Жанр: Фантастика
Люди огня
... благовест. Нежные голоса колоколов
старинных церквей сплетались с басовитым пением Памерина, огромного колокола на башне
Святого Штефана. Памерин приближался. Нас вели туда.
Впереди, в толпе "примиряемых с церковью", я увидел несколько буржуа из херигера и
отца Якоба. Он шел босым, с непокрытой головой, и изредка бросал на меня косые взгляды.
Самого Якоба и его анархистов не было. Верно, успели смыться.
Враги Господа просто посходили с ума. Пытки! Казни! Сколько веков этого не было!
Видимо, сам Бог Отец лишал разума противников своего Сына, чтобы люди отвернулись от них
и его путь был легким.
На Штефанплац уже был выстроен помост с обезьянником, как в полицейском участке.
Ясно - это для нас. У инквизиторов он назывался более романтично: "клетки для покаяния",
но сути это не меняло. Рядом располагались кафедры для произнесения проповедей и чтения
приговоров, а за помостом - два столба с заготовленными хворостом и дровами: будущие
костры. Еще дальше - синий автобус с надписью "TV" и толпа журналистов. Я брезгливо
поморщился.
- Марк, кажется, они собираются это транслировать.
- Кто бы сомневался! Но вот что они будут транслировать - это мы еще посмотрим
- Марк! Костры уже сложены! И один из них твой. Неужели ты еще надеешься?
Марк вздохнул:
- Костер не зажжен, и я еще не на костре.
Справа от помоста был возведен амфитеатр ступеней в двадцать пять, покрытый коврами.
Не иначе его притащили с ближайшего стадиона, а ковры - из оперы. Напротив этого был
выстроен еще один амфитеатр, вероятно того же стадионного происхождения, но без ковров. И
нас, осужденных, рассадили там. Напротив расположились инквизиторы во главе с длинным
парнем в лиловом. Неужто Великий инквизитор?! Туда же внесли знамя инквизиции, красное,
бархатное, с изображением меча, окруженного лавровым венком, и фигуры святого Доминика.
Началась обедня.
- In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, - произнес священник, и мне к горлу
подступила тошнота, уже знакомая по собору Святого Штефана, и голова слегка закружилась.
Я посмотрел на Марка. Он был бледен. Возможно, чувствовал то же самое.
Хвала Господу, мессу довели только до Евангелия. В этом месте епископ взошел на
кафедру, и началась проповедь.
- Бог веками терпел наши беззакония, равнодушие к хуле на него и преступную
снисходительность к еретикам. Но сегодня настал день гнева! Посмотрите на этих
преступников, собранных здесь, как в долине Иосафата, когда Господь придет судить живых и
мертвых...
- Он уже пришел! - выкрикнул Марк. - И прежде всего он будет судить вас!
Его тут же схватили приставленные к нему полицейские и усадили обратно на место.
- Молчи! Иначе мы заткнем тебе рот! - прикрикнули на него.
Марк усмехнулся:
- Вам недолго осталось!
- Марк, не надо! - взмолился я. - Мы все равно ничего не сможем сделать. Будет
только хуже.
- Ладно, - Марк положил руку мне на плечо. - Только ради тебя.
Вдруг среди инквизиторов началось какое-то движение, послышались взволнованные
приглушенные разговоры, и Великий инквизитор поднял худую руку и сделал оратору знак
закругляться. Тот несколько расстроился, но закруглился, напоследок сравнив "Прекрасную
Деву Инквизицию" с шатрами кедарскими и палатками соломоновыми. Стали объявлять
приговоры. Для этого осужденных вводили в клетки и ставили на колени. "Примиряемым с
церковью" назначили церковное покаяние сроком от трех до семи лет.
- Они и три дня не продержатся, - усмехнулся Марк.
Да, отцу Якоба и бюргерам можно было только позавидовать.
"В день Всех Святых, в праздник Рождества Христова, в праздник Сретения Господня и
каждое воскресение Великого поста обращенный обязывается присутствовать в соборе при
церемонии в одной рубашке, босиком, с руками, сложенными накрест, и принимать от епископа
или пастора удар лозою, кроме Вербного воскресения, в которое будет разрешен. В Великую
среду он опять должен будет явиться в собор и будет изгнан из церкви на все время поста, в
которое обязан приходить к вратам церкви и стоять во все время богослужения. В Святой
четверток станет на том же месте и будет снова разрешен. Каждое воскресение поста он входит
в церковь в надежде разрешения и опять становится у врат церковных. На груди постоянно
носит два креста цвета, отличного от платья".
Подумаешь! Тем более что не сегодня-завтра здесь будет Господь и все отменит.
Настал наш черед. Нас с Марком тоже загнали в клетки и поставили на колени.
- Мы объявили и объявляем, - гласил приговор, - что обвиняемые Питер Болотоф и
Марк Шевтсоф признаны еретиками, в силу чего наказаны отлучением и полной конфискацией
имущества. Объявляем сверх того, что обвиняемые должны быть преданы, как мы их предаем,
в руки светской власти, которую мы просим и убеждаем, как только можем, поступить с
виновными милосердно и снисходительно.
Нас потащили на костры и привязали к шестам. Даже теперь Марк умудрялся не терять
самообладания и смотрел на меня ободряюще. Перед нашими кострами был разложен еще
один, поменьше и без шеста. Его и подожгли в первую очередь.
Телевизионщики оживились и подкатили поближе, скользнув по нам любопытными
глазами своих камер, и сосредоточились на маленьком костре. Там сжигали изображения
еретиков, скрывавшихся от суда инквизиции. Первым вспыхнул портрет Эммануила, грубо
намалеванный черной краской на большом листе бумаги. Я даже не сразу узнал Господа. Ни
его обаяния, ни величия - карлик с чужим злым лицом. Впрочем, мне было бы тяжелее, если
бы изображение было похоже на оригинал. Пламя поднялось выше и отразилось в
ультрасовременном стеклянном здании, построенном здесь для контраста со старинным
собором, отразилось и распалось на квадраты стекол, как оцифрованная картинка.
Кажется, в этом момент я еще надеялся, что этим все и кончится, что ограничатся
сожжением изображений, а нас отвяжут и отведут в тюрьму. Не сожгут же нас в самом деле! Но
я ошибся. Наши костры зажгли. От церковных свечей, под колокольный звон и крик:
"Оглашенные, изыдите!" Или мне это только послышалось? Я закашлялся от дыма, а
стеклянное здание слева превратилось в одно оцифрованное пламя. Сквозь клубы дыма я
попытался поймать взгляд Марка, как спасительный обломок корабля, как щепку, за которую
хватается потерпевший кораблекрушение. Но моего друга уже не было видно.
Я уже терял сознание, когда послышался гул, инквизиторы, зеваки и телевизионщики
бросились врассыпную, и на площадь, бесцеремонно подминая амфитеатры с креслами и
коврами, выползли танки. Первый из них остановился, направив ствол пушки прямо на флаг
инквизиции, а на башне появился человек, одетый в камуфляжную форму. Высокий и
властный, нисколько не похожий на свое сгоревшее изображение. Он протянул руку в сторону
костров, и пламя, шипя, осело и вдруг исчезло совсем, оставив только тонкие струйки дыма. А
из второго танка ловко выпрыгнул Якоб и бросился нас развязывать. Я чуть не упал ему на
руки. Меня заботливо свели вниз, и Эммануил спокойно подошел ко мне и уже
освобожденному Марку.
- Ну что, живы, шалопаи? - беззлобно поинтересовался Господь. - Ожогов нет?
Я мотнул головой:
- Нет... кажется.
А Марк преклонил перед ним колени и поцеловал руку.
- Прости меня, Господи, - тихо сказал он. - Я ни на грош не верил в наше спасение!
Господь улыбнулся, а я удивленно уставился на Марка:
- А что же ты все время говорил?
Он пожал плечами:
- Надо же было подбодрить тебя, труса несчастного!
Эммануил поднял Марка и взглянул на потухшие костры.
- Им уже мало бескровной жертвы с хлебом и вином, - зло сказал он. - Жаркого
захотелось!
Мне пришло в голову, что я виноват уж гораздо больше Марка, а стою перед Господом
как ни в чем не бывало, чуть не руки в карманы, и тоже преклонил колено и поцеловал ему
руку, а он помог мне подняться.
Флаг инквизиции был сорван, и теперь над площадью развевалось лазурное знамя с
трехлучевым золотым знаком. Я сразу узнал этот символ. Его нам нарисовал Бессмертный
Игнатий Лойола.
- Равви, что это такое, на знамени? - осторожно спросил я.
- Солнце правды, - улыбнулся Господь. - Символ спасения и возрождения мира, - и
отправился к танку.
Мы последовали за ним.
- В Хофбург! - кратко приказал он, спускаясь в люк. И кивнул нам. - Залезайте.
Мы въехали во внутренний двор императорского дворца Хофбург и остановились рядом
со статуей императора Франциска Первого в римской тоге и с бакенбардами. Эммануил
спрыгнул на землю и резко приказал:
- Всем оставаться здесь. В музее ничего не трогать. Узнаю о мародерстве - головы
поотрываю! Филипп, Петр, Марк, со мной!
Мы нырнули в ренессансные "Швейцарские" ворота с красно-серыми полосатыми
колоннами.
- Здесь должен быть вход в сокровищницу, - спокойно пояснил Господь.
В сокровищнице он бросил рассеянный взгляд на корону Священной Римской империи,
императорские регалии, золотую геральдическую цепь ордена Золотого руна и уверенно
направился к обитой красным бархатом подставке, на которой лежало копье. Ничем особенно
не примечательное копье. Ну верхняя часть лезвия обмотана золотой, серебряной и медной
проволокой, ну два металлических голубиных крыла на древке, ну золотые кресты там же. Ну и
что? И далась Господу эта потемневшая от времени железка! Однако он, затаив дыхание,
подошел к постаменту и простер над ним руки. Стеклянная витрина разлетелась вдребезги, как
от взрыва, и Господь бережно взял копье.
- Это Копье Лонгина, Пьетрос! Я узнал его. Копье Судьбы! Иногда его считают одной из
пяти форм Грааля. Тот, кто держит это копье, - держит мир! Если бы не оно, на Австрию не
стоило бы тратить времени.
С присущей ему скромностью Господь разместился не в Императорском дворце, и даже
не в загородной резиденции Шенбруне, а в Леопольдовском корпусе, бывшей резиденции
президента.
Вечером того же дня он пригласил нас к себе. Разговор происходил в небольшой комнате,
обставленной в старинном духе, с изысканными креслами и столиком, инкрустированным
различными породами дерева. В высокое окно открывался вид на площадь Героев и статую
эрцгерцога Карла на поднявшемся на дыбы коне и с копьем, устремленным в небо.
- Присаживайтесь, дорогие мои, - начал Господь. - Ну, рассказывайте о ваших
приключениях.
Он слушал внимательно и не перебивал, пока я не дошел до рассказа о странном
поведении Лойолы.
- Он спрашивал вас о татуировках? - взволнованно переспросил равви.
- Да. Мы очень удивились. Что это значит?
- Потом объясню. Дальше!
Я рассказал о том, как святому стало плохо перед мессой, и он послал нас в Фуа к
Генералу ордена.
- По моим сведениям, Генерал ордена Иезуитов последние три месяца не покидал
Штаб-квартиры ордена в Ватикане, - задумчиво проговорил Господь. - Впрочем, я
перепроверю.
- В Фуа находится инквизиционная тюрьма. Я нашел это в "Интеррете".
Господь тонко улыбнулся:
- Интересно.
Я перешел к рассказу о моем похищении и о замке Монсальват. Равви заинтересовался
еще больше.
- Ах он старый пройдоха! - воскликнул Господь. - Значит, отправил вас к Плантару,
прямо в белы рученьки! А не к Плантару - так к инквизиции. Хитрая бестия!
- Кто пройдоха? - не понял я.
- Лойола, конечно. Фуа можно не проверять. Теперь я уверен, что там никогда и духа не
было Генерала Иезуитов.
- А кто этот Плантар?
- Мошенник, выдающий себя за потомка Христа, - Господь поморщился. - Ложь и
ничего, кроме лжи. У Христа не было и не может быть потомков, и Меровинги не имеют ко мне
никакого отношения. Их претензии на роль хранителей Грааля совершенно безосновательны.
Есть только один человек, имеющий право обладать всеми формами Грааля. Не только
человек. - Он улыбнулся. - Марк, ты сможешь найти это место?
- Да.
- Покажешь, когда будем во Франции. Спасибо, что выручил этого растяпу.
Я надулся.
- Ладно, Пьетрос. Что было дальше?
- Мы поехали в Вену, как вы приказали. А там мне стало плохо во время мессы в соборе
Святого Штефана. Но это, наверное, не важно?
- Все важно. В какой момент тебе стало плохо?
- Во время евхаристического канона, когда священник поднял Святые Дары над алтарем,
преклонил колено и произнес: "Accipite..."
- Не надо! Я понял. Я уже запретил евхаристию во всех подвластных мне странах. Вы
должны были творить ее в воспоминание мое. Но я здесь, с вами. И теперь это похороны
живого! Еще бы вам не становилось плохо от такого действа! - он вздохнул. - Ладно,
продолжай.
И я поведал ему о знакомстве с Якобом, вечеринке в Мёдлинге и аресте.
- Ну, дальше вы знаете, - заключил я.
Господь кивнул.
- Господи, - робко поинтересовался я. - Вы хотели объяснить нам насчет татуировок.
- Ах да! Пьетрос, дай мне руку. Правую.
Я подчинился. Господь ласково взял мою руку и медленно провел по ней ладонью от
запястья до кончиков пальцев. Когда он убрал руку, я увидел на тыльной стороне своей ладони
все тот же трехлучевой знак, но на этот раз черный и похожий на татуировку.
- Что это? - испуганно спросил я.
- Я уже объяснял. Это Знак Спасения. Я отмечаю им тех, кто достоин Нового Мира и
Новой Земли, тех, кого я беру с собой в свое царство. Помнишь Апокалипсис? Да нет, не
помнишь, конечно. "И видел я Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога
живаго" Это та самая печать. Радуйся, Пьетрос, ибо ты избран! Радуйся и ты, Марк!
Я посмотрел на руки Марка. У него был тот же символ. Мне стало легко и радостно, и я
благоговейно взглянул на Господа. Он улыбнулся, а потом вдруг стал серьезен.
- Но не обольщайтесь, друзья мои. Знаки могут и исчезнуть. Это значит, что вы погибли.
Вы живы, пока есть знаки на ваших руках. Храните их, следите за ними, Они - ваше спасение!
Я зачарованно смотрел на Господа, на его одухотворенное лицо, тонкие черты, сияющие
глаза. Почему-то мне хотелось плакать. Говорят, это называется "умиление". Возможно, слезы
уже текли по моим щекам. Я склонился и поцеловал ему край одежды. Он погладил меня по
голове. Я взглянул на Марка. Кажется, он был в таком же состоянии,
Мы вышли из комнаты и пошли по коридору к себе. Здесь толпилось много народу, и у
всех на руках были такие же знаки, Теперь я их видел и улыбался их обладателям, как своим.
Здесь, в Леопольдовском корпусе, Господь написал несколько ультиматумов.
Правительствам европейских держав предлагалось добровольно признать власть Эммануила,
иначе их постигнет участь Польши, Чехии, Словакии и Австрии - стран, уже подвластных
Господу.
"Это вопрос времени, - писал он. - Тот, кому власть принадлежит по праву, праву
первому и единственному, не может не стать царем - он царь от века. И я забочусь только о
том, чтобы это произошло без крови и страданий. Вашей крови! Ваших страданий! Подумайте
об этом и покоритесь!
Австрия. Вена. Эммануил Спаситель".
Филипп смотрел на это полными ужаса глазами и качал головой,
- Господи! - наконец не выдержал он. - Это безумие! Невозможно вести войну на
десять фронтов.
Господь откинулся на спинку кресла, отложил бумагу и посмотрел на него.
- Филипп, в какой мы стране?
- В Австрии...
- Вот именно. Я все сказал.
Марк стоял рядом и тоже смотрел на Господа с некоторым недоверием, но не возражал.
Не прошло и недели, как мы выступили с войсками к границе Германии, Мы, то есть
Господь, я, Марк и Филипп, ехали в джипе по отличному австрийскому автобану рядом с
колонной танков. Вдоль дороги тянулись невысокие горы, поросшие сосновыми лесами, в
долинах лежали туманы, белые, как облака. И я подумал, что только в таких таинственных
местах могли быть созданы великие элегии и легенды об эльфах и гномах.
Однако мои друзья были настроены далеко не романтично.
- Так не ведут войну! - наконец решился высказаться Марк и с упреком посмотрел на
Эммануила.
- Почему? - с невинным видом спросил тот.
- Нас просто разбомбят. Они пошлют авиацию, и за полчаса от нас останется мокрое
место. Не было никакой артподготовки. Аэродромы противника не уничтожены! Нужно было
ликвидировать хотя бы основные стратегические объекты.
- Он всегда так воюет, - махнул рукой Филипп.
- Ну и что, безуспешно? - поинтересовался Эммануил.
- Это не занюханная Польша! - возразил Филипп.
- Посмотрим. Кстати, Пьетрос, а ты как считаешь? Я неправильно веду войну?
- Я не военный, но по тем отрывочным сведениям, что я еще помню с университетских
лет, и по логике вещей - они правы. Лучше сбрасывать десанты на стратегические точки, и
только после авиаподготовки. Война с линией фронта требует огромных ресурсов и приводит к
слишком большим жертвам. Даже если удастся победить - это будет пиррова победа. По
крайней мере, нас так учили, хотя это не было моим любимым предметом.
Господь покачал головой.
- Это не обычная война. И мне нужно всегда быть со своей армией, Только в этом случае
мы добьемся успеха.
Послышался гул, и над лесом появились немецкие истребители. Много, очень много. С
такими силами можно было уничтожить три армии Эммануила. Филипп побледнел и
укоризненно посмотрел на Господа. Марк сжал губы.
Но Эммануил улыбался спокойно и уверенно, и, как ни странно, мне почти не было
страшно. Он поднял руку и раскрыл ладонь, словно поддерживая невидимый груз.
Снаряды разорвались веером вокруг нас, словно оттолкнувшись от чего-то в воздухе над
нами, слишком далеко, чтобы нанести вред. Только глубокие воронки обезобразили
таинственные германские горы.
- Медленнее, медленнее, - приказал Эммануил шоферу и встал в машине, как живая
цель. Но вражеские летчики словно ослепли. Снаряды летели куда угодно, но только не в
нашем направлении, Было еще несколько налетов, и с тем же результатом. Нет, летчики не
ослепли. Зато сошли с ума законы физики, и бомбы летели вовсе не туда, куда им велел закон
всемирного тяготения и системы наведения.
Я посмотрел на Эммануила.
- Я властен над собственными законами, Пьетрос, - ответил он.
Мимо проплыло полуразрушенное здание таможни. Только что разрушенное. На шоссе
засверкали осколки стекла.
- Туда ей и дорога! - усмехнулся Господь. - В новом мире не будет границ.
Мы повернули. И за поворотом, на холме, увидели вражеские танки, выстроенные для
атаки. Раздался залп, который, как обычно, не причинил нам вреда.
- Остановиться и развернуться, - приказал Господь и спрыгнул на асфальт.
Я помню скрежет гусениц танков, грохот рвущихся в небе снарядов и вдохновенное лицо
Господа.
- Слушайте! - он сказал это негромко, но я был уверен, что они услышали. Я знал, что
голос его разнесся над немецкими холмами без мегафона и радиопередатчика. Я знал это,
потому что все замолкло. - Слушайте, ибо я Господь Бог ваш, Господин Вселенной, Ваше
глупое сопротивление не принесет вам ничего, кроме страданий, Сдайтесь, чтобы быть
спасенными!
Раздался залп. Столь же бессмысленный, как и предыдущие.
Эммануил забрался на башню танка и продолжил как ни в чем не бывало:
- Не все имеют уши! Не все способны услышать слово Господне. Гордыня и жажда
власти слишком громко говорят в иных сердцах. Но солдаты! Вы мудрее своих командиров,
потому что ваш слух чище и свободнее. Смотрите: вот я, и вы не в силах причинить мне вреда.
Казалось, они поколебались. Ждали минут пятнадцать. Или офицеры убеждали
непокорных солдат? И Эммануил ждал, стоя на своей железной трибуне. Легкий ветер трепал
его волосы.
Но залп раздался. Я уже был тверд и без страха смотрел на дула пушек. Наш Господь был
много сильнее без всякого оружия, стоя неподвижно с руками, сложенными на груди. Только
глупое человеческое упрямство не давало немецкой армии сложить оружие. Они же тоже все
видели!
- Ну что ж, - сказал Господь. - Каждый делает свой выбор. Филипп, командуй!
Мы не долго прицеливались. Стреляли почти в упор. Все одновременно. И я увидел
горящие танки, превращенные в горы покореженного железа.
- А теперь поехали! - скомандовал Эммануил.
И мы медленно двинулись вперед. Вражеская армия отступала, точнее - бежала
беспорядочно и панически, как от лесного огня или, скорее, от неведомого зверя, страшного в
своей таинственности. Инфернальный ужас, даже не страх!
У вражеских позиций Эммануил спрыгнул на землю. И пошел мимо искореженного
обгоревшего металла и обезображенных окровавленных тел.
- Стойте! - крикнул он отступающим. - Стойте, я приказываю!
И они остановились, словно не в силах были сопротивляться. Эммануил дошел до первого
живого и взял его за руку, а потом обнял за плечи.
- Стойте, - повторил он. - Идите сюда. Эта земля объявляется землей Великой
империи. И здесь, в этом месте, моя армия станет лагерем. Вы же можете получить прощение и
присоединиться к нам. Те, кто хочет принести покаяние, должны собраться сегодня вечером в
этой долине, встать на колени и зажечь свечу. Я не буду вас уговаривать, вы сами все видели.
Но до шести часов вечера никто не покинет этого места. Я хочу, чтобы вы подумали, а не
принимали скоропалительных решений. Потом - ваш выбор. Но помните, когда империя
станет всемирной, вам будет некуда бежать. Филипп!..
Несколько часов разбивали лагерь. Ставили палатки, натягивали сетку. Заняли соседнюю
военную базу с аэродромом. Заняли без единого выстрела - в общем-то, там уже никого не
было.
А незадолго до заката я пошел немного размять ноги, Просто устал от окружающего меня
и проникающего повсюду немецкого языка.
Как меня занесло в это место! Месиво кровавой плоти и обгоревшего металла. Ужас и
отвращение! Отвращение и ужас!
Я почувствовал на плече чью-то руку и оглянулся. Это был Эммануил. Я отступил на шаг.
- Они же уже почти готовы были подчиниться. Зачем ты убил их?
- "Уже почти готовы"! Слишком расплывчато... Они - как те зерна, что не дадут плода,
пока не умрут. Они умерли, чтобы другие были спасены. Иначе никто так бы и не поверил, что
я могу применить оружие. Тогда зачем подчиняться? Должен быть страх божий, Пьетрос. Страх
божий - начало всего. Они умерли, но подумай, что значит человеческая смерть! Только
сбрасывание оболочки. Эпизод для бессмертной души, Миг мучительный, но неизбежный, И,
если они действительно раскаялись в этот миг и приняли меня в своем сердце, - это значит,
что они спасены и их смерть - благо. Ты видишь оторванные конечности, разорванные тела,
это кровавое месиво? Это обман, Пьетрос, заблуждение человека, заключенного в границах
материального. Вырвись в высшую реальность, Пьетрос, живи в двух мирах - и ты никогда не
умрешь, и смерть чужая предстанет для тебя совсем в другом свете. Что кровь на твоих
сапогах? Опавшие листья! Но дерево растет, и ветви тянутся к небу. Не бойся мертвой плоти,
по которой мы идем. Она - лишь миг, а душа человеческая старше Земли. И звезды -
бабочки-однодневки по сравнению с нею. Пойдем!
Мы приблизились к военному лагерю, и я увидел море свечей в долине под угасающим
небом.
- Смотри, они пришли ко мне, те, кто меня принял. Пойдем же к ним!
Солдаты и офицеры вражеской армии стояли на коленях и держали свечи. Господь
подходил к каждому из них и для каждого находил слово прощения. Он касался его плеча и
говорил: "Встань!" И тот вставал, и на руке у него появлялся черный Знак Спасения. Так
продолжалось до рассвета, пока Господь не простил последнего врага, а теперь преданного
друга. Тогда он вернулся в свою палатку и упал без сил.
Наш путь лежал в сторону Мюнхена. Потом - Берлин. Немцы успели неплохо
подготовиться к войне и оказывали сопротивление. Но с каждым разом все более слабое. Тот
первый наш залп сделал свое дело. Мы прошли почти полстраны, пока понадобился второй, Но
он был более милосерден.
Учитель всегда старался быть на передовой, в самой гуще сражения. Он стоял на башне
танка, и пули не трогали его. Он поднимал руку, и снаряды врага останавливались и
разрывались в воздухе, никому не причиняя вреда. Он говорил с войсками противника, и они
переходили на его сторону. Он принимал всех, требуя от своих бывших врагов лишь
принесения покаяния. И часто под вечер в нашем лагере можно было видеть стоявших на
коленях и державших свечи солдат в форме вражеской армии. Господь обходил всех и каждому
в отдельности давал разрешение встать, и на руке прощенного неизменно появлялся
трехлучевой символ спасения.
Но Учитель не мог быть везде. Линия фронта протянулась на многие километры с севера
на юг, словно шрам на теле Европы, и там война велась обычными методами, Через месяц мы
были в Берлине, но он очень пострадал от бомбардировок, что чрезвычайно расстроило
Господа. Как и везде, он оставил здесь верное ему правительство и двинулся дальше на юг и
запад. Впереди были Бельгия и Франция.
В Брюсселе мы узнали о безумной идее Европейского Военного Союза применить против
нас ядерное оружие.
- Здесь? Никогда! - усмехнулся Господь. - Брюссель, Амьен, Реймс, Париж! Они все
собираются эвакуировать?
Через несколько дней мы были в Шампани. Угроза пока оставалась угрозой. Да и
возможно ли это в перенаселенной Европе, где через каждые пару километров деревня, поселок
или маленький город, не говоря уже о близости Парижа?..
Двадцатого августа мы без единого выстрела вошли в Париж. Здесь нас встретил Иван
Штаркман, весьма довольный своей миссией, а через несколько дней из Норвегии вернулся
Матвей, что очень не понравилось Господу. Он собирался немедленно послать нерадивого
апостола обратно, но тот заявил, что никуда не поедет, пока не решится вопрос с ядерными
бомбардировками, потому что хочет либо жить со своим Господом, либо умереть вместе с ним.
- Хорошо, - улыбнулся Эммануил. - Это твой выбор.
И Матвей остался в Париже. Жизнь города практически не изменилась со сменой власти,
Я с удовольствием за полдня обегал половину Лувра, любуясь многочисленными французскими
и итальянскими полотнами и встретив насмешливый, если не сказать издевательский, взгляд
Иоанна Крестителя с улыбкой, как у Джоконды. Странный Креститель Леонардо, переделанный
из Диониса. Меня не хватило только на крыло Ришелье, я не добрался до фламандцев. Правда,
заглянул на следующий день в Орсе и Помпиду. А потом было уже не до музеев. Господь
принимал присягу местного духовенства и хотел всех нас видеть рядом с собой,
Это происходило в Нотр-Дам в конце авг
...Поділитися у соцмережах
