Жанр: История
Крамола 2.
...ина за пастырями. От вас народу порок.
- Вот даже как! - несколько деланно изумился он. - Почему же?
- Вы обманываете их. Что сами заблуждаетесь - полбеды... Более того, вы все
чаще лжете, будто в
мире есть только жизнь и ничего больше. И помалкиваете о смерти. Или говорите о
ней вскользь, как о
чем-то неприятном, необязательном, хотя она закономерна. Вы подаете человеку мир
плоским,
состоящим только из жизни, причем не сегодняшней, а светлого будущего. Вы
вводите его в искушение
жить иллюзией. Если бы было так! - она поняла еще и то, что следователь -
самоуверенный человек и
обид не прощает. - Но ложь раскрывается мгновенно, как только человек ступит на
порог смерти. Вы
стали проигрывать со смертью каждого человека и тогда придумали некое
бессмертие. Но только для
избранных - не для всех. Вы начали ставить идолов и поклоняться им, вы
переименовываете города и
улицы даже при жизни. И все лишь ради одного - увековечиться. Вам не хочется
умирать вместе со
смертью, природа берет свое...
Следователь долго ходил в задумчивости, и матери Мелитине на какой-то миг
показалось, что он
понимает и даже разделяет ее убеждения. Наверное, душа его требовала, просила не
только земной
жизни, но хотя бы обещания другой, непонятной пока и не познанной. Ей, душе, не
хотелось умирать
вместе с телом; она была мудрее ума...
Но ум воспротивился. Между глаз прорезалась складка.
- Вы можете убрать эти четки? - раздраженно спросил он.
- Уберу, если перестанешь ходить взад-вперед, - дерзковато ответила мать
Мелитина и вызвала
тем еще больший гнев.
- В этом кабинете диктую я! - не сдержался он. И минутой позже пожалел,
попытался перевести
разговор на другое: - Мне не приходилось отбывать ссылку с профессорами... Да. В
тюрьме я сидел с
уголовниками! И сейчас приходится заниматься ими же! - обида звучала в его
голосе, и он не мог
справиться с нею. - Но мы отвлеклись... Вы умная женщина и понимаете, что зря к
нам не попадают...
Послушайте! - он досадливо поморщился и сел. - Мне доложили, что вы покорная...
кроткая
женщина. А ведете себя...
- Я покорна лишь Божьей воле, но не твоей, - смиренно сказала мать Мелитина.
- Ведете себя... не по-монашески, - нашелся он, продолжая свою мысль.
- Я сижу не в монастыре, и ты - не игуменья.
- В каком же таком вы сейчас образе? - язвительно спросил он. - В какой из
трех ваших
ипостасей?
- Православная христианка, принявшая иноческий сан, - спокойно ответила мать
Мелитина. - И
вынужденная защищать свою истинную веру от вашей сектантской ложной веры. Ты
забыл: я - не
послушница, я - монахиня.
- Представьте себе, гражданка Березина, у меня было другое представление о
монашестве, - не
скрывая раздражения, проговорил он.
- Такое же, как о мире? - немедленно спросила мать Мелитина.
Все-таки, наверное, в юности следователь, получил какое-то воспитание. Был
скорее всего сыном
выслужившегося до дворянства человека на штатской службе, но рано порвавший с
трудолюбивыми
родителями. Он не мог орать и топать ногами, как комендант в Туруханске. Он
хотел служить в
учреждении и выделяться среди других только умом. И еще, как и его родитель, он
хотел дворянства у
новой власти.
- Простите, я не буду вести вашего дела, - холодно сказал он. - Мне очень
жаль. Вы интересный
собеседник, но это не мой профиль.
Встал, захлопнул тоненькую папку и вышел. И сразу же после него в кабинет
вошла женщина,
смерила узницу оценивающим взглядом, бросила коротко:
- Пошли за мной!
Женщина привела ее в комнату, где жили Сашенька и Андрюша, когда учились в
есаульской
гимназии. Теперь здесь стоял обшарпанный стол, шкаф, набитый бумагами, а на полу
были свалены
узлы с тряпьем.
- Раздевайся! - приказала женщина и закурила папиросу.
- Зачем? Нельзя мне раздеваться, голубушка, - мать Мелитина просительно
сложила руки. -
Уважь мой чин, девонька, не бери грех на душу.
- Я тебя счас уважу! - басом сказала женщина. - Скидывай балахон! Обыск!
- На все воля Божья, - мать Мелитина осенила себя крестом и стала
раздеваться.
- Не Божья, а моя, - буркнула женщина. - Чтоб в чем мама родила!
- Нет твоей воли ни в чем, - сказала ей мать Мелитина. - Ты и в себе-то не
вольна. Эко тебя зло
корежит. А домой придешь, плачешь, поди, в подушку. Белугой ведь ревешь, не так
ли?
- Заткнула б варежку-то! - огрызнулась та.
- Ой, доченька, да так ли родители учили тебя с людьми разговаривать! -
загоревала мать
Мелитина. - Они ж от стыда в гробу перевернутся.
- Чего это ты моих родителей хоронишь? - возмутилась женщина.
- Так им помереть-то в радость бы, чем терпеть эдакую дочь...
- Еще слово - и я тебя отмутызгаю! - пригрозила женщина. - По твоей постной
роже.
- Не посмеешь, - уверенно сказала мать Мелитина. - Потому что я правду
говорю. А ты,
голубушка, дурь на себя нагнала, но душа болит и совесть мучает. Стыдно тебе,
вот ты и прикрываешь
стыд свой лохмотьями этими.
Лицо женщины отяжелело, проступила одутловатость щек и подбородка. Она
обыскивала одежду,
прощупывала швы, шарила под подкладом и посверкивала глазами. В тот момент мать
Мелитина
увидела свою котомку, вытряхнутую на пол, и все дорогое и сокровенное, что в ней
находилось -
крест, Евангелие и канонник, - все это валялось в непотребном и попранном виде.
Она наклонилась,
подняла свои символы веры, прижала к груди.
- Не ты ли посмела бросить, голубушка? - со страхом спросила мать Мелитина.
- Я! - с вызовом ответила женщина. - И видишь - руки не отсохли.
Она швырнула рясу в угол, в тряпье, а матери Мелитине кинула старые брюки и
гимнастерку.
Встала, подбоченилась.
- Напяливай!
Мать Мелитина не шевельнулась.
- Верни рясу.
- Хватит, пофорсила, - огрызнулась женщина. - Одевай что дали!
Мать Мелитина опустилась на колени, подняла над головой крест, взмолилась:
- Господи! Нагая стою перед Тобой, аки на Суде страшном! Взываю к Тебе,
Господи! Освободи
душу женщины! Дай вздохнуть ей чистым воздухом, дай глянуть светлым глазом.
Отними слепоту и
глухоту ее! Изъязви тело мое, да очисти лик женщины этой. Радости дай и утешение
в горе ее! Очаруй
душу ее и прими недостойную молитву мою, ибо некому более молиться за нее!
- Ты чего? - шепотом спросила женщина, пытаясь поднять с колен мать Мелитину.
- Ну-ка,
перестань... Ты чего?
- Боже многомилостивый! Како ты возлюбил меня, возлюби ж и ее! Муки и
страдания, на нее
павшие по воле Твоей, возложи на душу мою, человеколюбец! Сердце мое Тебе
отверсто: зри ж нужду
мою и утоли жажду, о которой я и просить не умею. На святую волю Твою уповаю,
Владыко, в
бесстыдном образе стою пред Тобой и молю: обнови в ней зраки образа Твоего! Меня
оставь, порази и
низложи - ее исцели и подыми!
- Ненормальная, чокнутая... - забормотала женщина, пятясь к двери. -
Блаженная какая-то...
Она вышла из комнаты, тихо притворив дверь. Мать Мелитина тяжело встала с
колен и стала
одеваться. Ее качало, словно после страдной работы. Застегивая черный плат, она
уколола булавкой
подбородок, и выступила кровь.
- Благодарю тя, Господи, - радостно прошептала мать Мелитина.
И увидела на стене, возле которой когда-то стояла кровать, почти забеленные
известью детские
каракули, оставленные Сашенькиной рукой.
Ей так не хотелось уходить из этой комнаты, однако скоро пришел молодцеватый
паренек в
гимнастерке и отвел ее в бывший кабинет владыки Даниила. Здесь все осталось попрежнему:
мебель,
портьеры и даже ковер на полу, правда, подвышарканный у входа. Разве что книги в
шкафах были
другие. Мать Мелитина и раньше всегда с легким трепетом входила к
владычествующему деверю; и
теперь, переступая порог, ощутила то же самое.
Но за огромным письменным столом восседал иной человек - начальник ГПУ
товарищ Марон. Она
сразу заметила, что начальник болен и мается какими-то внутренними, скрытыми
хворями, и еще
заметила, что он маленького роста и ноги не достают пола, поэтому возле кресла
стоит деревянная
подставка.
Марон велел сесть, а сам погрузился в чтение бумаг, небрежно перекидывая
подшитые в папку
листы. Овчинная безрукавка, надетая поверх строгого кителя, торчала над его
согнутой тонкой шеей и,
грубоватая, негнущаяся, напоминала черепаший панцирь.
- Итак, гражданка Березина, - начал Марон, - позабавила моих сотрудников,
теперь ближе к
делу. Расскажи, как ходила по селам и агитировала против колхозов. И кто тебя
послал агитацию
проводить. Мы все знаем о тебе.
- Господь с тобой, батюшка! - всплеснула руками мать Мелитина.
- Мой Господь со мной, - заверил начальник. - А вот какой бог или черт послал
тебя
коллективизацию порочить и колхозы разваливать - отвечай!
- Ничего я не порочила и не разваливала, - был ответ.
- Отказываешься?
- Вот тебе крест.
- Хорошо, - он усмехнулся, - пока оставим. Клятвы твои проверим.
- Перед властью безгрешна, - спокойно сказала мать Мелитина. - Тебя обманываю
- значит, и
Бога обманываю.
Марон соскочил с кресла, подошел к двери и кого-то кликнул, приказал:
- Заводи!
Через минуту в кабинет вошла баба, одетая по-крестьянски, с тяжелыми красными
ладонями, за ней
сотрудник с лихо закрученными усами. Баба вперилась в мать Мелитину, приоткрыла
рот.
- Узнаешь? - спросил Марон.
- Чего же там... Конешно, узнаю, - подтвердила баба. - Она самая и есть.
- Значит, вот эта гражданка ходила по селам и агитировала? - уточнил Марон.
- Агитировала, - согласилась баба. - Паразитка...
- Окстись, голубушка, - слабо воспротивилась мать Мелитина. - Напраслину
возводишь, грех на
душу берешь.
- Что она говорила? Как агитировала? - напирал начальник.
- А так и агитировала, - сказала баба. - С Христовым именем шла, а сама,
змеюка, шипела:
уходите из колхозов, беда будет, большевики вас голодом поморить хотят. Пожнете
хлеб, а его
капиталистам продадут, чтоб машины купить и своих крашеных сучек катать.
Известное дело...
Мать Мелитина сидела ни жива ни мертва. Бабу увели.
- И сейчас запираться будешь? - спросил Марон.
- Греховное дело вы задумали, - медленно произнесла мать Мелитина.
- Ты, бабка, нас не пугай! - заметил усатый сотрудник. - Пуганые мы!
- А как ты это объяснишь, божья невеста? - Марон положил перед матерью
Мелитиной
грязноватый клочок бумаги. - У твоего отца нашли при обыске.
Она поглядела непонятный рисунок, сделанный химическим карандашом, смутилась.
- Тятенька мой - старый человек... В детство впадает, умом слаб...
- Зато ты умом крепка! - вставил усатый. - Палец в рот не клади!
- Что здесь нарисовано - знаешь? - спросил Марон.
- Не знаю, - пожала плечами мать Мелитина. - Я видела эту бумажку еще в
Туруханске...
- Это план Кремля, - пояснил Марон. - Со всеми воротами и правительственными
зданиями. И с
кабинетом вождя!
Мать Мелитина еще больше смутилась, бессильно опустила голову, сказала, глядя
в пол:
- Говорю же, умом слаб... Тятенька все к Боженьке собирался. А ему кто-то в
Туруханске и
нарисовал, где Боженька живет.
Марон и усатый переглянулись.
- Да что с ней возиться, товарищ Марон?! - возмутился усатый. - У нее на все
отговорка есть. А
заговор и покушение на вождя - вот они, налицо!
- Отвечать придется перед советским народом, - заявил Марон. - И понести
суровую кару.
- На все воля Божья, - смиренно ответила мать Мелитина.
- Да нет, не на Божью ты волю полагаешься, гражданка Березина, - хитровато
сощурился
начальник. - Надеешься, сын заступится?
Екнуло сердце: значит, жив Андрей?! Жив! Тогда и муки не страшны. Видно,
Марону что-то
известно о сыне. Спросить бы, да как кланяться извергу? Даже виду подать нельзя,
как болит душа
материнская.
- На Господа я надеюсь, - проронила она. - На Его волю уповаю.
- Ты хоть знаешь, где твой сын теперь? - неожиданно спросил Марон. - Слыхала?
Мать Мелитина внутренне насторожилась: показалось, будто проверяют ее,
выпытывают об Андрее.
Только бы не навредить ему!
- Не слыхала и слышать не желаю, - уверенно сказала мать Мелитина. - У него
свой путь, у меня
свой - Богу служить.
- А сын твой нам служит, - засмеялся Марон и махнул короткой рукой. - И
служить будет!
Усатый взял ее за рукав, потянул к двери.
- Пойдем, бабка! Мы с тобой сговоримся, побеседуем по-свойски. Я тоже вроде
святого отца, так
найдем общий язык. Пошли!
Они спустились во двор, и мать Мелитина зажмурилась от яркого солнца.
"Господи, - подумала
она, - свету-то сколько на земле! Весна какая ясная нынче. Теперь я укрепилась,
теперь жить буду.
Жив мой Андрейка!"
Усатый ввел ее в отгороженную часть двора, отомкнул дверь в погреб, а сам
встал в сторонке.
- Заходи, бабка! Да живо, а то весь аромат выпустишь!
Мать Мелитина открыла дверь, шагнула на первую ступень и задохнулась от
зловония.
Перекрестилась и пошла вниз по осклизлым ступеням. "Вот они, муки адовы, -
подумала она. - И за
это благодарю Тебя, Господи!"
- Хороший погребок был, - сказал сверху усатый. Да испортился, из выгребной
ямы туда утекло.
Потерпи, сейчас дедка твоего приведу, чтоб не скушно было!
Дверь захлопнулась. В свете тусклой лампочки мать Мелитина увидела нары во
всю ширь погреба.
Под ними черно поблескивала вода. Кругом мерзость и плесень. Скоро тот же
сотрудник привел
Прошку Греха. Мать Мелитина приняла его, спустила по ступеням и усадила на нары.
- Крепись, тятенька, молитвы читай, - приговаривала она. - Переможем, и это
переможем с
тобой.
- Подумай посиди, - наказал усатый. - Вспомни, как агитацию вела, зачем в
Москву собирались
и кто посылал. Вспомнишь - стукни в дверь.
Лежать и сидеть на нарах было нельзя - холод медленно сковывал спину, стоять
можно было лишь
согнувшись, чтобы не упираться головой в загаженный свод. Самое разумное - на
коленях...
Прошка Грех задыхался, пучил глаза.
- Мы с тобой, дочка, в ад попали? В ад? - спросил он.
- Нет, тятенька, на земле мы, на грешной земле...
Он не понимал, твердил свое:
- Эко в аду-то как!.. А будто в погребе у свата. У владыки-то, помнишь? Я к
нему за кагором
лазил...
- Ты молчи, тятенька, а я говорить буду, - она достала из котомки полотенце,
смочила его святой
водой, приложила к лицу отца. - Помнишь, как ты маленьким был? Помнишь?
- Не-а, не помню... - пробубнил Прошка.
- Ну, вспомни, вспомни... - молила мать Мелитина. - Вспомни, родненький! Ты
еще в
Воронежской губернии жил, ну?
- Помню... - тихонько засмеялся Прошка Грех. - Помню!..
- А грозу помнишь? Туча черная, молнии яркие и ветер, ветер... Потом ливень,
все кипит,
пузырится и пыль оседает...
- Помню, - шептал он. - Мы босиком пляшем... Мама! Мамочка!
- Вот-вот, сынок, босиком! - счастливо рассмеялась она. - И я с тобой
босиком! Побежали!
Побежали, сыночек, ну? Не бойся, дай ручку! Ты только держись крепче!..
И они побежали. Туча сваливалась к горизонту, ливень еще хлестал - светлый,
частый, и гром
ворчал над головой, но уже высвобождалось из черноты солнце и косые лучи его
прошили
пространство, озаряя влажную чистую землю. Они бежали под слепым дождем и
смеялись; они были
мокрыми до нитки, и белые волосенки сыночка прилипли ко лбу, а у матери
отяжелевшие косы тянули
голову назад. Но от этого бежать было легче и смеяться вольней, прямо в небо.
Под босыми ногами
сверкала вода, земля была теплая, грязь чистая, и воздух, смешавшись с дождем и
солнцем, заискрился,
задрожал, а потом и вовсе превратился в радугу. Сыночек вырвался и взбежал по
ней вверх, засмеялся
- не догонишь! - но мать успела схватить его и ссадить на землю. Он же никак не
унимался; он бежал,
шлепая по лужам, и махал ручонкой, разбивая цветы радуги. Они клубились, как
дым, смешивались, и
ненадолго возникало вращение света, а попросту - брешь. Однако не так легко было
порвать радугу:
она не висела на месте. Все семь цветов ее брали начало из земли, возносились
высоко в небо и снова
уходили в землю. Она текла, струилась, как ручей, неиссякаемый до тех пор, пока
есть вода, земля и
небо. Они бежали и смеялись...
Но вот раздался грохот резко распахнутой двери.
Мать выпустила из своей руки ладошку сына, крикнула: "Беги один, сынок! Я
сейчас!" И он
побежал, радуясь воле и полной свободе...
- Вы чего смеетесь? - подозрительно спросил усатый сотрудник, сунувшись в
дверной проем. -
Ну-ка, вылазь!
Мать Мелитина взяла отца на руки и поднялась по ступеням наверх. Было утро,
канун Пасхи..
Усатый глядел недоверчиво, с таким видом, будто хотел пощупать узников
руками. Пытался
распознать, в своем ли они уме или же помешались, поскольку в погребе редко кто
выдерживал больше
трех часов.
- Чего? Подумала? Вспомнила? - спросил он.
- Я не виновата, сынок, - сказала мать Мелитина. - А грешна только перед
Всевышним!
Он взбесился и в первый момент не мог найти слов. Прошка Грех ковылял по
двору на полусогнутых
ногах, махал руками и смеялся.
- Я же тебя все равно посажу! - закричал усатый. - Доказательств - во! -
резанул ребром
ладони по своему горлу. - Лучше признайся и подпиши! Все равно посажу!
- За что же посадишь-то, милый? Нет вины, нет!
- Да я тебя... за веру посажу!
- За веру? - изумилась она и вдруг упала перед ним на колени. - За веру?! За
веру, сынок, сади!
За веру сколько хочешь сидеть буду! Хоть здесь, в погребе! Хоть в землю закопай
за веру! Сделай
милость - подпишу, признаюсь! За веру!
Прошка Грех упал ничком, смеялся и шлепал руками по сухой земле...
4. В ГОД 1920...
Возле двери своего номера Андрей на мгновение остановился, перевел дух. Из
номера доносился
приглушенный говор, чьи-то нервные шаги и скрип сапог. "Сбежались, ждете,
сволочи!" - с
ненавистью подумал он и, ногой растворив дверь, не глядя на собравшихся, прошел
в свою комнату. За
спиной возникла тишина. Андрей распахнул створки рамы, вдохнул полной грудью
ласковый утренний
ветер и содрал с себя ремни, затем, выворачивая рукава, стащил френч и швырнул
его в угол.
В дверь осторожно постучали. Андрей стиснул зубы, сжал кулаки: нет, они не
оставят в покое...
- Ну ты и переполох устроил, Андрей Николаич! - восхищенным шепотом
проговорил Бутенин,
притворив за собой дверь. - Всю ночь искали! Тут как штаб... И товарищу
Шиловскому доложили!
- Пошел вон! - сквозь зубы выдавил Андрей.
- Да ты что, Николаич? - засмеялся Бутенин. - Я им, дуракам, говорю: чего вы
всполошились? Да
он к девкам пошел! Приглянулась бабенка - он с ней где-нибудь и... А утром
явится!
Бутенин поднял френч, расправил его и повесил на гвоздик, прибрал портупею и
встал у окна,
пытаясь заглянуть в лицо.
- Я им говорил: видно же было, как ты на баб пялился... А они... Понятное
дело, после тюрьмы-то
- ого! Да и жизнь какая кругом!
Андрей схватил Бутенина за грудки, притянул к себе. Тот, распираемый каким-то
внутренним
торжеством, не сопротивлялся и вис на руке, как мешок с тряпьем.
- Уйди, Тарас, - тихо попросил Андрей. - С глаз долой.
- Уйду, уйду, - торопливо забормотал Бутенин, счастливо сияя. - Слышь,
Николаич? Раз ты
пришел - теперь мне Тауринс пропуск в Кремль достанет! Посулил так! А раз
посулил - он сделает! И
я Ленина увижу! Вождя!
Андрей выпустил Бутенина, подтолкнул его в спину. Тарас механически пошагал к
двери, но
спохватился:
- Андрей Николаич! А из Красноярска телеграмма! Тебя поздравляют! И ждут!..
- Ради Бога, иди! - взмолился Андрей. - Оставь меня. Видеть никого не хочу!
Когда Бутенин вышел, Андрей лег грудью на подоконник и прикрыл глаза.
Через несколько минут Тауринс распахнул дверь и, впустив Шиловского, застыл
на пороге.
- Здравствуйте, Андрей Николаевич, - вежливо поздоровался Шиловский и подал
руку. -
Объясните мне, что с вами случилось? Где вы были?
- У вас в гостях, - сдержанно бросил Андрей, по-прежнему сцепив руки за
спиной. Шиловский
несколько секунд подержал на весу свою ладонь, готовую для пожатия, затем
осмотрел ее и сунул в
карман.
- Вы, батенька, напрасно обижаетесь, - заметил он. - К сожалению, я был занят
и не мог вас
встретить. Неотложные дела.
- Я не обижаюсь, - отчеканил Андрей.
- В таком случае скажите: что с вами происходит? - потребовал Шиловский и,
резко обернувшись
к двери, приказал: - Выйдите, Тауринс!
Телохранитель равнодушно прикрыл за собой двери.
- Происходит то, что и должно происходить, - сказал Андрей. - Кончилась
щенячья радость. И
началось похмелье.
- Конкретнее, пожалуйста, - Шиловский сверкнул стеклами пенсне и затворил
оконные створки,
брякнув шпингалетом.
- Я сел не в свои сани, - спокойно объяснил Андрей. - И теперь хочу исправить
ошибку. Прошу
вас вернуть меня в Бутырскую тюрьму. Мандат я возвращаю.
Он достал из нагрудного кармана сложенную вчетверо бумагу и положил на
тумбочку, к ремню.
Затем расслабленно сел на кровать, откинулся к стене и забросил ногу на ногу.
- Ждете, когда я пришлю конвой? - спросил Шиловский и прошелся по комнате. -
Так вот, не
дождетесь, Андрей Николаевич. И не валяйте дурака.
- Я сказал все, что хотел, - отрезал Андрей.
Шиловский поставил табурет напротив него, тяжело сел, пощупал руками свои
худые колени. Затем
снял пенсне и покачал его на шнурке, словно маятник часов.
- Что ж, теперь скажу я, - голос его потвердел. - Не вы, а мы посадили вас и
в Бутырки, и в сани,
как вы изволили выразиться. И где вам сидеть - решать нам. И сколько сидеть -
нам решать.
- А кто вы такие? Кто?! - вскрикнул Андрей, теряя самообладание. - Повелители
мира? Боги?!
- Нет, Андрей Николаевич, - одними губами улыбнулся Шиловский. - Мы -
профессиональные
революционеры. Земные и плотские люди, но ради идеи способные на божественный
подвиг, если
хотите.
Усилием воли Андрей взял себя в руки, проговорил как можно бесцветнее и
спокойнее:
- Вот и подвигайте. А мне с вами не по пути.
Шиловский усмехнулся - будто над словами неразумного ребенка, добродушно
похлопал Андрея
по колену, однако лишь кончиками пальцев.
- По пути, по пути... У вас просто нет другого! Ну, подумайте сами? Где он,
этот другой путь?
Реальный?
- Сейчас, может быть, и нет, - после паузы сказал Андрей. - Но будет.
- Не обольщайтесь. Андрей Николаевич, не будет, - заверил Шиловский. -
Однажды вы сами
сделали выбор. А потом - мы сделали его. Вы уж отдайте должное нашему чутью. Мы
никого не
выбираем напрасно или по случаю. Революция - не базар, не одесский привоз,
батенька. Я вас еще в
"эшелоне смерти" присмотрел. Согласитесь, там можно было проверить цену
человека. И я за вас
поручился.
- Купили? - зло усмехнулся Андрей. - Присмотрели и выкупили? Из Бутырок?
- Ну что вы! - засмеялся Шиловский и вновь покачал пенсне, любуясь
размеренными, четкими
колебаниями. - Вы - человек не продажный.
Андрей встал, вновь заложил руки за спину, отошел в угол, к умывальнику,
затем вернулся и навис
над Шиловским, забавляющимся пенсне.
- Значит, ваша власть надо мной беспредельна?
- Практически - да, - подтвердил Шиловский. - Я отобрал вас у смерти и,
считайте, вновь
произвел на свет. Не смейтесь, но вы - творение моих рук и рук моих товарищей по
борьбе. И только
поэтому будете целиком под нашей властью. Не из благодарности за спасение и не
из-за долга, нет. Эти
чувства слишком ненадежны, чтобы уповать на них. Мы подняли вас из праха. В
камере смертников вы
были уже никто. Помните?.. Революция - слишком серьезное дело, чтобы полагаться
на стихию.
Настоящих борцов за великое дело следует строить, как зодчему, ваять их, как Бог
ваял Адама. И потом
- вдохнуть душу.
Андрей рассмеялся ему в лицо и, смеясь, бросился к окну, распахнул его
настежь.
- Вы ошибаетесь! Вы умный человек, но наивный!
- Мне очень нравится ваша веселость! - тоже засмеялся Шиловский.
- Наивный, да! - подтвердил Андрей. - Все в вашей власти, кроме одного! И -
самого главного!
- Я вас понял, - Шиловский встал и, улыбаясь, приблизился к Андрею. - Вы
хотите сказать, что
мы не властны над вашей смертью? Дескать, когда захочу, тогда и умру. Да? Вы это
имели в виду?
Андрей молчал. Вымученная улыбка кривила рот, превращаясь в гримасу.
- Ах, Андрей Николаевич, - вздохнул Шиловский и постучал глазком пенсне по
его груди. -
Конечно, вы подумали о смерти... Но ведь вы не сможете умереть просто так, по
желанию или от
каприза. Нет, не сможете. У вас слишком большие претензии к жизни, причем не к
своей собственной.
Поэтому самоубийство для вас не выход из положения. Вы стремитесь понять, зачем
живет человек,
зачем существует в мире наш народ; вы очень хотите узнать, каков же будет исход
величайшего в
истории эксперимента. Вы не боитесь смерти, не ждете ее, а значит, живете без
опаски и оглядки. А нам
очень нужны люди, презирающие смерть. Да, с ними хлопотно, но зато они -
надежные и решительные
люди.
Можно было смеяться и отрицать все, что он говорит; можно было до конца
твердить свою мысль:
нет, над смертью ты не властен! - и тем самым как бы начертать вокруг себя
обережный круг, но все
сейчас показалось напрасным. Андрей вспомнил, как вытащил мертвого Шиловского из
"эшелона
смерти" и закопал его в землю. Вспомнил и вдруг понял, что и сам Шиловский
принадлежит к людям,
презирающим смерть, и потому, по сути, бессмертным. Значит, он говорит правду?!
Сколько раз за свою
жизнь Андрей пытался представить себе состояние смерти либо ее момент - и все
лишь для того,
чтобы напугать себя ею, чтобы возник страх, способный разбудить чувства: желание
жить, любить
женщину, детей, испытывать радость и жалость, счастье и сострадание. Он как бы
тормошил себя,
встряхивал видом чужой кончины, близостью и неизбежностью своей собственной, но
даже в камере с
нарисованным в углу распятием не боялся смерти. Холодный труп вызывал омерзение,
кровь -
тошноту, и не более.
А сколько раз он старался мысленно вернуть себе то состояние, когда в степи
под Уфой скакал на
коне перед полком и спиной чувствовал, как тот белоглазый боец выцеливает его,
припав на колено!
Возвращал - и начинал ощущать все, даже запах солоноватой пыли, даже слышал крик
воронья над
головой. Только страха не было перед черным винтовочным зрачком...
Он знал, где расстался с этим страхом - в "эшелоне смерти". Именно там
появилось ощущение,
будто над ним совершили какой-то таинственный обряд, подобный пострижению в
иночество, и он
теперь, оставаясь внешне таким же, на самом деле живет по другим мерка
...Закладка в соц.сетях
