Жанр: История
Крамола 2.
...м.
- Не печальтесь, батенька! - подбодрил Шиловский и приобнял Андрея. - Все
пройдет, и вам
станут смешны свои мысли. А сани - ваши, и вам они впору. Я ценю вас как
человека и надеюсь
оценить как мастера.
- Мастера? - Андрей отвернулся. - Заплечных дел мастера?
- Не усугубляйте, Андрей Николаевич, - миролюбиво заметил Шиловский. - И
будьте
снисходительнее к себе. Оставьте эту варварскую российскую привычку истязать
себя. Изживите ее и
запомните на будущее: каждый вынесенный вами приговор - это приговор от имени
революции, а не
от вас лично. Вы лишь карающая рука революции.
- Как вы сказали?
- Карающая рука революции, - Шиловский пожал плечами и сощурился. - Хотите
спросить, кто
ее голова?
- Вы очень проницательный человек, - вымолвил Андрей.
- Спасибо, - улыбнулся Шиловский. - Вы мне тоже нравитесь. А поэтому ровно в
семь вечера я
заеду за вами. Должен же я исправить свою оплошность и увидеть вас своим гостем.
У нас очень мило,
вам понравится.
Возле двери он остановился и, на мгновение задержав взгляд на лице Андрея,
вернулся назад.
- Утешьте мое любопытство, Андрей Николаевич, - попросил он и развел руками.
- Где вы были
этой ночью?
- У женщины, - бросил Андрей,
- Я понимаю, что у женщины, но где? Простите за откровенность, мы подняли
самых лучших
сыщиков, но не нашли вас. Мне это польстило, честное слово. Уметь исчезнуть
бесследно - первейшее
качество профессионального революционера.
Он замер в ожидании, потеребливая козырек кожаной кепки.
- У случайной женщины, - неопределенно сказал Андрей. - Совсем случайной...
- Так я и думал! - засмеялся Шиловский и, расстегнув портфель, достал
фуражку, расправил ее на
руке, подтянул козырек. - Не теряйте больше. И не бегайте от патруля!
Андрей недоверчиво взял фуражку, оглядел, примерил - та самая, обмененная на
кепку и
потерянная сегодня утром на набережной.
- А знаете что? - заговорщицки произнес Шиловский. - Вам следует жениться.
Да-да!
Необходимо жениться! Подумайте! - Он открыл дверь и уже от порога добавил: - Не
обижайте
Тауринса! Он славный парень! Прошу вас!
Несколько минут Андрей стоял в некотором отупении и крутил фуражку в руках.
Она казалась ему
сейчас свидетельством той незримой и неосязаемой власти, подмявшей под себя
отныне всю его жизнь.
Шиловский наверняка хитрил, спрашивая, где он провел ночь. Знал, все знал! И
даже слышал, а
возможно, и видел, что происходило в его доме. А потом бежал за ним по
набережной, стреляя на ходу,
и фуражечку подобрал...
Ладно, пусть не своими глазами, но - видел.
А что, если Юлия? Что, если она умышленно оставила его в доме Шиловского и
разыграла весь этот
спектакль?!
Но ведь чудовищно, если так! Если и Юлия - ненастоящая!
А если так, если ему не чудится злой умысел, если и впрямь существует
всевидящее око, то он и в
самом деле находится теперь под его, Шиловского, беспредельной властью!
Он отказался завтракать и, не раздеваясь, лег. За стеной мирно разговаривали
Бутенин с Тауринсом,
гремели посудой, изредка доносился смех.
Неужели и Бутенин?.. Нет, невозможно!.. Но как быстро он смирился, как крепко
сдружился с
телохранителем и шпионом!
Андрей хотел заснуть, жмурил глаза, накрывал их руками, однако в напряженном
мозгу стучало:
безвольный, невольный, подневольный.
Он вскочил. Мелькнула мысль немедленно открыть окно, выбраться из номера и
бежать, пока
увлеченный разговором телохранитель ловит ворон. Дума о побеге грела несколько
мгновений и тут же
угасла без всякой надежды. Куда бежать? Вот ведь как; никто вроде и не держит, а
не уйдешь. Некуда...
ведь ты невольник...
"Я чувствую неволю, потому что сопротивляюсь ей! - осенило Андрея. - Иначе бы
и не
замечал..."
Нет, не может власть над ним быть беспредельной. Есть предел, наверняка есть.
Надо только
начертать обережный круг. И можно стать неподвластным...
Шиловский подъехал к гостинице около семи. Андрей ждал возле окна, однако
сразу не вышел, а сел
возле двери на табурет. "В семь так в семь, - решил он, усмехнувшись. - Раньше
не побегу. Пускай и
он подождет!" И это малое, пустячное проявление собственной воли наполняло его
силой. Он,
Шиловский, сидит там в машине и ждет! Наверняка специально приехал до времени,
чтобы увидеть, как
Андрей вылетит навстречу, а то и вовсе будет стоять у подъезда. И эти минуты
Андрей заставит
Шиловского ждать!
В комнату заглянул Тауринс в полной экипировке, вопросительно уставился на
подопечного. Андрей
молча показал ему часы. Тауринс понимающе улыбнулся и покачал головой.
Без двух минут семь Андрей надел фуражку и вышел из комнаты. Времени
оставалось как раз на то,
чтобы спуститься вниз, пересечь переднюю и пройти сквозь парадные двери. Ни
секунды более. Однако
едва он подошел к лестнице, как услышал грохот сапог по ступеням и мгновением
позже увидел
Бутенина. Всклокоченный, со сверкающими глазами, тот несся ему навстречу,
раскинув руки для
объятий. На миг почудилось, что он пьян. Преодолевая последний лестничный
пролет, он столкнул с
дороги красноармейца, сбегающего вниз, чуть только не кувырнув его через перила,
отмахнулся от
Тауринса и по-медвежьи, с жадностью и ревом облапил Андрея.
- Я... Я Ленина видел, - едва вымолвил он.
- Поздравляю, - сказал Андрей и попытался освободиться из его объятий.
Однако Бутенин еще крепче сжал его, оторвал от земли и подбросил вверх.
- Видел! Как тебя, видел!
На крик и шум из дверей номеров начали выглядывать краскомы, кто-то выбежал в
коридор. Тиская
Андрея, Бутенин заорал:
- Люди-и! Я Вождя видел! Видее-е-ел!
- Отпусти! - крикнул ему Андрей, задыхаясь от резкой боли в боку. - Отпусти
же!
Едва не захрустели ребра. Бутенин раскатисто, по-сумасшедшему, захохотал,
мотая Андрея, как
мешок. Люди сбегались на лестничную площадку, а Тауринс, чувствуя, что просто
так подопечного не
вырвать из объятий Тараса, выхватил маузер:
- Трепую немедленно отпустить!
Безумный и оглашенный, покрытый липковатым холодным потом, Бутенин ничего не
слышал и вряд
ли что понимал. Тауринс ткнул его стволом маузера в бок:
- Стрелять пуду! Пуду стрелять!
- Видел! - стонал Бутенин, и слезы катились по его щекам. - Живого видел!
И вдруг, выпустив Андрея, трясущимися руками стал рвать клапан кармана на
груди. Андрей
бросился на лестницу и побежал вниз.
- Вот! - кричал вслед ему Бутенин, потрясая бумажкой. - Он написал! Своей
рукой!
Андрей прыгал через ступени; мысль, что он опоздал, заставил Шкловского ждать
лишние минуты,
кнутом гнала его по лестничным маршам старой аристократической гостиницы.
Чувство какой-то
рабской виноватости затмило разум и даже уняло боль в боку.
Лишь в парадном, запутавшись, забыв, в какую сторону открывать двери, он
пришел в себя. И сразу
ощутил, что трудно дышать и болят ребра... и что мгновение назад он пережил
омерзительное чувство
- преклонение перед чужой властью. Чего хитрить: именно поэтому и он, Березин,
так рвался из
объятий Бутенина, а потом сломя голову несся по лестнице. А ведь еще в номере,
дожидаясь семи часов,
он испытывал и наслаждался своей волей, но вот прошла лишняя минута - и он уже
готов голову себе
разбить!
Так неужели страх перед чужой волей сильнее страха смерти?!
Переживая стыд и самоунижение, он вышел в двери, услужливо распахнутые
Тауринсом, и
остановился на крыльце. Шиловский встречал его возле автомобиля, спокойный и
невозмутимый, хотя
на улицу до сих пор доносились истошные возгласы Бутенина и шум толпы.
'Тарас хоть Ленина увидел, - про себя усмехнулся Андрей. - А я - что? Я-то -
что?!"
Он поправил ремни портупеи, поддернул фуражку и спустился к автомобилю.
Шиловский молча
глянул на свои часы - видно, ждал! И открыл дверцу:
- Прошу, Андрей Николаевич.
В этой вежливости Березин уловил недовольство. Он сел в автомобиль и увидел
рядом с шофером
Юлию. Она была в красной косынке, веселая и независимая.
- Здравствуйте, - сказал Андрей, изучая ее лицо: сказала или нет своему
дядюшке? Не понял, не
определил...
- С моей племянницей вы знакомы, - деловито напомнил Шиловский. - Жаль, я не
смог вчера
приехать... Юля, ты не обижала нашего Андрея Николаевича?
- Что ты, дядя! - засмеялась она. - Это ты его обидел - не приехал.
- Почему же он так рано ушел? - спросил Шиловский, глядя на Андрея с
хитрецой. - Или
молодые люди за время революции совсем разучились проводить время?
Андрея бросало то в жар, то в холод. "Знает? - с тревогой думал он; и в ту же
секунду радовался: -
Не знает! Знает... Не знает..."
- Ушел потому, что ты, дядюшка, не дал пропуска Андрею Николаевичу, -
выговорила
Шиловскому племянница. - А поздно вечером уже патруль на улицах.
- Простите, Андрей Николаевич! - серьезно повинился Шиловский. - Да разве все
упомнишь?..
Все исправим, а вы, Тауринс, сегодня свободны. Охранять буду я.
Ожидавший возле автомобиля Тауринс козырнул и меланхолично потащился в
гостиницу.
- Не хмурьтесь, друг мой! - подбодрил Шиловский, усаживаясь удобнее. - Нам в
ваши годы
жилось тяжело, а что вам-то нынче хмуриться? Вы, батенька, вступили на путь
счастливой жизни.
Кстати, прошу обратить внимание: Юлия будет работать с вами. Да,
делопроизводителем. У вас же
будет канцелярия, писари, стенографисты. Одним словом, советский бюрократический
аппарат. Вы уж
не обижайте мою племянницу, Андрей Николаевич!
"Вот как? - про себя удивился Андрей, рассматривая Юлию. - Даже племянницы
своей не
пожалел для меня..."
- Ну, сегодня до делопроизводства еще далеко, - продолжал благодушно
Шиловский. - Поэтому
Юлия сейчас накормит нас хорошим ужином. Она великолепно готовит! Накормишь нас,
Юля?
- Конечно, дядя! - засмеялась она. - Я приготовлю щуку со свежей зеленью и
чесноком. Андрей
Николаевич, вы любите щуку с чесноком?
- Мне все равно, - проронил Андрей. - Спасибо.
Густым каштановым волосам Юлии было тесно под треугольничком косынки, и,
выбившись, они
рассыпались по плечам, по легкому летнему ситцу. Большие темно-карие глаза ее
казались чуть
печальными, но когда на лицо падал солнечный свет, они загорались и сами
начинали светиться. Андрей
попытался поймать взгляд Юлии, но она смотрела на шрам и не могла скрыть этого.
Автомобиль трясся по булыжным мостовым, погуживал сиреной на поворотах, и
Андрей заметил,
как прохожие провожают его глазами. Наверное, ехать по улицам на автомобиле
считалось большой
честью и вызывало зависть. В одном месте колесо попало в выбоину и так сильно
тряхнуло, что у
Андрея перехватило дыхание. Саднящая боль в боку, укачанная было поездкой, вновь
напомнила о себе.
Он постарался скрыть ее и отвернулся к окну.
- Ничего! Скоро вы свыкнетесь с новым состоянием, - балагурил Шиловский. - И
увидите, что
жизнь вокруг совсем другая. Пока вы еще мало что понимаете в революции. У вас
вульгарные
представления о ней. Да, батенька! Но когда вы почувствуете вкус к борьбе, когда
борьба станет
смыслом вашего существования - в вас родится революционер. Вы постигнете
революцию!
Они остановились возле знакомого особняка. Шиловский на правах хозяина
открывал калитку и
двери перед гостем, сам взял фуражку из рук Андрея и повесил на вешалку, затем
повел к себе в
кабинет. Юлия сразу же отправилась на кухню, перед этим успев незаметно
коснуться руки Андрея
своей рукой.
- Мое семейство сейчас в загородном доме, - объяснил Шиловский. - А я здесь
бываю редко, так
что сам как гость. Очень много дел, батенька. Иной раз кажется, скакать по степи
и махать шашечкой
легче... Заезжаю только животных кормить, и то не каждый день...
Он на секунду задумался, и Андрею показалось, что Шиловский сейчас вспомнил
свои часы и
повешенного за них бойца по фамилии Крайнов. Может, потому, что взгляд хозяина
застыл на
мгновение на циферблате больших напольных часов, коронованных трубящими
меднолитыми ангелами.
- Революция, Андрей Николаевич, это не то, что вы думаете, - будто продолжая
разговор, начатый
в автомобиле, сказал Шиловский. - Это не толпы вооруженного народа на улицах. И
даже не взятие
Бастилии или, допустим, Зимнего дворца. Это все - точки отсчета в революции, ее
временные
символы. Они безусловно важны для какого-то одного народа, но никак не имеют
мирового,
общечеловеческого значения. В России - Октябрь, в Англии, к примеру, будет
январь, в Америке
вообще август. А что они для скандинава или перса? Будет ли для них святость в
этих символах? Да нет,
не будет. Название месяцев - и все. Ну, интеллигенция еще будет знать - народы
нет. А мировая
революция нуждается и в мировых символах, и в идеях мирового масштаба. Революция
- это высшее
искусство, Андрей Николаевич. Оно родственно военному искусству, но с одним
условием: если убрать
из него значение и деятельность генералов. Представляете?
Андрей мотнул головой: представить себе военное искусство без генералов было
невозможно.
- Ничего, абстрактное мышление - форма приобретенного мышления, - успокоил
Шиловский. -
Бог даст, и вы приобретете... Дело в том, что сознание народных масс никогда не
было и не может быть
революционным. Оно может быть озабоченным, возмущенным. Наконец - бунтарским!
Сознанием
отдельных людей руководят страх, злоба, месть. А то и вовсе личная бесшабашность
и ухарство.
Особенно здесь, в России, у русского населения. Дело настоящего революционера не
будить в массах
революционность, как сейчас это делают иные политики, и ни в коем случае не
приобщать народы к
высшей идее - ради их же пользы и спокойствия. Иначе мы поимеем вселенский хаос,
а не мировую
революцию. Дело мыслящего борца - разумно использовать те качества масс, которые
рождены
внутренними потребностями и имеются налицо. Поверьте, батенька! Если вы пойдете
на базар и станете
просить птичьего молока, вам не дадут. Над вами посмеются и в лучшем случае
предложат коровьего
или козьего. Птиц не доят, это вам известно. Птицы созданы, чтобы летать. А доят
коров.
- Значит, в России вы сделали революцию, чтобы заключить мир и дать народу
хлеб? - спросил
Андрей. - Дать ему то, что он просил именно в этот момент?
- Все гораздо сложнее, Андрей Николаевич, - вздохнул Шиловский. - Да, мы
заключили мир, но
вскоре поимели войну. Мы обещали хлеб, но не дали его. Как видите, нет пока и
свободы, и равенства, и
братства. На дворе военный коммунизм.
- Но когда же все это будет? В светлом будущем? - Андрей вспомнил речи
комиссара Шиловского
перед полком, там, в степи под Уфой.
- Дорогой вы мой, - Шиловский дотронулся кончиками пальцев до его плеча. -
Поймите же вы
наконец... Революции в России еще не было. А то, что видите вокруг, - это
переворот. Не зря в народе
так говорят. Переворот.
- Тогда я ничего не понимаю, - Андрей облокотился на свои колени, сгорбился.
- Ничего не
понимаю... И чем дальше живу, тем больше теряюсь.
- Это только революционным матросам в Питере сразу все было понятно, - тихо
рассмеялся
Шиловский. - И замечательно, что вы в этом признаетесь. Я уже устал от тупых и
самодовольных
идиотов, которые уверовали, будто они революционеры и политики. Им и невдомек,
что революция -
это искусство...
- Не понимаю! - повторил Андрей и вскинул голову. - Зачем вы возитесь со
мной? Зачем
ревтрибунал? Эти ваши лекции... Зачем?
Шиловский отпил чаю, аккуратно поставил стакан и терпеливо выждал паузу.
Спокойствие его было
поразительным; оно говорило о великой убежденности этого человека. За все время
Андрей заметил у
Шиловского всего лишь два состояния: деловитую строгость и несколько наигранную
веселость. И еще
Андрей убедился, что тот не мог откровенно смеяться, впрочем, наверное, и
горевать от души тоже не
мог.
- Зачем? - раздумчиво переспросил Шиловский. - Мы утром уже говорили об этом.
Нам нужны
такие люди, как вы.
- Простите, вероятно, я тоже идиот! - не сдержался Андрей. - Но зачем?
Зачем?!
- Кто же станет делать революцию в России? - вопросом ответил Шиловский. -
Нас,
профессионалов, не так уж много, если считать в мировом масштабе. А вы -
истинный россиянин,
знаете свой народ и сами из народа, образованный человек. Умеете мыслить в
национальных традициях,
способны анализировать. К тому же - организаторский талант... Ну, и те качества,
о которых
беседовали утром. На вашей родине очень много работы, черной работы. Неужто всю
ее вы взвалите на
нас? Нет, батенька, засучайте-ка рукава! Россия пока что не одна в мире. Нас
ждут пролетарии десятков
других государств. Но ждут не с голыми руками. Вот почему выбор пал на Россию.
Только русский
народ способен бескорыстно помочь пролетариям всех стран в освободительной
борьбе. Только эта
нация может составить костяк легионов, которые пойдут и за три моря. Поэтому я
люблю ваш народ,
люблю в нем дух Разина и Пугачева. Но прежде в самой России должна быть
революция. И тогда народ
наконец получит мир и хлеб, свободу и равноправие.
- Пока что мне в это верится с трудом, - признался Андрей. - Я уже много раз
слышал, как
революционеры и политики обещали чудо.
- В чудо верят лишь религиозные фанатики и дураки, - засмеялся Шиловский, -
если не считать
некоторых наших политиков-утопистов. Настоящие чудеса способен творить лишь
коллективный разум,
воплощенный в идею.
- И "эшелон смерти", - вставил Андрей, отчего Шиловский насторожился:
- Что вы имеете в виду?
- Жизнь в "эшелоне смерти".
- Любопытно! - оживился Шиловский, наверное, уже утомленный своим монологом.
-
Объясните, пожалуйста.
- Право, я не умею абстрактно мыслить... - Андрей слегка замешкался. - Но
жизнь народов на
земле мне почему-то представляется "эшелоном смерти". Идет себе поезд с запада
на восток, потом с
востока на запад... Вагоны прицеплены друг к другу, впереди паровоз... И в
каждом вагоне - люди,
люди, люди. Но никто из них не знает: куда идет эшелон, зачем? А главное -
почему? Кто стронул его
с места? Кто придал ему движение? Кто подбрасывает уголь в топку? Однако всем
известно, что это -
"эшелон смерти"!
- Да, картина мрачноватая, - задумчиво подытожил Шиловский. - Но есть в ней
мысль, есть...
Честное слово, интересно! Продолжайте, Андрей Николаевич!
- А все, - развел руками Березин. - Такая вот модель.
Шиловский неторопливо встал с кресла и, заложив руки за спину, прошел вдоль
книжных шкафов,
на мгновение задержался, разглядывая какой-то переплет.
- Знаете, я, пожалуй, пошлю с вами некоторые книги, - вдруг заявил он. - У
вас будет время
читать. Вам нужно читать!.. И еще вам нужно бы отдохнуть, - совсем по-отечески
добавил Шиловский.
- Мрачность и сумятица в ваших мыслях от усталости, да. Я знаю, вы смертельно
устали от потери
близких, от войны и крови. А этот проклятый "эшелон" становится маниакальной
идеей даже у меня!..
Ничего, Андрей Николаевич, держитесь. Завтра вы сядете на прямой поезд до
Красноярска и через три
недели будете среди своих земляков. Там и отдохнете...
- Уже завтра? - не скрывая разочарования, спросил Андрей.
- Да, ровно в полдень с Казанского вокзала, - подтвердил Шиловский. - Поедете
в мягком, с
удобствами и казенным довольствием. Так что считайте сегодняшний вечер нашим
прощальным
вечером... Вас что-то не устраивает?
- Нет, все в порядке, - уклончиво бросил Андрей. - Все так и должно быть...
Просто этот
момент, начало нового дела...
- Андрей Николаевич! - по-свойски оборвал его Шиловский. - Вы уж скажите,
признайтесь, как
на духу. Я все пойму.
- Но вы же в Сибирь не отдыхать меня посылаете?
- Верно, работать посылаю, - согласился Шиловский, - На черную работу. Но -
почетную, не
забывайте! И спрошу строго!
- Судить - не черная работа. Кровавая по нынешним временам! Что же в этом
почетного?
- Не скажите, батенька! - Шиловский погрозил пальцем. - Пока ваш пост не
велик, да.
Председатель ревтрибунала по Восточной Сибири... Но вспомните: кто правит миром?
- Кто? - спросил Андрей.
- Судья! - Шиловский поднял пенсне. - Вы еще не осознали своего теперешнего
положения, не
вникли в суть вещей. Судья - и более никто, запомните! Во все времена власть
решает только вопросы
жизни человека. А судья - вопросы жизни и смерти!
Он сделал паузу, и в этот момент Андрей отметил про себя еще одно - третье
состояние
Шиловского, в котором тот бывал очень редко: нечто похожее на миг откровения.
Первый раз Андрей
ощутил это в "эшелоне смерти", когда перевязывал рану комиссару. Помнится, он
говорил тогда о
революции в России и о высшей вере, которая ей необходима, чтобы люди не
превратились в скот. Но в
тот момент, глядя в горящие глаза Шиловского, Андрей принял все это за бред
тифозника. Принял,
потому что никак не мог объяснить природу великой убежденности и внутреннего
огня, тлеющего в
этом человеке, чтобы сохранить жизнь ради единственного - той самой высшей веры.
И уже много
позже, думая о Шиловском как о мертвом, Андрей понял, что он, Шиловский, и был
носителем Высшей
Веры.
И вот сейчас, глядя в каменеющее лицо Шиловского, Андрей вновь ощутил это
редкое состояние
своего собеседника. Дело было даже не в словах и истинах, сказанных им, а в
заповедности этих слов и
истин. Они будто несли в себе какое-то магическое начало, подобное чарующему
началу в словах и
истинах заговоров и оберегов. Но что это было? Что происходило с Шиловским в миг
откровения?
Может быть, он открывал свою душу? Или умышленно давал возможность почувствовать
тот незримый
коллективный разум, воплощенный в великую идею и способный творить то, что
всегда творилось лишь
Богом? А что, если магия слов, сказанных им, исходит от Высшей Веры, познать и
понять которую не
так-то просто, ибо сознание масс не может быть революционным?
Андрей встряхнул головой: казалось, пауза длится бесконечно долго и столько
мыслей пронеслось в
мозгу. Однако не прошло и минуты. Шиловский глубоко вздохнул, будто вынырнув из
глубокой воды, и
повторил с хрипотцой:
- Кто правит миром? Судья, батенька, он. Не будь Понтия Пилата, распяли бы
Христа? Нет, не
распяли... Ну, утомил я вас, Андрей Николаевич! - он улыбнулся и надел пенсне. -
Вижу - утомил.
До самого Красноярска думать будете. Но - думайте! А через годик я вам устрою
хороший отдых. В
Крыму, на море, а? - Шиловский глянул на часы. - Я еще жду гостей... Не станем
же мы с вами
вдвоем сидеть за столом? Я вам надоем, и вы побежите из моего дома без оглядки,
да... И так, верно,
думаете: зазвал в гости, а не кормит, не поит - за революцию агитирует!
Он распахнул двери и позвал племянницу. Юлия, видимо, стоявшая у плиты, вошла
румяная, в белом
передничке и с полотенцем на плече. Косынки, уродующей ее голову, не было, и
волосы, стянутые
бриллиантовой ниткой, доставали до пояса.
- У тебя все готово? - спросил Шиловский.
- Да, дядюшка, - почему-то испуганно произнесла племянница. - Чай будет
позже...
- Хорошо, Юля, - одобрил он. - Ты пока займи нашего гостя, а я немного
отвлекусь... Покажи
ему книги, картины... А лучше наш живой уголок! Кстати, ты животных кормила?
- Нет еще...
- Заодно и покорми, - распорядился Шиловский и торопливо вышел из кабинета.
Юлия прикрыла дверь и, выждав, когда дядя уйдет подальше, виновато сказала:
- Я вижу, вам плохо, Андрей...
- Нет, ничего, - бросил он и отвернулся. - Мне весело... в гостях.
- Плохо, - повторила она. - Когда вы утром ушли, я поняла... Я во всем
виновата.
- Не надо раскаяний, - перебил ее Андрей. - Не вспоминайте... - И неожиданно
для себя
пожаловался, словно больной: - Душа моя чужая... Грудь онемела, чужая душа.
- Вы же сильный! - Юлия дотронулась до шрама на щеке. - Вы очень сильный
человек, Андрей!
- Да, конечно, - сказал он, взбодряя себя. - Простите.
- А на дядю не обижайтесь, - попросила она. - Не думайте, что такой
надоедливый. Вовсе нет.
Он всегда очень сдержанный, даже холодный. И немногословный. А мучает своими
разговорами только
тех, кого очень любит.
- Что вы сказали? - Андрею показалось, будто он ослышался.
- Мучает, кого любит, - повторила Юлия. - Есть такие люди...
- Да-да, есть, - согласился он, пытаясь осмыслить открытую племянницей тайну
Шиловского.
- С другими он очень строгий, потому что беззащитный, - продолжала Юлия. - Он
и пенсне
носит с простыми стеклами. Чтобы не так было видно глаза.
- Любит, любит, - задумчиво повторил Андрей. Юлия несколько повеселела и
позвала кормить
животных в живом уголке. Вначале он послушно отправился за ней, однако возле
черного хода, откуда
можно было попасть в комнату к животным, вспомнил, как утром входил сюда.
- Я был здесь, - признался он. - Утром.
- Знаю, - сказала Юлия. - И оставили открытым окно.
Андрей внутренне противился, не хотел еще раз входить в этот странный живой
уголок, но и
отказаться было неудобно. Тем более что чувства смешались, и он бы не смог так
сразу и убедительно
отказаться. Перед глазами был Шиловский, теперь совершенно непонятный ему
человек. Андрей не мог
вообразить, что тот комиссар, организовавший расстрел дезертира и прапорщика
перед строем на берегу
реки Белой, тот Шиловский, что невозмутимо пролежал в вагоне, когда вместо него
вешали другого
человека, может быть в представлении иных людей тихим, любящим и беззащитным.
Пусть хотя бы для
родственников! Может заниматься своим домом, семьей, разводить животных в живом
уголке... А
главное - у него могут быть люди, которых он любит!
Судя по словам племянницы, Андрей тоже удостоился его любви...
Он почувствовал желание как-то оправдать Шиловского, найти житейские,
человеческие причины
его поведению. "А почему бы и нет? - спорил он сам с собой. - Они ведь тоже
люди, люди..."
И тогда все становилось понятно! Зачем Шиловский возится с ним? Зачем вытащил
из тюрьмы,
произвел в судьи? Да из обыкновенной человеческой благодарности! Из своей
привязанности к нему. Из
любви, наконец! Если ему не чуждо все земное, то ничего странного и
таинственного в жизни
Шиловского нет. Просто революционеры - люди непривычные, что ли, своего рода
схимники,
служители высокой идеи. Ведь и в революции оказываются самые разные люди:
яростные и кроткие,
злые и добродушные... но - все одержимые и потому похожие друг на друга.
А разве он сам не стал одержимым за последний год?
Андрей перешагнул порог живого уголка, и взгляд тут же остановился на
аквариуме
...Закладка в соц.сетях
