Жанр: Фантастика
Шайтан-звезда
...хи, стала обходить хаммамы. Но
никаким образом не могла я напасть на её след.
Что же касается царевича, то его я знала в лицо. И я боялась для него вреда от Анисаль-Джалис,
ведь она могла затаить на него злобу, и узнать от раба кувшина, где оказался
царевич, и последовать за ним, чтобы отомстить ему за пренебрежение. И я сказала себе:
есть две причины тому, что я не могу найти эту скверную. И первая причина - та, что
она скрывается, а вторая - та, что гадальщик ошибся.
Тогда я поняла, что лучше мне начать с поисков царевича. Ведь он - ещё дитя, и не
придет ему на ум скрываться, и он не замышляет ничего плохого.
И я решила, что мне нужно бывать там, где собираются юноши его возраста, а для
этого у меня были две возможности: сделаться певицей или переодеться юношей.
Певицей быть я не пожелала, потому что мне не понравилось, как в Хире обходятся
с ними. А что касается переодевания - то я чувствовала, что если совершу его, то не
будет для меня пути назад, домой, к мужу и сыновьям.
И знала я также, что решение принадлежит лишь мне, но если я откажусь от поисков
- в Судный день Аллах покажет мне этот договор, и спросит меня, что я сделала, чтобы
соблюсти его. И окажется, что я не сделала почти ничего.
И я остригла волосы, и нарядилась в мужской кафтан, и туго перепоясалась, и пошла
на рынок торговцев драгоценностями, и вижу - возле своей лавки стоит один из
ювелиров, человек почтенный и достойный. И мне понравилось его лицо, и я подошла, и
села возле лавки, и достала платок, и стала им обмахиваться. А ювелир подошел ко мне и
спросил, кто я, потому что и ему понравилось мое лицо. Но я хотела убедиться, что он не
любитель красивых мальчиков, потому что мне хватало и других бедствий помимо этого.
И я отвечала ему так, что он понял - меня не удастся склонить к греху.
- О дитя! - сказал он тогда. - Если ты пойдешь ко мне, и будешь сидеть у меня в
лавке, и привечать покупателей, я обучу тебя ремеслу ювелира. Я покажу тебе, как
отличать драгоценные каменья из рудников и морские жемчуга; научу распознавать,
какой из бадахшанских лалов лучше, который из красных яхонтов дороже, ты узнаешь,
откуда появляется зеленый изумруд, сколько стоит мискаль желтого хризолита, почему у
змеи лопнет глаз, если она посмотрит на изумруд, почему бирюза, сколько бы ни прошло
времени, не теряет цвета; от какого холода и какой теплоты хрусталь становится белым, а
агат - черным; для какой цели годен йеменский сердолик; почему янтарь похищает
соломинку; почему магнит так любит железо, что притягивает его, как друга; из чего
сотворили эмаль ещё во времена Джамшида; когда в бахрейнских водах в раковинах
рождается жемчуг; почему одни жемчужины круглые, а другие - овальные!
И, клянусь Аллахом, мне захотелось узнать все это, и я согласилась сидеть у него в
лавке, а в свое свободное время посещала собрания юношей, но никак не могла напасть на
след Салах-эд-Дина. И с каждым днем все яснее становилось мне, что труды мои
напрасны, и я понимала, что никогда не смогу вернуться к прежней моей жизни. Я знала,
что сын моего дяди принял бы меня и с острижеными волосами, если бы я придумала
этому толковое объяснение. Но прежняя жизнь все больше казалась мне пучками
сновидений, и зрело в моей груди нечто необъяснимое, и теперь я вижу, что была тогда
похожа на птенца, которому пора вылупиться из яйца, и он задыхается в своей скорлупе,
но ещё не может её разбить своим слабым клювом.
Юноши Хиры часто встречались на ристалищах, и метали копья, и играли в кольцо,
и они любили конные игры, где нужно гонять по полю мяч длинным джоуганом. А я
ничего этого не умела, и всякий раз отговаривалась болезнью, и из-за этих отговорок на
меня стали смотреть косо. И это тоже удручало меня.
Вот в каком состоянии я пребывала у ювелира, но не прошло и месяца, как судьба
моя переменилась.
И вот в лавку, где я сидела, вошел как-то купец из купцов Индии, и я показывала ему
товар, и рассказывала о свойствах камней, и вдруг он говорит мне:
- О дитя, у меня в доме есть оружие, рукоятки которого украшены многими
камнями, и я хотел бы заменить камни, а старые продать. Не согласится ли хозяин лавки
пойти со мной, и оценить камни, и вынуть старые, и вставить новые?
Я позвала невольника, и велела ему сходить за ювелиром, потому что видела
богатство этого купца и не хотела упускать выгодного дела. И ювелир пришел, и
поговорил с купцом, и вдруг оказалось - они давно знакомы, но превратности лет
состарили им обоим лица, так что они не сразу узнали друг друга. И ювелир велел мне
пойти с купцом и осмотреть камни, а потом прислать с невольником записку, какие
новые камни потребуются, чтобы он нашел их в наших запасах, или же при
необходимости купил и сам явился с ними к тому купцу, а звали его Кумар, у нас же он
получил прозвище аль-Сувайд, по причине своего темного лица и малого роста, ибо, если
бы он был черен и высок, его можно было бы называть аль-Асвад.
И я подумала, что если пойду с тем купцом, он мне много расскажет об оружии, и
покажет, как держать его в руках, так что я в собрании юношей буду равноправным
собеседником. А я ещё не оставила надежды отыскать в Хире царевича Салах-эд-Дина.
И я пошла с аль-Сувайдом, и вошла в дом, который он снял на время пребывания в
Хире, и купец открыл свою оружейную, и я растерялась - так много было там дорогих
ханджаров, мечей, щитов, а также вещей, назначение которых было мне непонятно. И я
обходила их, и смотрела на них, и записывала позолоченным каламом на рисовой бумаге
все, что касалось камней, но в руки это оружие не брала.
А купец наблюдал за мной, и он догадался, что я не тот, за кого себя выдаю, и
ласково обратился ко мне:
- О доченька, что заставило тебя остричь волосы и сменить одежду? Если в
человеческих силах помочь тебе, то я выручу тебя из беды.
И я доверилась аль-Сувайду, и рассказала ему, что пала жертвой колдовства старухи
аз-Завахи и мудреца Барзаха, и лишилась дочери, и не могу выполнить свой договор с
царевичем, потому что он пропал неведомо куда, а также рассказала со слов аз-Завахи о
споре между Барзахом и Сабитом ибн Хатемом.
И купец выслушал меня, и подумал, и сказал мне вот что:
- О доченька, ты должна принести жалобу повелителю мудрецов и звездочетов, и
показать ему договор между тобой и царевичем Салах-эд-Дином, ибо для правоверного
слово должно быть свято, а тебя его ученики вынуждают его нарушить. Но повелитель
мудрецов и звездочетов - сам великий мудрец и маг, одолевший смерть, и он обитает в
подземных дворцах, и нет нам к нему пути. Чтобы принести жалобу, ты должна отыскать
прославленного мага из его учеников, и заручиться его поддержкой. А их, насколько мне
известно, очень мало, и они скрываются от людей, и заняты только своими заботами. Я
знаю человека в Индии, который оказал одному из наших магов большие услуги, и я
закончу кое-какие дела в Хире, вернусь в Индию и выясню, как свести тебя с ним. А весь
свой дом и все оружие я до возвращения оставлю на тебя, о Захр-аль-Бустан, но с двумя
условиями. И первое - ты заменишь камни в рукоятках, проследив за тем, чтобы я
немного потерял от этого в деньгах, а второе - ты каждый день будешь приходить сюда,
и встречаться с моим черным рабом по имени ад-Дамиг, а он будет тебя учить обращению
с нашим оружием.
- Ради Аллаха, к чему мне брать в руки оружие? Разве этим сильны женщины, о
дядюшка? - спросила я.
- Да будет тебе известно, о доченька, что владыки Индии окружают себя стражей
из женщин, и когда они едут в храм, то справа и слева идут или едут на лошадях
телохранительницы с обнаженными мечами. И для этого часто нанимают свободных
гречанок или покупают их на рынках рабов, чтобы обучить воинскому ремеслу. И этими
женщинами владыки гордятся друг перед другом, и похваляются их красотой и
искусством во владении ситхаком, баной, витой или куттаром, - отвечал мне аль-Сувайд.
Последнее слово чем-то изумило меня. Мне показалось, что я уже когда-то слышала
его и знала, что оно означает.
- О дядюшка, а что такое куттар? - спросила я. - Мы не знаем такого оружия, а
ведь я была на ристалищах, где учатся сражаться здешние юноши, и видела все, что
способно колоть, рубить и причинять раны.
- Вот он, попробуй, каков он в руке, ради Аллаха, - сказал аль-Сувайд.
Я увидела оружие, и протянула к нему руку, и рукоять легла мне в ладонь, словно
созданная для моей руки.
Это был короткий прямой меч, и рукоять его оказалась такова, что меч служил как
бы продолжением вытянутой руки, он словно вырастал из косточек моего сжатого кулака.
От этой диковинной рукояти отходили две железные палки, каждая в два моих пальца
толщиной, и они простирались с двух сторон от косточек кулака до самого сгиба локтя,
защищая руку от удара противника.
- Возьми куттар и в левую руку, о доченька, - подсказал аль-Сувайд. Разве ты не
видишь, что перед тобой лежат парные куттары? И правый из них - длиннее, а левый -
короче, но он более крепок и надежен в качестве щита. Если ты подставишь его под
занесенный ханджар, рассчитав при этом угол, то ханджар соскользнет, не причинив тебе
вреда, а твоя рука, вильнув подобно змее, вонзит острие противнику в гордо!
Я сомкнула пальцы на рукояти другого куттара, и выставила оба перед собой, и
взмахнула руками крест-накрест, так что одно лезвие со скрежетом прошло по другому
лезвию, и вес куттаров был таков, что я могла бы поражать ими без устали!
- Ты говоришь, что видела все, способное колоть, рубить и причинять раны, -
сказал аль-Сувайд, - однако, что же это было, кроме сабель, ханджаров, луков со
стрелами, дротиков-митрадов и бедуинских копий о двух и о трех остриях? Да и то ваше
оружие, о дети арабов, сковано из индийской стали! О доченька, когда ты сказала
"куттар", я уже знал, что ты, не видя его, полюбила его! В каком ещё оружии сочетаются
свойства меча и щита?
- О дядюшка, разве женщинам дано любить оружие? - спросила я, не выпуская из
рук обоих куттаров. - Разве это - не занятие мужей, львов пустыни? Я замужняя
женщина, и у меня уже двое сыновей, и я родила дочь, которую у меня похитили! Мое
дело - служить мужу и своему семейству, вести дом и соблюдать закон Аллаха, а ведь в
нем ничего не сказано о том, что женщины должны браться за оружие!
Но я всем сердцем желала, чтобы аль-Сувайд нашел доводы, которым я покорилась
бы, и душа моя прилепилась к этим двум куттарам, и никакая сила, казалось мне, не
смогла бы разжать теперь моих рук, сомкнувшихся на рукоятях.
- Там ничего не сказано также и о том, посещал ли пророк Мухаммад хаммам, о
дитя, - вполне серьезно возразил аль-Сувайд. - Однако правоверные ходят туда и
получают наслаждение. А что касается оружия, то сказал пророк, что трем играм
соприсутствуют ангелы: забавам мужчины с женщиной, конским бегам и состязаниям в
стрельбе. Так что он в наивысшей мере одобрял луки, стрелы и тех, кто занимается
стрельбой.
Когда аль-Сувайд заговорил о хаммаме, мне с трудом удалось удержать смех, ибо я
сама не раз пререкалась о том же с моими братьями.
- Если бы ты была обычной женщиной и считала себя способной лишь на
угождение мужу, ты не оказалась бы здесь, в моем доме, с куттарами в руках, которые
словно приросли к твоим ладоням, - продолжал он. - Ты оплакала бы утраченного
ребенка, и поспешила бы к мужу, чтобы он поскорее познал тебя и ты могла родить
другого ребенка, а не отправилась на поиски одному Аллаху ведомо куда! Кстати,
погляди, о доченька, что лежит перед тобой. Эти длинные куттары называются пата, но
они тебе ещё не по руке.
- Я связана договором с царевичем Салах-эд-Дином, о дядюшка, - отвечала я.
- Если бы ты была обычной женщиной, ты бы давно уже поняла, что не можешь
выполнить договор по причинам, от тебя не зависящим, и пошла бы к имамам и к
факихам, и получила отпущение от обета, и раздала милостыню, и забыла обо всем этом
деле, - сказал аль-Сувайд. - Когда женщина оказывается в положении наподобие
твоего, и не сгибается под ударами судьбы, и борется до конца, то у неё в груди рождается
также и любовь к оружию, о доченька. Не надо этого бояться. И нет для тебя иного пути к
сближению с твоим ребенком, кроме пути, проложенного этими куттарами. Впрочем,
решение принадлежит тебе.
- Когда мне прийти, чтобы твой чернокожий раб начал обучать меня, о дядюшка?
- спросила я.
Продолжать ли мне, о почтенный Мамед? Если я продолжу свой рассказ, то стыдно
будет твоему другу! Вот он опустил голову, так что тюрбан чудом на ней держится, и
разглядывает узоры на этом убогом коврике, и борода его свесилась ниже колен! Кстати о
бороде, о почтенный Мамед. Мы уже далеко от того города, где тебя могли поймать на
улице и связанным доставить ко двору повелителя правоверных. Почему бы тебе не
отцепить наконец это бедствие из бедствий, ставшее подобным венику, которым
подметают хаммам? Клянусь Аллахом, тебе давно надоело цеплять за уши эти скверные
веревочки!
Да, я стала телохранительницей в свите индийского владыки, и прославилась
мастерством, и блистала красотой, благо женщины в Индии ходят с открытыми лицами! И
через три года меня прозвали именем Шакунта, что означает "ястреб", ибо я была
неутомима и яростна в нападении. Ястреб о двух клювах - вот как прозвали меня!
А ещё через несколько лет я одолела в поединке гречанку, которая выходила одна
против троих мужчин, в шлемах и кольчугах! И владыка, который бился об заклад,
победил, и спросил меня, какой я желаю награды, и я отказалась от полного шлема
отборного жемчуга, который сперва поднесли к самому моему носу, а потом рассыпали у
моих ног! И я с помощью того владыки нашла путь к сближению с неким магом!
Хочешь ли ты знать, что этот маг узнал для меня?
Он подтвердил, что договор состоялся, и записан золотыми чернилами, и хранится в
подземном дворце, но до истечения его срока никто не вправе вмешиваться, пусть даже
подмененным детям грозит гибель! И я узнала также о судьбе царевича Салах-эд-Дина,
который не нашел ничего лучше, как запутаться в кознях женщин из дворца повелителя
Хиры, так что ему пришлось бежать, и скрываться у бедуинов, и он вылечил от тяжкой
болезни вождя некого племени, а потом он решил, что хватит с него превратностей
судьбы, и забыл о договоре, и поселился в тихом городе, и открыл там хаммам! И затем
уже выяснилось, что, прожив в этом городе год или два, он продал хаммам и поехал в
другой город, и построил там новый хаммам, и в другом городе тоже прожил не более
двух лет. И все это время он наслаждался жизнью, и поклонялся виноградной лозе, и
менял молодых банщиц, зная, что его невеста похищена! И он не сделал ничего, чтобы
вернуть ее!
- Но при чем тут почтенный Саид, о Захр-аль-Бустан? Где хозяева хаммамов и
где уличный рассказчик историй?
- А ты спроси у этого сына греха, о Мамед, как это вышло, что дом, где снимал
помещение этот самый рассказчик, одной из стен вплотную примыкал к хаммаму? И
рассказчик бывал в своем жилище три или четыре дневных часа, не больше, и я по
пальцам могла бы сосчитать те ночные часы, что он там провел! Спроси его еще, о
почтенный Мамед, много ли поддельных бород сменил он за эти годы? И спроси его
также, был ли он за эти годы трезвым хоть три дня подряд? Я отыскала его, я
устроила так, чтобы посредник продал меня ему, я заплатила посреднику, чтобы он
выдал меня за опытную стряпуху, я вела его нищее хозяйство - и я убедилась, что
этому человеку чуждо понятие верности! Когда он подписал договор, он был
изнеженным ребенком, не понимающим, что такое честь мужчины! Так вот, почтенный
Мамед, он и по сей день этого не понял, клянусь Аллахом!
Я думала, что ему угрожают бедствия, что он нуждается в охране и защите! А он
сделал из своей судьбы посмешище для правоверных и веселит ею медников с
бакалейщиками! И единственное, от чего его нужно охранять, так это от кувшина с
вином!
Но я сдержу свое слово, я знаю - это случится очень скоро, я приведу к нему дочь,
я открою её перед ним и скажу: "Гляди, о ишак и сын ишака, о козел и сын козла! Вот
какой красавицы ты лишился по своей неизреченной глупости! Вот кого ты променял на
кувшин с кислым вином, цветом как ослиная спина, от которого бурчит в животе днем и
ночью!"
Кажется, я погорячилась. Прощай, о почтенный Мамед, да хранит тебя Аллах.
- Стой, куда ты, о Захр-аль-Бустан?
- Искать своего ребенка, о Мамед, свою девочку, свою доченьку, куда же мне ещё
идти? Благодарение Аллаху, теперь я знаю, что делать! Время настало, сила в моих
руках умножилась, ожерелье научило меня, в какую сторону мне направить верблюда!
Вы меня больше на мула не усадите, о несчастные, клянусь Аллахом! Если бы владыки
Индии увидели, что Шакунта едет на скверном муле, они велели бы закидать меня
навозом!
- А что ты хочешь делать, о Захр-аль-Бустан? Ради Аллаха, сядь, успокойся и
расскажи мне, куда ты собираешься ехать, может быть, нам окажется по пути. Не
может же, в самом деле, женщина путешествовать в одиночку.
- А с чего ты взял, что я буду путешествовать в виде женщины? Слава Аллаху,
мне приходилось носить мужской наряд, да и оружие неприлично было бы носить под
изаром. Я уложила в хурджины почти новую фарджию и багдадские шаровары моего
благородного господина Саида!
- О Захр-аль-Бустан, а где твое оружие? Неужели ты все это время возила его с
собой? Я с большим удовольствием посмотрел бы на твои куттары, клянусь Аллахом!
Сиди, сиди, о Захр-аль-Бустан, я сам принесу твои вещи, а ты сиди и наслаждайся
отдыхом!
- Нет, о почтенный Мамед, пора обрывать привязи и собираться в путь.
- Что же ты молчишь, о Саид? То ты часами обременяешь наш слух, а то
безмолвствуешь, точно покинутая стоянка или развалины мечети! Не спеши, о Захр-альБустан,
погоди, о Захр-аль-Бустан! Скажи ей хоть слово, о Саид! Ты же знаешь -
общение с женщинами требует долготерпения, особенно с женщинами пылкими! Ведь
если кто думает, будто все женщины одинаковы, то от болезни его бесноватости нет
лекарства! Разве ты не хочешь оправдаться, о Саид?
- Оставь его, о Мамед, он считает, что ниже достоинства мужчины
оправдываться перед женщиной, которая готовила ему подрумяненных кур и сладкий
рис, хотя денег, что он давал на хозяйство, достало бы лишь на савик из ячменной муки,
того качества, что продают на дорогах путникам!
- О Саид! Этот упрек уж вовсе недостоин мужчины, клянусь Аллахом! Ибо
сказано пророком, что мужчины должны содержать женщин, и...
- Откуда мне знать, сколько стоят куры и рис, о Мамед? Ты бы уж заодно
упрекнул меня, что я не знаю, сколько стоят горшки и сковородки, о сын греха!
- Оставь его, о Мамед, ничего более разумного ты от него не добьешься.
- Нет, о женщина, я его не оставлю! Довольно я от него наслушался пакостей и
мерзостей! А теперь он ещё ухитрился оскорбить сперва женщину, а потом самого
пророка! Я покинул ради него город, в котором родился и достиг славы! Я слонялся с ним
по всем дорогам! И он пугал меня гневом повелителя правоверных - а мой повелитель
наверняка уже давно остыл, и простил меня за те стихи, и его рабы рыщут по городу,
чтобы привести меня на очередное собрание сотрапезников! И вместо разумных речей,
вместо стихов, я слушал пакости и мерзости этого врага Аллаха! Язык твой похож на
собаку, о несчастный! Собака рыщет впереди хозяина, а твой язык - впереди ума!
- Сядь, о глупец и сын глупца. Что это ты раскричался, наподобие кудахтающей
курицы, которая... Поставь столик! Поставь столик!!!
- Уворачивайся сколько угодно! Клянусь Аллахом, я так тебя сейчас тресну, что
зубы твои провалятся тебе в желудок, а дух твой выйдет через зад!
- Поставь на место столик, говорю тебе! О Аллах! Шайтан проклятый!
- Угомонитесь вы оба, ради Аллаха! Подбери-ка все, что слетело со столика, о
Мамед. Что это с ножкой? Ты сломал об него ножку, о несчастный?
- Я об него и остальные три сломаю, о женщина. Не мешай мне, я буду его бить,
пока Аллах не сжалится нам ним и не пошлет ему разума.
- Да я же одной рукой возьму тебя за ворот фарджии, и вынесу из хана, и пронесу
через двор...
- Молчи, о женщина, дай мне сперва вбить в него хоть каплю рассудка ножками
от столика! Отпусти мои руки, о женщина! Иначе не я его, а он меня треснет ножкой!
- Он не треснет тебя, о Мамед, он выскочил за дверь! О Аллах, неужели ты затеял
это побоище ради меня?
- Не могла же ты поднимать руку на мужчину. Это было бы уж вовсе
неприлично, о Захр-аль-Бустан! На мужчину, да ещё на своего хозяина! Ладно бы на
мужа... Что с тобой, о женщина? Тебе плохо? Хвороба поразила тебя?
- Погоди, о Мамед, погоди... Ну вот, смех мой окончился, я утру слезы с глаз... А
как ты полагаешь, о Мамед, на кого буду я поднимать руку с куттаром в своих
странствиях? На кошек и собак? Или на деревья?
- Позволь мне сопровождать тебя, о Захр-аль-Бустан...
- Не называй меня больше Захр-аль-Бустан, я теперь снова стала Шакунтой, и
молодость моя вернулась ко мне благодаря этому ожерелью. А умеешь ли ты ездить на
ретивых конях? Седлать и расседлывать? А обойдешься ли ты во время нашего пути без
финиковой настойки, вина из темного изюма и без крепкого рейхари? Молчишь, о
почтенный Мамед?
- О Шакунта, я человек книжный, далекий от этих дел. Может быть, я сижу в
седле, как те, о ком сказал поэт:
Они сели верхом на коней только в старости,
И свисали с коней на скаку, чуть не падая.
Но я, каким бы я ни был, не брошу тебя, о женщина.
- Как же мне с тобой быть, о почтенный Мамед? И как же нам обоим быть с
этим проклятым гордецом, покарай его Аллах? Если оставить его одного в этом хане,
он, пожалуй, велит подать себе того египетского вина под названием "ширави", ратль
которого заменяет пять ратлей обычного изюмного вина, и пропьет все, что на нем
надето... Впрочем, это уже, хвала Аллаху, не моя забота! Ну и пусть себе молчит хоть
до Судного дня...
И Шакунта, велев Мамеду отвернуться, открыла хурджины, вынула одежду Саида и
надела её на себя, но обувь пока поставила в сторонку. А потом она открыла другие
хурджины, которые везла на своем муле, и достала оттуда пояс с бляшками, как носят
воины, и перепоясалась, и вооружилась, и дала Мамеду большую джамбию, ибо сражаться
ханджаром он, будучи воистину книжным человеком, маленького роста и плотного
сложения, не умел. И ещё она взяла там кошелек, и открыла его, и Мамед увидел, что он
полон золотых динаров.
- Умеешь ли ты выбирать верблюдов, о Мамед? - спросила Шакунта.
- Нет, о госпожа, - отвечал тот, ибо не было перед ним больше ни сварливой
невольницы Ясмин, ни прекрасной жены купца Захр-аль-Бустан, а была женщина
благородная и гордая, умеющая наносить удары.
- Знаешь ли, за что моя душа привязалась к тебе, о Мамед? За то, что нрав у тебя
кроткий и ложь тебе чужда, - сказала эта женщина, доставая из хурджина большую
плоскую шкатулку. - Ведь этот гнусный Саид, который уже забыл те времена, когда был
царевичем и даже когда был придворным лекарем, непременно сказал бы, что никто не
разбирается в беговых верблюдах лучше, чем он, и пошел бы, и потратил мои деньги, и
привел бедствие из бедствий, облезлое и со скверным нравом, которое если и опережает в
чем-либо иных верблюдов, то разве что в длине плевка!
Наградив Саида ещё и таким ласковым словом, Шакунта села на ковер, открыла
шкатулку и достала оттуда два тяжелых браслета из наихудшего серебра, которое Мамед
когда-либо в жизни видел.
- Если ты позволишь, о Шакунта, я подарю тебе другие, - осторожно предложил
он. - Благодарение Аллаху, подарки для женщины мне ещё по карману.
- Это, о почтенный Мамед, лишь с виду ножные браслеты, а на самом деле боевое
оружие индийских девушек и женщин, - улыбнувшись, отвечала Шакунта. - Их края
заточены, и на них, как ты видишь, острые бугорки, так что я, упав, смогу драться и
ногами. Вот только любопытно, как они налезут на сапоги.
Задрав штанину шаровар, она сунула ногу в серебряное кольцо, подтянула его
повыше, обула сапог и с большим трудом надвинула кольцо на голенище.
- Тебе придется разувать меня, о Мамед, - весело сказала она при этом. И точно
так же снарядила и вторую свою ногу.
- О госпожа, а нет ли у тебя ещё и оружия для головы? - осведомился Мамед. -
Руки и ноги у тебя будут трудиться, а голова - бездельничать?
Шакунта расхохоталась, подошла к своему забавному спутнику и поцеловала его в
щеку.
- Сегодня я освобожу свою доченьку, о Мамед, и соединюсь с ней, и ты увидишь,
что такое красавица! И ты сравнишь меня с ней и поймешь, что мое время миновало, -
не то в шутку, не то всерьез заявила она. - А теперь пойдем выбирать верблюдов. Хвала
Аллаху, денег у нас хватит на лучших, какие здесь найдутся! Только помоги мне намотать
тюрбан. Этому искусству я не обучена.
Мамед обвил шелковым полотнищем длинные, завивающиеся жгутами и черные, как
смоль, волосы Шакунты.
- Ты подобна луне в ночь её полноты!
- О Мамед, вот полнота-то и смущает меня... - Шакунта присела, чтобы Мамед
мог красиво выложить складки тюрбана и вывести ей на плечо длинный конец
полотнища. - Еще три года назад я воистину была ястребом о двух клювах! А теперь моя
грудь увеличилась, и бедра округлились, и я давно уже не участвовала в поединках...
Она вздохнула, выпрямилась и вышла из помещения, а Мамед последовал за ней.
В хане было немало постояльцев, так что хозяин сразу указал ей владельцев двух
наилучших верблюдов, и она купила их вместе с седлами, а мула и того верблюда,
который принес сюда Мамеда, оставила хозяину в счет того вина, которое, по её
соображениям, непременно выпьет тут оставленный на произвол судьбы Саид.
Мамед, хотя Шакунта и торопила его с отправлением, попытался было отыскать
своего наставника в мастерстве уличного рассказчика, но того как будто унесли джинны
или ифриты.
Но в тот миг, когда Шакунта и Мамед, сев на верблюдов и сверившись с туманными
указаниями ожерелья, избрали направление пути, некий человек, скрывший лицо концом
тюрбана, подглядывал за ними из-за угла.
И, если бы они вовремя обернулись, то увидели бы тень этого человека. Разумеется,
по тени трудно определить черты лица, но то, что к поя
...Поділитися у соцмережах
