Жанр: История
Крамола 2.
...стах только
монастыри ставить!
Обогнула она бараки по набитой сотнями ног дороге, вокруг ни души. Только на
высокой вышке
виднеется человек в тулупе. А может вовсе и не человек - архангел крылатый
опустился передохнуть.
Дорога вывернулась из-за камней и потянула с горы. И тут мать Мелитина увидела
полую быструю
реку, к которой вела, отбившись от стада следов, обледенелая тропинка. Увидела,
и зашлось от восторга
сердце: от воды исходило свечение! Река бесшумно бурлила, перекатывалась через
белые камни, и свет
над нею точно так же бурлил, перекатывался; сияние поднималось к небу и,
слившись с ним,
образовывало сверкающий купол. Мать Мелитина опустилась на колени и зачерпнула
бадьей воду. Ее
можно было не святить. Святая вода текла в реке Повенчанке. Налюбовавшись ею,
мать Мелитина
достала из-под одежды крест и совершила обряд.
Дорога в гору была тяжелой, к тому же боязно было расплескать эту чудесную
воду. Приходилось
часто останавливаться, чтобы перевести дух и взять ношу в другую руку. Заметив
на горе низкорослую
березку, мать Мелитина оставила бадью на тропе и пошла по убродному снегу
наломать веток для
веничков. Она взобралась на гору, и перед нею разверзлась земля.
Черная, изъязвленная трещина разрывала белизну снегов, и в ней, словно
муравьи в разоренном
муравейнике, кишели люди. Невозможно было различить отдельного человека в этой
бездне. Все
шевелилось, перетекало вместе с землей и камнем; и люди, смешанные с землей,
превратились в единую
плоть.
И над этой плотью, будто архангелы, парили обряженные в тулупы часовые на
высоких открытых
вышках. Но стоило отступить назад несколько шагов, как страшное видение
скрылось, и лишь глухой
гул, подобный далекой грозе, тревожил безмолвие горнего света.
Мать Мелитина вернулась на тропу и увидела, как бородатый, в куржаке, мужик,
взяв бадью, поит из
нее коня, запряженного в грабарку. Пойманный с поличным, он не смутился, споил
воду и пробурчал:
- Еще принесешь... А у меня вон конь ложится.
Пришлось снова спускаться к Повенчанке, зачерпывать и святить воду.
Возвратившись в барак, мать
Мелитина освятила углы, окна и дверь, затем стала брызгать водой на спящих
женщин.
- Вставайте, сестры, - приговаривала она. - Не спите на закате, вставайте.
Барак оживал медленно, женщины поднимались, продирая опухшие глаза, просили
пить, и мать
Мелитина поила, умывала лицо тем, кто бредил спросонья и кто не мог поднять
головы. И так, двигаясь
между нар, она разбудила всех.
И тут все увидели, что у порога, опершись на клюку, стоит низкорослый,
растопыренный человек,
похожий на воробья.
- Драгоценнейшие барышни! - картаво прочирикал человек, дождавшись паузы. -
Многоуважаемые дамы! Теперь, когда вы успокоились, разрешите представиться:
Самуил Давыдович
Квасницкий. Ваш покорный слуга и воспитатель!
Подергивая ногами, он прискакал к печке, открыл дверцу, заглянул, пошуровал
клюкой.
- Пока вы спали - а спали вы, прошу заметить, целые сутки, - у вас было
тепло. И что вы думаете
по этому поводу?
Женщины, похоже, ни о чем не думали. Они рассматривали юркого человечка с
таким же интересом
и любопытством, как если бы в барак и впрямь залетел воробей.
- А думаете вы о том, что печь в вашем бараке топил старый Квасницкий. Кто
еще позаботится о
прелестных созданиях, называемых женщинами? Кто еще знает, как плохо спать после
этапа в холодном
бараке? А Квасницкий все знает и все понимает. Он прошел тюрьмы Син-Синга и
Полтавы, Роттердама
и Одессы. Вы еще не раз станете благодарить судьбу, что она послала вам
воспитателем не матерого
бандита-громилу, а интеллигентного вора-международника, владеющего языками и
мировой культурой.
Мать Мелитина хотела окропить его водой и прочитать молитву, однако в бадье
не осталось ни
капли...
Видно, Богом заповедано было не трогать карельскую землю, не шевелить ее
чрева, но, нарушив
завет, человек пожинал лишь слезы и отчаяние,. Чудилось, не земля это, а
крепостная стена, сложенная
из дикого камня на глиняном растворе. Били ее кайлами, ворочали ломами и вагами,
грели огнем и
горючей слезой; она лишь твердела, не расступаясь ни перед проклятиями, ни перед
молитвами. Люди
от бессилия захлебывались в ругани, ложились пластом, и, казалось, не было силы,
способной поднять
их и заставить если не верить в жизнь, то хотя бы цепляться за нее, А женское
отчаяние было иной раз
страшным, необузданным. Одна из женщин, несколько дней исступленно подолбив
землю, неожиданно
набросилась с киркой на полногрудую воровку и только чудом не пробила ей голову.
Ее схватили за
руки, отобрали инструмент, и подоспевшие надзиратель с десятником отвели в роту
усиленного режима.
Тогда мать Мелитина, бросив работу, стала утешать обессилевших.
- За что же муки такие, матушка? - спрашивали ее женщины. - Чем же мы Бога
прогневили? В
чем же согрешили эдак-то?!
- Да вы же страстотерпицы, - уговаривала мать Мелитина. - Вам ли спрашивать,
голубушки?
Измучают тело ваше, а дух лишь укрепится. И рученьки эти освятятся, и лица
святыми ликами станут.
- Дома наши разорили, детей отняли, мужей угнали! - причитали женщины. - Да
будет ли конец
мучениям нашим, матушка?
- Будет, и дети вернутся, и мужья, - обещала мать Мелитина. - А чтобы не
сгинуть в земле,
теперь будем и Богу молиться. Что же нам еще остается, сестры? Чем можно жить
еще в каторге, во что
верить - сами подумайте? Без веры погибнем! Ведь нас сюда и пригнали, чтоб души
сгубить, чтоб
скоту нас уподобить.
И обласкивала, целовала руки изнемогших.
А по ночам, когда утихал барак, она вместе с сестрой Агнеей топила печь,
грела воду и, запарив
сенной трухи пополам с еловой хвоей, лечила Анастасию. Лазарета в лагере еще не
было, к тому же
воспитатель объяснил, что пока не построят канал, этапов отсюда не будет...
Времени на молитвы почти не оставалось, и поэтому они молились втроем на
ходу, иной раз
поспевали отслужить молебен за всех - воровок и каэров, бытовиков и уголовников,
за десятников и
надзирателей. Полыхающая печь была и лампадкою, и свечами, и кадилом.
Через неделю за невыполнение нормы, религиозную пропаганду и антисоветскую
агитацию мать
Мелитину увели в роту усиленного режима и поместили в один барак с мужчинами.
Печи тут не было, и
люди, сбившись тесной стаей, грели друг друга.
- Расщедрились, начальнички! - возликовал один из них и выскочил из середины
людского
скопища, завертелся перед матерью Мелитиной. - Вторую бабу присылают! А ничего,
только старая,
кочерга!
Поднялся другой, третий, закрутились около, словно волки, перед тем, как
свалить жертву,
защелкали клыками, зацокали языками.
- Божья невеста!
- Игуменья!
- Поди, нецелованная!
Тут увидела мать Мелитина, что на полу, возле стены, лежит человек в
окровавленном тряпье,
накрытый фуфайкой. Растолкав окружавших ее людей, она подошла к нему и
опустилась в изголовье.
Человек дышал отрывисто и редко; сквозь щель на месте разбитого рта вырывался
дух земли.
Мать Мелитина прочитала молитву, перекрестила умирающего и поцеловала в губы.
- Воды! - приказала она и обернулась, крикнула гневно: - Что шары выкатили?
Принесите воды!
Стая смешалась. Какой-то уркаган в тельняшке брякнул кружкой, расплескивая,
принес воду. Мать
Мелитина приподняла голову человека и поднесла кружку к губам. Человек судорожно
глотнул, однако
изо рта хлынула кровь. Он с трудом разлепил опухшие глаза, долго вглядывался,
но, похоже, ничего уже
не различал. И сказать ничего не мог, только шевелил разбитыми губами, словно
пытался вытолкнуть
кляп изо рта. Мать Мелитина поняла: человек каялся, хотя наверняка не ведал,
перед кем. Однако
выслушав его бессловесное покаяние, она достала крест из-под одежды и поднесла к
губам
умирающего.
И тот, ощутив прикосновение меди - ни с чем не сравнимой меди креста, - резко
открыл глаза и,
наверное, разглядел крест. Что-то наподобие улыбки скользнуло по его
обезображенному лицу,
дернулось тело, чуть приподнялась рука, но, вложив в этот порыв остаток жизни,
человек ослаб, и
медленно, как случайный ветерок в пору неподвижного зноя, улетело дыхание.
- Как его звали? - спросила мать Мелитина. - Кто знает имя?
- Федор, - буркнул кто-то. - Дерзкий был парень...
Мать Мелитина закрыла покойному глаза и, установив в изголовье крест, начала
читать отходную.
За спиной вдруг послышался плач - сентиментальный, со сдавленными рыданиями -
и бесконечно
горький.
- Прекрати реветь! - оборвав молитву, велела мать Мелитина. - Ты мне мешаешь!
Однако плачущего словно прорвало. Он заорал дурниной, совсем по-бабьи, и вотвот
готов был
сорваться на причитания.
- Не смей! - крикнула мать Мелитина и услышала, как за спиной возникла
короткая, яростная
возня. Наверное, плачущего повалили на пол и зажали рот. Дочитав отходную, мать
Мелитина обмыла
покойному лицо, сложила ему руки и велела нащипать лучины. Потом, при лучине,
она начала отпевать
по полному чину, и люди в РУРе, присмирев, сидели за ее спиной, жались в комок и
дышали редко,
экономя тепло.
А вечером, перебравшись в дальний угол барака, мать Мелитина приготовилась к
повседневной
молитве, но услышала за спиной шаги и тихий голос.
- Отдохнула бы, мать... Мы тебе постелили...
- Мне трудиться надо, - проронила она.
- Да сколь же можно за него? За мертвого-то?..
- Теперь за живых буду.
Она узнала голос: это был тот самый, что плакал... Человек потоптался, зябко
поежился и зевнул от
холода.
- Ты по какой сюда? - чакая зубами, спросил он. - Пятьдесят восьмая?
- Я ни по какой, - сказала мать Мелитина. - Уйди, не мешай.
- Погоди, мать! - горячо вдруг заговорил он и встал перед ней. - Скажи, за
что народ мучают? Я
давно по тюрьмам, а такого не видал. Уж лучше бы к стенке!.. Я вор, мать! Я
никого не убивал! Зачем
же меня с землей мешать?! Я же не каэр! А меня!.. Даже царь такого не допускал к
ворам! Что же
сделалось с миром, мать?!
- Не знаю, - резко бросила она.
- Ну кто, кто знает?! - закричал он, и глаза его нездорово засветились. -
Нет, ты скажи, скажи...
Ты знаешь!
- Я жила в монастыре, - медленно заговорила мать Мелитина. - Богу молилась...
А ты жил в
миру! И теперь меня спрашиваешь, что с миром сделалось? Но ты жил ли по совести?
Было ли от тебя
добро миру?.. Нет, ты зло творил. И здесь зло творишь! Неужто и в аду не
оступишься?
- А если меня живьем в землю загоняют?! Жить охота, мать! Вон Федор лежит...
Скоро мы все
один по одному... И глаза не закроют...
- Ты кому-нибудь закрыл глаза? - тихо спросила она. - Нет, ты жить хотел.
Никто из вас Федору
даже воды не подал... Но ты живи. Я за тебя молиться буду, живи.
Она не слышала, как человек отошел к своим, сбившимся в противоположном углу,
заметила только
бесшумное шевеление куржака на стенах. Длинные, узорчатые его пряди росли от
дыхания людей, и
казалось, что барак РУРа украшен к празднику бесконечными занавесами плетеных
подзоров. Молиться
было здесь как в церкви, а может быть, еще и лучше, ибо тут, на благословенной
земле, все виделось
отчетливо и было близко - жизнь и смерть, свет и тьма, Бог и дьявол. Ее одинокая
молитва становилась
соборной и была слышима будто мощный хор певчих.
Наедине с Богом она спрашивала то же самое, о чем спрашивали ее люди. Она
произносила слова
молитвы, а внутренне, искушаемая болью, задавала одни и те же вопросы: "Господи,
за что кара твоя?
За что муки ниспосланы Тобой без разбора на виновных и безвинных, на грешных и
святых? Что же
делается с миром?"
Она молилась и чувствовала, как заключенные РУРа непроизвольно перебираются,
ползут к ней и
рассаживаются полукругом, словно у костра. И то ли оттого, что они дышали в
затылок и плат
покрывался куржаком, то ли похолодало в бараке, мать Мелитина вдруг начала
мерзнуть, чего никогда
не случалось с ней во время молитвы. Озноб сковывал спину, подкрадывался к
затылку, и она еще
больше отвлекалась от смысла произносимых слов и сильнее поддавалась искушению
спрашивать
Господа о его промыслах. Напряжением воли своей она стряхивала с себя и холод, и
искушение, но
лишь на мгновение душа высвобождалась из скверны, чтобы тотчас еще глубже в нее
погрузиться.
"Слаба, слаба, - шептала она в оцепенении. - Слабну, Господи, слабну! Укрепи
же дух, очисти
помыслы мои и уста для молитвы".
Однако за спиной дышали чаще, будто истомленные зноем, и куржак все крепче
пеленал голову,
прорастал на плечах и груди, наряжая мать Мелитину в белые одежды. И уже не
хватало силы, чтобы
поднять руку для крестного знамения...
Наконец, изронив последнее слово, она ощутила, что и молитва оцепенела в
душе. И в тот же миг над
головой запел жаворонок, закружился, зазвенел, словно над разогретой землей.
- Не бойся, - послышался ей знакомый голос мальчика. - Это я к тебе прилетел.
- Сынок? - позвала она и вмиг освободилась от холода. - А я ослабла и
молиться уже не могу.
- Это я тебя остановил! - признался мальчик. - Мне стало жаль тебя. Ты все
молишься и совсем
позабыла, что сегодня - сороковой день.
- Ой! - воскликнула мать Мелитина и прикрыла ладонью рот. - Я со счету
сбилась... Что же
делать мне? И свечи нет, и помянуть нечем.
- А ты не печалься, - подбодрил весело мальчик. - Вместо свечи лучину
затепли, хлеб же вот он,
возьми!
И в руки матери Мелитины опустился узелок из черной тряпицы. Развязав его,
она увидела куски,
будто собранные нищим в голодный год - мелкие, черствые, невзрачные.
- Что же так: на девятый день белый каравай, - посожалела она. - На
сороковины лишь
кусочки...
- Каравай от отца твоего был, - напомнил детский голос. - А этот хлеб от
меня. Да ты не
тушуйся! Просфирки крошечные, да просфирки!
- Благодарю, да ты уж прости меня, неразумную и слеподушную, - повинилась
мать Мелитина. -
Какой бы ты был мудрый, коли родился...
- Если бы я родился - на земле все бы было иначе, - с легкой горьковатинкой
признался мальчик.
- И люди бы жили счастливо. Мне выпадала трудная доля - свет принести народу и
покой утвердить
на долгие годы.
- Почему же я не родила тебя, сынок! - воскликнула мать Мелитина и воздела к
нему руки. -
Ведомо ли тебе, какие муки нынче в России?
- Мне все ведомо, - грустно отозвался он. - Да мы ведь не по своей воле на
белый свет являемся.
Никто не приходит на землю зря и не уходит с нее. Ты вот отца своего всю жизнь
стыдилась, а он к тебе
ближе всех был. И жил он не напрасно. Он тебе испытанием был, потому ты и на
руках его носила.
Скоро он опять к тебе вернется и душу твою на своих руках понесет. Не печалься
же, что я не поспел у
тебя родиться. Вместо меня одного ты двух сыновей родила, братьев моих. Не мог я
нарушить черед.
Они на земле были нужны. А пока там нет мне места. Но я все равно рожусь! Только
не знаю срока, хотя
вижу - скоро!
- Но ведь я не смогу тебя родить! - загоревала мать Мелитина. - Как же ты
явишься? Неужели
тебя родит другая мать?
- Другая, так что же? - изумился он. - Я все равно буду твоим сыном, и ты
меня узнаешь!
- Как же я тебя узнаю?! Где ты будешь? Кем? Как будет имя твое?
- Увидишь и сразу узнаешь! - засмеялся мальчик. - Как только станешь свободна
- ищи меня.
Иди по земле и ищи. Над моей головой будет жаворонок звенеть!
- Жаворонок? - очарованно спросила она.
- Жаворонок! - смеющимся голосом подтвердил мальчик. - Он уже давно-давно
летает над
весенней землей, ищет меня и звенит, зовет. А как найдет, так над моей головой
закружится.
В тот миг матери Мелитине привиделся белый мальчик на черном вспаханном поле:
босой, в
длинной рубашонке. И то ли смех, то ли пение жаворонка послышалось ей.
- Пока нет тебя на земле, ты хоть прилетай ко мне почаще, - взмолилась мать
Мелитина. - Мы с
тобой беседовать станем. Я ведь слабну! Так много людей, за которых молиться
надо. И еще
прибывают, а сил моих не хватает. Слабнул, слабну!
- Нет, маменька, я больше к тебе не прилечу, - грустно сказал неродившийся
сын. - Никогданикогда.
Я не могу нарушить ход времени. А если нарушу, то будет наказание: еще
сто лет не видать
мне белого света. Я был послан утешить тебя, покуда отец твой сорок дней по
кругам ходил. Нынче же
закончится сороковой день, и он вернется к тебе. Я ведь ничего не знаю из земной
жизни - ему же все
ведомо. Он и укрепит твой дух.
Ощущая радость и тоску одновременно, мать Мелитина заплакала.
- До свидания! - на ухо шепнул неродившийся сын, и она на миг ощутила легкое
прикосновение
губ его. Поднявшись с колен, она потянулась за улетающим голосом, но перед лицом
оказалась стена,
срубленная из неошкуренных сосен и украшенная узорами изморози. Люди спали на
полу, прижавшись
друг к другу, и парное дыхание, вырываясь из ртов, поднималось к потолку,
клубилось там некоторое
время, пока не превращалось в льдистую, морозную иглу, чтобы осыпаться на лица
спящих.
В углу барака было постелено несколько телогреек и сверху, на видном месте,
лежала тряпица с
кусочками хлеба.
10. В ГОД 1920...
Конфискационный отряд состоял из четырех человек - двух экспертов-оценщиков,
казначея да
уполномоченного Наркомата финансов. При них было двенадцать человек охраны, две
подводы со
стальными ящиками и легкая тачанка с пулеметом. Командовал отрядом
уполномоченный, который не
подчинялся никаким местным властям и имел неограниченные права. Они
передвигались тайно, чаще
всего ночами, и везде появлялись неожиданно, однако после нескольких акций об
отряде стало известно,
и слух, опережая его, побежал от церкви к церкви, из прихода в приход.
Когда же он достиг Есаульска, отряд уже зорил мужской монастырь. А было там
всего пять
престарелых монахов да девять послушников. Согнали их в конюшню, заперли и стали
снимать дорогие
оклады с икон, искать золотые кресты, потиры и прочие ценности. Но вырвались три
послушника, взяли
коней в деревне и поскакали в Есаульск. Примчались они к архимандриту Федору и
рассказали, что
сотворилось в мужском монастыре. В первые минуты растерялся отец Федор. Он
недавно получил
Святейший Указ о поставлении епископом, однако наречение и хиротонию еще не
совершали, как тут
поступить? Но недолго был в сомнении архимандрит: коли едут антихристы церкви
грабить да
поганить, каждый православный восстанет. Ценности из есаульских церквей еще
владыкой Даниилом
были собраны и спрятаны в женском монастыре, поэтому взял он послушников из
мужской обители,
дьяконов из церквей и поехал в монастырь. Вошли они, затворили ворота и стали
ждать утра.
Однако ночью конфискационный отряд уже подошел к стенам, застучали в ворота:
- Именем революции - откройте!
Архимандрит ответил, что ночью не откроют и будут ждать утра. Постучали еще,
даже стреляли по
запорам, но ворота женского монастыря были крепостными, окованными, с ходу такие
не взять, и стены
высокие, без лестницы не перелезешь. Отряд расположился у ворот и охрану вокруг
обители выставил,
чтобы никто не убежал.
Утром архимандрит вступил в переговоры с уполномоченным, однако тот ни на
какие условия не
шел и требовал открыть ворота и предоставить монастырь в полную его власть. Тут
из Есаульска стал
народ подходить к заутрене, уполномоченного залихорадило - вон сколько лишних
глаз. Архимандрит
еще раз обещал выдать все ценности, свезенные из церквей, но чтобы не трогали
монастырского храма.
Конфискационный отряд посовещался и согласился. Послушники спустили на веревке
со стены ящик с
ценностями, уполномоченный принял его и приказал охране идти на штурм стен.
Оказывается, у
экспертов-оценщиков список был, где и сколько серебра и золота хранится. А за
женским монастырем
значился серебряный гроб со святыми мощами. Девяти пудов весом был гроб...
Полезли охранники на стены, - за ночь лестниц навязали из жердей, но монахини
заранее воды
накипятили, поднялись на забрала и стали поливать сверху. Тогда охрана открыла
огонь, но никого не
задело. А народу уже большая толпа собралась. Уполномоченный велел разогнать
людей, однако те не
разбежались, а попрятались в сосновом бору да под берегом. Привязали к воротам
шесть гранат и
взорвали одну створку. Одного послушника убило, а некоторых осколками посекло.
Ворвался отряд в
монастырь, монахинь под замок посадили, а архимандрита и дьяконов пытать стали,
где еще ценности
спрятаны. Но никто ничего не сказал. Тогда вывели их и поставили к стене. Всего
лиц духовного звания
было пять с архимандритом. Напротив пятерых стрелков поставили с винтовками.
Уполномоченный
шестым был...
Лобытов сидел в изголовье, возле высоких подушек и, согнувшись, поддерживал
голову руками.
Рассказывал он негромко, каким-то бесцветным голосом и, видно было, уже многое
перестрадал,
отбросил все лишнее, оставив только трагическую суть.
Рассказ его был скупой, и потому Лобытов все ниже склонялся к лицу Андрея,
словно боялся, чтобы
не улетело мимо ни одно слово. Говорил уста в уста.
- Расстреливали прямо в монастыре, чтобы народ не видел. Стрелки вскинули
винтовки...
Архимандрит Федор руку поднял, попросил дать ему отходную прочесть. А они залп
дали... Четверых
сразу наповал, а отец Федор стоит с поднятой рукой и молитву читает. И тогда по
нему залп дали, по
одному. И хоть бы одна пуля задела... Стрелки испугались и остервенели. Бьют по
нему без команды.
Архимандрит стоит и читает. Уполномоченный кричит: опусти руку, гад! И из
нагана, почти в упор... И
пока он отходную не дочитал и руку не опустил, так и не могли убить. Попасть не
могли...
Он закрыл лицо ладонями, заскрипел зубами. Андрей слушал, закусив край
одеяла, и не мог открыть
рта, чтобы спросить единственное: была ли там мать Мелитина...
Комиссар словно угадал его мысль. Так и сказал себе в ладони:
- Знаю, что спросить хочешь... Мать твоя была там, Андрей. Ничего, она жива.
Потом и монахинь
стали пытать. Конскую носовертку на горло надевают и закручивают... Пока глаза
из орбит... Она жива,
ты не волнуйся. Их в ссылку погнали, куда-то под Туруханск...
Комиссар Лобытов отнял руки, открыл лицо. В глазах была растерянность,
дергались всегда крепкие,
жесткие губы. Не виделись всего-то чуть больше полгода, а Лобытов за это время
постарел и стал как
будто незнакомым.
- Уполномоченный сам мне рассказывал, - продолжал комиссар. - Вот так же
сидели... У меня,
говорит, приказ есть: за малейшее сопротивление всех священников в расход. Но,
дескать, монахинь я
пожалел... Врет он, сволочь! Народа испугался. Там народ собрался и стоит. Не
посмел на людях... А на
конфискованное золото паровозы покупают за границей... Паровозы... Капиталист
Хаммер посулил
паровозы...
Андрей подтянулся за головку кровати и сел. Лобытов поправил подушки под его
спиной,
неосторожно сбил с тумбочки флакон с лекарствами. Резкий, холодящий дыхание
запах разлился по
комнате. Комиссар открыл форточку.
- Что у тебя?
- Грудная жаба, - проронил Андрей. - Спасибо тебе, Лобытов.
- За что? За грудную жабу?.. Я тебе помог ее нажить!
- И за нее. И за то, что арестовал меня тогда. Остановил... - он сцепил
пальцы, стиснул их до
щемящей боли. - Помог остановиться. Помоги еще раз?
- Я тебе больше не помощник, Березин, - вздохнул комиссар. - Сам помощи хочу.
Сам...
- Помоги арестовать конфискационный отряд, - попросил Андрей. - Помоги мне
судить их.
- Это бесполезно, Андрей, - решительно сказал Лобытов. - Тебе не дадут
сделать это.
- Кто не даст?
- Не знаю, - комиссар потряс головой. - Не дадут, и все. Потому что паровозы
покупает не
конфискационный отряд. А расстреливают они законно. По закону! Понимаешь ты,
Березин!.. Помнишь
наш разговор, когда мы отряд собирали? Тогда мы были мучениками. Нас тогда
вешали и на мостах
рубили. Теперь мы - палачи... Мы победили в гражданской и не заметили, как
победа переродила нас.
Наш черед настал рубить... Когда ты пленных там... я ужаснулся! Я думал, ты один
такой. Думал, ты из
мести... Нет, все началось потому, что мы победили. А в гражданской, Андрей,
нельзя побеждать. Уж
лучше поражение принять и мучеником остаться на все времена, чем стать
победителем. Победитель
обязательно превратится в палача. Запомни, Березин. Это я тебе говорю, большевик
с пятого года. Мы
уже проиграли. Наша победа - начало нашей гибели. Я хотел не такой Советской
власти.
- А какой ты хотел? - спросил Андрей. - Ты думал, после победы наступит День
всепрощения?..
Помнишь, тогда, в избушке, ты как-то говорил о классовой борьбе? Если есть
борьба - какое же
прощение? Борьба есть борьба...
Лобытов закрыл форточку, подсел еще ближе, наклонился к самому лицу.
- Ты что-то знаешь, Андрей. Должен знать. Я ведь понимаю, какую силу надо
было иметь, чтобы
тебя с того света вытащить и в ревтрибунал. Скажи. Скажи мне, почему все так
происходит? Я же
чувствую, это не стихия. Это политика. Уполномоченный никогда бы сам не решился
расстреливать. Он
трус по природе. Политика, потому что тебя за жестокость назначают судить. И не
случайно
уничтожают духовников. Не за сопротивление власти и даже не за скрытое золото.
Он схватил Андрея за рубаху, подтянул к себе. В немигающих, чуть прищуренных
глазах его
светился болезненный огонь.
- Андрей, скажи мне!.. С собой в могилу унесу. Скажи, кто вышибает из народа
дух? Неужто... сам
Ленин?
- Нет, Лобытов, - твердо сказал Андрей. - Я думаю, это не Ленин.
Комиссар выпустил рубаху.
- Но кто же тогда? Ты должен знать!
- Я знаю лишь столько, сколько мне положено знать, - отчеканил Андрей. -
Каждому из нас
отведена только своя роль. И тебе тоже, Лобытов. И знаю я ничуть не больше тебя.
Высшая же цель тебе
известна - мировая революция. Вот и делай выводы сам. Ты старый большевик,
профессиональный
революционер.
- Мировая революция - это утопия, - отрезал Лобытов. - Особенно после нашей
все стало ясно.
- Но зачем тогда существует Коминтерн? - спросил Андрей. - Зачем нужен штаб,
если утопия?..
Это ты так считаешь. А я был в доме у человека, который спас меня. Он так не
считает. И Ленин не
считает... Кстати, в этом доме я видел муравейник.
- Муравейник?
- Да, муравейник в аквариуме. Вот это и есть судьба российской революции.
Согнать народ в кучу,
бросать ему пищу и бесконечно разваливать муравейник, чтобы была вечная борьба.
Не сама жизнь, а
борьба за нее.
...Закладка в соц.сетях
