжал командующий
начатый рассказ.
- Ох, как скушно было жить! Аж зубы ломило, до чего пустая жизнь была. Дак я
больше спал, чтоб
время скоротать. А во сне всю дорогу видал себя совсем другим человеком.
Приснится, будто я орел.
Поднимусь высоко-высоко, аж жутко сделается, и летаю, летаю. Кружу эдак над
землей, а она
мА-аленькая, людей дак совсем не видно. И не дай бог меня разбудить в тот
момент! Прямо-таки
набрасываюсь на людей, как истинный орел! И уж тогда мне слова поперек не скажи!
А ежели сам
постепенно на землю сяду - тут хоть голыми руками бери и делай что хошь. Вялый
делался как трава.
Сны мои эти кругом все знали и не будили. А твой батька не знал! - он очистил
картошину, макнул в
соль и проглотил, почти не жуя. - Не знал про то батька твой и нарвался. Начали
меня пороть его
холопы, а я заснул под розгами. Как раз ко сну приспичило. Заснул и стал
подниматься, кружить эдак
над землей. Только поднялся на должную высоту, батька твой и давай толкать.
Будит, вставай, мол,
хватит с тебя. Вроде жалеет... И на самой орлиной высоте разбудил! Тут и
поплатился! - он погрозил
ножиком. - А вот не буди человека, когда он - птица!
- Ой, что-то к нитке приплетается, тятя! - вдруг закричала и бросила веретено
женщина-пряха. -
Нет, невозможно!..
- Да замолчи ты! - оборвал командующий. - Дай с человеком побеседовать.
Пряха боязливо взяла веретенце, смотала нитку и оторвала ее от кудельки,
приживив в другом месте.
И снова отправила гулять веретено по всей избе.
- Он меня и разбудил на свою шею и на шею мирового капитала, - успокоившись,
заговорил
командующий. - Глянул - батюшки! Какая несправедливость творится! Народ совсем
цари
измордовали, капиталисты ограбили. Терпеть далее нельзя. Создал я свою армию,
ввел революционностальную
дисциплину и, выполняя заветы Анисима, пошел брать Есаульск. Взял
штурмом. Взял и сел
там. Народу - свободу, эсплататоров - под приговор, а добро ихнее самолично по
справедливости
распределил. Но чую... Веришь, самым нутром чую - нет мне настоящего полета. Что
там Есаульск?..
Бывало, ночей не спал, все думал, думал, аж голова болела. Мысль, она ведь тоже
вроде орла:
поднимется над землей и летает. И чуть токо я сам не долетел, чуть токо самой
главной революционной
идеи не достал! Ведь сам бы мог с высоты-то генеральную карту революционных
сражений увидеть!..
Тут и пришел ко мне враг, ненавистный враг Анисима Рыжова и всего трудового
человечества. А стал
первейший друг и мой помощник. В том и состоит великое революционное прозрение,
чтобы во враге
увидать друга!
Он сделал паузу, ждал, когда собеседник оценит дорогую и выстраданную мысль.
Однако Михаил
слушал его в глубокой задумчивости и очарованно следил за гуляющим по полу
веретеном.
- Может, и ты мне другом станешь, - предположил командующий с тоскливой
хрипотцой в
голосе. - Комиссар так стал мне вроде брата. Мы с ним на Индию собирались идти.
Добить хотели всех
внутренних врагов и в поход...
- На Индию? - встрепенулся Михаил. - Зачем?
- Чтоб освободить угнетенный индийский народ от проклятого капитализма, - с
достоинством и
тоской произнес Мамухин. - И зажечь немеркнущий свет свободы великой Идеи
мировой революции.
- Разве идея может светить? - невпопад спросил Михаил и тут же поправился. -
Нет, идея
мировой революции? Что же, революция должна светить вечно?
- Идея должна светить, - строго уточнил командующий. - Комиссар мой все про
нее знал. И
говорил хорошо... В тайны я тебя посвятить не могу, ты пока еще враг и вражий
сын, но Идея еще
вечнее солнца!
- Идея - это то, что придумано человеком! - возразил Михаил. - И что живет в
его сознании.
Вне человека идей не существует.
- А хрен тебе! - обрезал Мамухин. - Революционная существует. Она должна быть
- во! - как
кусок хлеба! Комиссар так говорил про нее: берешь в руки - имаешь вещь. Но за
такой Идеей не шибко
пойдут! - он погрозил пальцем. - Когда хлеба поешь, в сон тянет!.. Идея, она
должна быть еще... Как
это научно сказать? Забыл... Ну, в общем, по-нашему, немножко с придурью.
- Может, с романтикой? - подсказал Михаил.
- Нет, он как-то по-другому говорил, - отмахнулся командующий. - Чего-то
похоже, но
по-другому... А зачем придурь-то нужна Идее? - он сощурился, придвинулся к
собеседнику. - Чтоб
человеку интересно было! Чтоб он не спать хотел, а мозгами шевелить! Ну-ка в
России дай-ка Идею без
придури? Пойдут за ней? Увидят ее немеркнущий свет? Хренушки!
- Тятя, горе нам будет, горе, - вмешалась пряха, глядя на нить. - Посмотри...
Командующий вскочил, замахал руками:
- Замолкни, дура! Накаркаешь!.. - и, согнав с лица возмущение, добавил: -
Кругом
предательство, кругом измена. Вот и дети родные... Горе, горе! А мне надо свет
революции нести! Я для
этого дела на свет появился!
- Тятенька, ну вот же оно, вот! - воскликнула дочь. - К нити приплетается,
черное да горькое.
- Ты вроде лекарь, всякие болезни знаешь, - развел руками Мамухин. - Какая у
нее?.. Мы тут
казармы ставим, чтоб наладить поголовное обучение для дальнейших походов и
триумфальных
шествий, а она молотит - сгорят! Да кто посмеет зажечь-то?
- Сгорят, тятенька, - вздохнула пряха. - И дым черный к небу подымется!
- Вот что с нее возьмешь? - опечалился командующий. - Болеет. Ты, если
лекарь, поглядел бы
моих ребятишек? - вдруг попросил он. - Младший мой еще куда ни шло, в ангела
играет. Он в
детстве тонул и после на голову ослаб. А эта-то дурища! Будто раз на покосе
увидела, как папоротник
цветет. И будто надрала тех цветов и теперь все наперед знает, что будет...
Вранье! Папоротник не
цветет никогда, а что наперед будет и так известно - мировая революция...
Погляди! Может, снадобья
какого дать?
- Мировой революции не будет, - вставила пряха, отчего командующий подскочил
и грохнул
кулаками по столешнице. Картофелины подпрыгнули, скатились со стола и
разбежались по темному
полу как мыши.
А Михаил впился глазами в руки ее, тянущие нить пряжи, и ощутил колковатый
озноб на затылке.
- Что же будет, сударыня? - тихо спросил он. - Что будет с миром?
- Не сметь! - рявкнул командующий. - Обоим молчать!
- Но вы же просили посмотреть вашу дочь! - растерялся Михаил.
- Посмотреть, но не разговаривать!
- Простите, тогда я не смогу ничем помочь...
"Пожалуй, она - единственный здесь здоровый человек, - подумал Михаил, глядя
на пряху. -
Или я тоже схожу с ума?.."
- Она тебе нагородит семь верст до небес, - проворчал командующий. - Ты
только слушай...
Говорят тебе, дурь на себя напустила! Дурь и надо лечить. Если есть снадобье -
давай.
- Такого снадобья нет, - развел руками Михаил.
- Где-нибудь-то есть, поди? - усомнился командующий. - В Германии, допустим,
или в Англии?
- Не знаю, может быть, и есть...
Командующий тяжело вздохнул, разжал кулаки.
- А если б не предали Идею, давно бы уж по всей Европе революция шагала, -
мечтательно
проговорил он. - К Америке б подходила... Я б сейчас спросил у тамошнего
пролетарьята про
лекарство - вмиг бы прислали, - он доверительно приблизился к Михаилу. -
Думаешь, легко мне: я
- вождь, а дети у меня навроде дураков? Нелегко...
Веретенце погуляло по избе, заглянуло за печь и вдруг подбежало к Михаилу,
затанцевало у ног,
будто живое, будто куда-то приглашало или что-то спросить хотело, но, так и не
решившись, вернулось
к пряхе.
- Замуж хотел ее отдать, - загоревал командующий. - Говорят, хорошо лечит...
Кого ей только не
приводил, да и многие сами сватались, в родню ко мне метили... Ни за кого не
желает. Я б ей и принца
добыл, но что граждане моей республики скажут? У революционного вождя зять -
царский отпрыск?
- Только за принца пойду, - откликнулась пряха. - Дождусь и пойду.
- Слыхал? Что отцу отвечает?.. Конешно, если б принц был революционно
настроенный алимент -
другое дело. А младшему, Леньке, тоже. Тому ангелицу подавай! Где ее среди
нынешних баб и девок
сыщешь?
На сей раз веретенце подлетело и коснулось ноги Михаила. И так же мгновенно
отпрянуло,
смущенно закружилось, и Михаил понял, что это какой-то знак. Командующий не мог
видеть знака, но
вдруг насторожился, тревожно поглядел на обоих и засобирался.
- Пошли, дипломат! Ночевать в штабе будем.
Они вышли из избы. Пряха даже не обернулась, только веретенце ее проводило до
порога и
поклонилось вслед. Рыжий порученец - приемный сын командующего - ожидал их у
дверей и без
всякой команды последовал за ними тенью.
В штабе командующий определил Михаила в кладовую и, приказав спать,
отправился проверять
посты на заставе. Михаил выждал четверть часа и тихонько потянул дверь на себя -
оказалось, не
заперто. Он осторожно вышел в сени и, нашарив выход, шагнул на крыльцо. И тут же
за его спиной
вырос рыжий порученец.
- Куда? - спросил он еще ломким, подростковым голосом.
- Не спится, - замялся Михаил. - Хотел свежим воздухом подышать.
- Дышать можно, - разрешил порученец. - Со двора ни шагу.
- Благодарю вас.
Михаил спустился с крыльца и встал, опершись на забор. Ночь была теплая,
тихая и даже немного
душная. Возле ног что-то прошелестело, и Михаилу почудилось - веретенце. Он
огляделся, но вокруг
было пусто. "Боже, мне уже чудится, - он сжал голову руками. - Галлюцинации...
Надо вызвать
резкую боль".
Он закусил большой палец в суставе, стиснул зубы. Боль ударила в спинной
мозг, он терпел.
Надо во что бы то ни стало сохранить здравый рассудок. Эталон рассудка.
Положить его, как
горящий уголек, в ладони, сжать и дуть, дышать на него, как дышат на
замерзающего птенца. Терпеть
боль и поддерживать горение. И потом вздуть пламя разума.
А если все не так? Все наоборот? Люди в своем уме, а он один - болен? Что,
если эта гигантская
работа по перестройке мира есть реальное логическое действо, новая ступень в
совершенствовании
разума, нормальное состояние бытия? Он же, врач, после пяти лет у операционного
стола напрочь
утратил связь с миром, безнадежно отстал и теперь лезет с суконным рылом в
калашный ряд? Теперь
ему все кажутся душевнобольными, а у человечества просто-напросто рождается
новый разум, иное,
неведомое доселе виденье мира...
"Но отчего же такая жестокость? - он разомкнул зубы и увидел на пальце кровь.
- Неужели силы
добра угасают и мир повернул назад, к мраку и дикости?.. Или рождение
обязательно связано со
страданием и кровью? Потом все будет хорошо..."
- Иди на место, - приказал порученец, прервав размышления. - Ступай вперед.
- Послушай, мальчик... - начал было Михаил, однако рыжий оборвал:
- Я - боец мировой революции! А не мальчик...
- Сколько же тебе лет?
Порученец надменно хмыкнул, сказал с вызовом:
- Тринадцать!
- Какой же ты боец... - вздохнул Михаил. - Ты еще ребенок.
Рыжий засмеялся и весело выматерился.
- Топай, вражий недобиток! Не то пощекочу вот штыком-то!
Михаил поднялся на крыльцо, но остановился перед дверью: за нею был черный,
непроглядный
мрак.
- Неужели тебе уже приходилось... убивать? - спросил он.
- А то как же! - хвастливо признался рыжий. - На что мне винтовка дадена?
- Кого же ты убивал?
- Нешто врагов у республики мало?.. - усмехнулся он и прикрикнул: - Ладно,
двигай! Больно
много знать хочешь!
Михаил шагнул через порог, в темноте, ощупью, отыскал вход в чулан и
торопливо, с холодящим
страхом, спрятался за дверью. Он поискал рукой по косяку, но запора изнутри не
было.
- Безумие, - сказал он шепотом. - Безумие!
И сам испугался того, что сказал. Вдруг стало зябко, хотелось укрыться с
головой, сделать себе
норку, гнездышко и, затаившись там, греться своим дыханием. Он нашарил стену и
вдруг наткнулся на
плотные, суконные тюки, сложенные на полу. Один оказался развязанным, и Михаил
вытащил какую-то
одежину. Это оказалась грубая, солдатская шинель, причем старая, в дырах и резко
пахнущая
карболкой. Он разворошил початый тюк, угнездился и затих. Запах карболки,
привычный и вездесущий,
как-то незаметно успокоил его. Михаил зажмурился и сразу услышал слегка
дребезжащий звук - будто
веретенце прокатилось по полу. Он закусил палец, и боль приглушила призрачный
шорох.
Он так и заснул, ощущая боль, и спал, пока не разжались зубы. Не открывая
глаз, он почувствовал,
что в чулане кто-то есть, причем совсем рядом, в изголовье. Михаил отвернул край
шинели: лунный
свет проникал сквозь зарешеченное оконце и казался необычно ярким.
- Кто здесь?
- Я, - отозвался низкий женский голос, и Михаил узнал пряху. - Все спят, не
бойся.
Он запрокинул голову: лицо дочери командующего, окаймленное черным платком,
бледнело в
призрачном свете и напоминало лунное сияние.
- Где твой брат? - спросила она.
- Он погиб... Его убили под Перекопом, - растерялся Михаил.
- Другой, сродный, Андрей?
- Я ничего не знаю о нем, - вымолвил он. - Я хожу и ищу... Отца нашел, а
его... Мне показалось,
вы все знаете. И будущее...
Пряха вздохнула и заслонила собой окошко. Наступил мрак.
- Его будущего я не знаю. Нить оборвалась... Он не покорился доле своей,
чужой дорогой пошел.
Обманул судьбу... Остановить хотела - не смогла. Хотела выдать его, когда он по
лесам скрывался как
зверь. Знала, что не тронут. А он ушел.
- Правда, что вы знаете будущее? - спросил Михаил, ощущая, как твердеют губы
и цепенеет тело.
- Всех людей? Что и с кем будет?
Он уже не сомневался, что она действительно знает будущее, и неуемная, жгучая
жажда сейчас же,
немедля спросить, охватила разум. Едва сдерживая нетерпение, Михаил ощутил, как
торжествует и
страшится душа. Стоит задать один вопрос - что будет с миром? - и ему откроется
истина, о которой
мечтало человечество всю свою историю. Только бы не упустить случая! Только бы
не забыть!
- Знаю о тех, чья нить еще прядется, - сказала она. - А чья оборвалась, о тех
и Господь не знает.
- Что же будет теперь с Андреем?
- Что со всеми бывает, - ответила пряха. - Как только человек пойдет чужим
следом, так, кроме
смерти, от него и ждать нечего.
- А выпадало ему что? - спросил Михаил, с трудом шевеля немеющим языком.
- Детей учить, - сказала пряха. - Родил бы он двенадцать ребятишек и ни
единой смерти не
принес бы, ни одной души бы не сгубил. Напротив, ему отпускалась праведная доля
на веки вечные.
Двенадцатый сын его принес бы миру свет и добро. Но пошел другим путем, и над
собою волю потерял.
- Можно ли поправить... изменить хоть что-нибудь?!
- Можно... Только потом станет еще хуже.
Он почему-то верил каждому ее слову, напрочь забыв, что он - врач и что перед
ним женщина,
которую считают больной. Голос ее впечатывался в сознание, и то, о чем говорила
она, не подлежало
сомнению - леденящее оцепенение было доказательством истинности ее слов. Он
понимал, что
прикасается сейчас к запретному и непостижимому, испытывая то же самое чувство,
какое испытал
однажды, когда впервые прикоснулся к живому человеческому сердцу, освобождая его
от
раздробленных осколков ребер.
- Что же будет со мной? - решился он наконец.
- Я потянула твою нить, - сказала пряха и высвободила свет, льющийся из
окошка. - Тебе не
нужно знать своего будущего.
- Почему же?
- Узнав его, ты станешь искать другой путь. И не сделаешь того, что
предназначено судьбой.
- Предназначенное мне так страшно? - спросил Михаил.
Она молчала, и лицо в лунном свете казалось мертвым.
- Ну, скажите? Что-нибудь? Хотя бы намек! - взмолился он.
- Твоя нить - белая, - нехотя проронила пряха. - Но слишком суровая.
- Что это означает?! Белая - значит, смерть? Смерть?
- В неведении жить легче...
- Завтра мне идти к ним, - вспомнил Михаил. - Ваш отец посылает... Я пойду!
Но чем все
закончится? Что случится завтра?
- Зря пойдешь, - заключила она. - Тятя не слушает меня... Но все одно - иди.
И только назад
возвращайся!
Он помедлил, пытаясь осмыслить предсказание, но разум не подчинялся.
- Если когда встретишь Андрея - скажи: тебя дети ждут, - вымолвила пряха. - И
передай
подарочек для сыновей. Вот, возьми, пускай играют.
Михаил принял из ее рук маленький тряпичный узелок с чем-то округлым и
твердым.
- У Андрея есть дети?
- Нет пока, - неуверенно произнесла пряха. - Но должны быть. Должны!.. Хоть в
половину того,
что предначертано было, хоть в четверть, но должны. Они его ждут!
Ему не терпелось развязать узелок и посмотреть; казалось, в нем хранится
какая-то разгадка всего,
что происходит и еще произойдет с Андреем. Однако он вспомнил, что не спросил
еще самого главного.
И может быть, это единственный момент в жизни, когда и гадать не надо, а просто
спросить - что
станет с миром? Какая нить ему прядется? И не оборвалась ли она?!
Он встал и заслонил спиной лунный свет. И на мгновение потерял ее, накрыв
своей тенью.
- Миру, как и тебе, - вдруг сказала она. - Белая да суровая...
- Скажите, что это значит?! Что?! - Михаил выставил руки и, как слепой, пошел
на ее голос. -
Что будет миру?
- Безумие! - на ходу прокричала она. - Безумие!!
Несколько минут он стоял молча, опустив руки. Потом тихо повторил оставленное
пряхой слово. Он
хотел закусить палец и вызвать острую боль, но увидел в руке узелок. Развязал
его...
В руках оказалась обыкновенная матрешка.
Он машинально разъединил ее - еще одна, точно такая же, только меньше
размером. А в ней - еще
и еще...
До бесконечности.
На заре Михаила разбудил командующий. Заспанный, с припухшими глазами
порученец полил ему
на руки из деревянного ведра, подал полотенце. В штабе уже был собран завтрак,
по-крестьянски
простой и обильный - щи и каша с мясом. За стол сели вдвоем и ели молча.
- Васька до засеки проводит, - наконец сказал командующий. - Гляди, сроку
дали до восьми
часов. Чтоб успел. Говори им твердо, не бойся. А то будешь мочалку жевать...
Поручаю говорить от
моего имени! Так и скажи! - Командующий встал, выгнул грудь колесом и
подбоченился. - Руки
прочь от Партизанской Республики! Смерть предателям рабочего класса и трудового
крестьянства! Да
здравствует мировая революция и ее героические вожди!.. Понял?
- Понял, - тихо вымолвил Михаил.
- А ну, повтори!
- Руки прочь от Партизанской Республики, - повторил Михаил. - Смерть
предателям...
- Годится! - заявил командующий. - Теперь ступай!
По церковной площади, возле недостроенных длинных казарм, маршировали солдаты
- бородатые
мужики и хлипкие с виду юнцы в гимнастерках не по размеру. Отдельно вышагивала
женская рота,
усердно тянула носок и подбородок, лихо делала отмашку свободной от винтовки
рукой. Кроме
регулярных частей, в Партизанской республике существовало ополчение, и каждый
житель от
двенадцати до семидесяти лет обязан был рано утром, перед хозяйственными
работами, явиться на
площадь для строевого обучения и боевой подготовки.
Взводные коробки двигались по кругу, летела пыль из-под сапог, и качались
штыки над головами.
- Ать-два! Ать-два! - выкрикивали командиры, по виду бывшие унтера.
Михаил зябко передернул плечами: суровая воинственность, с которой проходило
учение, навеяло
чувство, будто сейчас эти люди вскинут винтовки и строем пойдут на нег
...Закладка в соц.сетях
