Жанр: Фантастика
Шайтан-звезда
...е не
вздернул верхнюю губу, изготовившись к укусу.
Джейран остановилась.
- Иди ко мне, иди ко мне, аль-Яхмум, иди ко мне... - заговорила она, протягивая
раскрытые ладони.
Аль-Яхмум помотал головой, расплескав при этом свою великолепную гриву. И
упрямо ударил копытом оземь - не со злостью, а как бы показывая, что с ним не
совладать.
- Ты хороший, ты красивый, ты умный... - продолжала Джейран. - Ты красив,
как сам Абджар, принадлежавший Антару. И звездочка у тебя во лбу лучше настоящей
звезды! И про тебя сложены стихи!
Прибежал к тебе тот самый конь, что был в бою,
Могучий конь, и смешал он землю и высь небес.
И как будто бы его в лоб ударил свет утренний,
Отомстив ему, и проник тот свет во внутрь его.
Конь выслушал эти стихи, опустив голову, слегка ею покачивая, как бы одобряя и
сочинителя, и ту, что привела строчки к месту. Но, стоило Абризе шагнуть к нему, он
отскочил и, обогнув её красивым легким галопом, направился догонять бесноватое
войско.
По дороге что-то встревожило его, он замер, как вкопанный, и лишь пышный его
хвост неторопливо бил по бокам. Абриза посмотрела на него в щель между пальцами, и
вороной конь показался ей сотканным из света.
Нужно было бороться за него до последней возможности!
И она пустилась бежать так, как ночью, по приказу яростной Шакунты.
Абриза неслась наперерез коню, но с таким расчетом, чтобы, если он поскачет,
оказаться чуть впереди. И ей это почти удалось. Не ожидавший такой дерзости конь
действительно сделал несколько прыжков вперед и в последний миг успел, мотнув
головой, плеснуть поводьями мимо рук Абризы.
Она забежала вперед - но он сделал диковинный прыжок вбок.
Тогда она пошла к коню медленно, протягивая руки, и он ждал её, опустив голову,
но, когда она была совсем близко, аль-Яхмум приподнял губу.
- Я не обижу тебя, я буду очень тебя любить, ведь ты - конь аль-Асвада, сказала
Абриза. - Ты будешь есть просеянный ячмень и пить самую чистую воду, сладкую
речную воду, а не соленую, из пустынных колодцев!
Она думала, что звуки ласкового и спокойного голоса отвлекут аль-Яхмума.
Но он так помотал красивой сухой головой, что длинная грива встала над лебединой
шеей черным облаком. И припустился во весь дух мимо Абризы, так что она еле успела
отскочить, и понесся почему-то следом за бесноватым войском.
- Уж не лишился ли и он разума от поразивших его бедствий? - расстроился за
коня Джеван-курд.
- Что же ты не помог мне поймать его, о несчастный?
- Я ещё не выжил из ума, чтобы ловить аль-Яхмума. Это отродье шайтана, а не
конь! Вот сейчас он, скорее всего, учуял какую-нибудь старую и шелудивую кобылу в
поре, и помчится за ней, и зубами сдернет её всадника с седла... Не удивляйся, о госпожа,
он ещё и не такому обучен! И этот мерзавец смешает свою благородную кровь с вонючей
кровью той кобылы, порази его Аллах! Если бы конюхи допустили такое непотребство,
аль-Асвад прогнал бы их с позором!
- Может быть, после этого он успокоится и позволит себя поймать, о Джеван? -
глядя вслед вороному красавцу, спросила Абриза.
- Если такое чудо и случится, то поймают его те обезьяны, не смыслящие в конях и
их достоинствах! - сердито отвечал курд. - С тех пор, как я подружился с арабами и
езжу справа от Ади аль-Асвада... мир праху его...
Курд помрачнел и замолчал.
- С тех пор, как ты подружился с арабами, о Джеван?
- Я не видел лучшего коня, клянусь Аллахом! Как ты полагаешь, о госпожа, за
сколько дней можно добраться на лошади от Баа-аль-Бека до Дамаска?
- Я не знаю, где Баа-аль-Бек, - призналась Абриза, - Это дальше, чем от Дамаска
до Эдессы?
- Я полагаю, не дальше, - туманно отвечал Джеван-курд, явно не желая
признаваться в своей неосведомленности. - Если ехать из Баа-аль-Бека в Дамаск на
плохих лошадях, дорога займет три дня, на хороших - два дня, а такой конь, как альЯхмум,
одолеет её за одну ночь.
- О Джеван, если те безумцы исхитрятся и поймают аль-Яхмума, мы можем
выкупить их у него! - радостно воскликнула Абриза. - На мне ещё осталось браслеты и
жемчуг, к тому же, ночью... той ночью...
Абриза прикоснулась к черному ожерелью. То, как оно угодило к ней на шею, все же
было настолько невероятно, что объяснить курду явление матери, о существовании
которой было известно лишь из истории уличного рассказчика, она не взялась бы...
- Напрасные все это речи - Аль-Яхмум не подпустит их к себе, о госпожа,
возразил упрямый курд.
- А если они подманят его лепешкой? К тому же здесь, на этих песках, ему нечего
есть, а у них при себе - корм для лошадей и верблюдов. И они могут на привале набрать
для него воды из колодца. Голод и жажда заставят его...
- Ты не знаешь гордости коней арабов, о госпожа!
- Однако я попытаюсь! Вставай, пойдем, о Джеван, - заторопилась Абриза. Иначе
те безумцы уйдут слишком далеко, и аль-Яхмум - с ними вместе.
- Если ты хочешь вернуться в ту долину, то мы должны идти совсем в другую
сторону, - заметил курд, но Абриза тряхнула длинными косами, вскинула на плечо
свернутый в длинный жгут аба и пошла следом за аль-Яхмумом. И сперва это был всего
лишь быстрый шаг, но вскоре Абриза поймала себя на том, что уже бежит.
- Постой, о госпожа! - раздался сзади голос курда. - Кто из вас бесноватый -
они или ты? Я не могу так нестись, клянусь Аллахом! Ты ведь бежишь быстрее альЯхмума!
- Ты ещё скажи, что я бегу быстрее ветра, о Джеван! - отозвалась, не
оборачиваясь, Абриза, но ответа не услышала.
Пробежав ещё немного, она все же оглянулась - и увидела вдали курда, который
показался ей величиной с шахматную фигуру.
Абриза остановилась, озадаченная. Она не могла настолько унестись вперед, это
было совершенно невозможно, разве что курд по вредности своего нрава нарочно побежал
в противоположную сторону. Но положение их было таково, что исключало глупые
шутки. Абриза, подумав, развернулась и побежала обратно.
- Я впервые вижу, чтобы женщина так бегала, клянусь Аллахом! - набросился на
неё Джеван-курд, сердитый до крайности. - А раз Аллах ещё не создавал такой
женщины, достойной состязаться с беговым верблюдом, то её наверняка создал шайтан -
и прибегаю к Аллаху от шайтана, побитого камнями!
- О Джеван, со мной происходит что-то странное, - не обидевшись, а скорее
растерявшись, сказала Абриза. - Вот точно так же я убегала тогда ночью... И ощущала я
при этом то же самое... И потом, когда я нашла тебя с твоими тремя ранами... О Джеван,
мне страшно, со мной творится непонятное!
- Да, с тобой творится непонятное, клянусь Аллахом, и теперь я верю в твой
рассказ о трех ранах, - опасливо отвечал курд. - Может ли быть так, что Аллах дал тебе
волю творить чудеса?
- С чего бы Аллаху делать это для христианки?
- Аллах совершил это ради меня, правоверного! - вдруг додумался Джеван-курд.
- Он послал тебя мне, чтобы спасти меня!
- Я ещё могу допустить, что такой, как ты, представляет ценность для вашего
Аллаха, но при чем тут бег?
- Бег - доказательство, о несчастная, - не слишком уверенно заявил курд. -
Чтобы я уверовал в твою способность.
- Зачем же Аллаху устраивать такие сложные затеи, когда он мог просто прислать
одного из своих ангелов, и тот исцелил бы тебя прикосновением перышка из крыла? -
Абриза думала, что таким богословским доводом сразит упрямца наповал, но он оказался
хитрее, а может, просто присутствовал как-то при беседе мудрых людей.
- А почему ваш Бог велит вам идти освобождать свой гроб целым войском, когда
он может послать для этой цели одного ангела с крылом и перышком? ехидно
осведомился курд.
- Чтобы испытать нас! - воскликнула Абриза. - Чтобы оживить в нас веру!
- И сколько же лет он терпеливо ждал, пока в вас оживет вера? И почему многие из
вас вместо того, чтобы воевать с нами, распахивают себе поля, и женятся на здешних
женщинах, и даже посещают хаммамы? Выходит, ваш Бог просто хотел, чтобы вы
поселились в самом теплом и наилучшем из семи климатов?
- Откуда мне знать, каков его замысел? - честно призналась Абриза.
- Вот и мне неоткуда знать замысел Аллаха.
Они хмуро посмотрели друг на друга. Разумеется, этот мудрый спор они могли
продолжать и дальше, его хватило бы надолго. Но эти двое не знали, что сулит им
следующий час, и будет ли у них пропитание завтрашним утром, и удастся ли им найти
аль-Мунзира, чтобы продлить нити своих жизней.
И они, ссорясь и говоря друг другу всевозможные мерзости, все же дорожили друг
другом, ибо каждый из них был для другого залогом спасения.
Между тем бесноватое войско, продвигавшееся перед ними, остановилось.
- Они заметили аль-Яхмума и решили его изловить, клянусь Аллахом! первым
сообразил Джеван-курд. - Пойдем скорее, полюбуемся на это зрелище! Аль-Яхмум
хитрее самого шайтана, и всем нам иногда казалось, будто Аллах наделил его
способностью чувствовать смешное. Однажды новый конюх, которого забыли
предупредить, сел ему на спину. И этот конь не стал его сбрасывать, о госпожа, он
смиренно опустил голову и зашагал, хотя конюх пытался направить его поводьями и
пятками совсем в другую сторону. А у нас в лагере было вырыто отхожее место, и конь
привез его туда, и остановился, и стукнул копытом, как бы говоря - слезай, о
несчастный, вот твой надел! А ещё к нам в лагерь забрел какой-то дервиш странного вида,
и он пел молитвы, которых никто из нас не знал и не понимал, и устроился со своими
песнопениями прямо перед палаткой аль-Асвада, а аль-Яхмум обычно был привязан там к
копью, воткнутому в землю, и не было случая, чтобы он выдернул копье и ушел. Так вот,
все мы собрались вокруг того человека и уговаривали его замолчать, но он не слушал нас,
а трогать его мы не хотели, ведь проклятия таких людей сбываются. И аль-Яхмум,
который стоял рядом, долго смотрел на это непотребство, а потом вздернул голову, как бы
говоря - сейчас я вас избавлю от этого несчастья, и учитесь, как нужно спорить с
бесноватыми, о правоверные! И он подошел к дервишу так близко, как только мог, и
повернулся к нему задом, и испустил громкие ветры!
Рассказывая все эти прекрасные предания из жизни аль-Яхмума, Джеван-курд все
ускорял шаг, а внутри у него, очевидно, ещё не все зажило, и дыхание у него оказалось
коротким, и последнее предание он досказывал уже сопя и пыхтя, выкрикивая по два-три
слова.
Бесноватое войско действительно заинтересовалось вороным жеребцом с белыми
ногами. Но черномазые воители не имели большого опыта в обращении с лошадьми. Они,
даже не сняв своих ярчайших нарядов, окружили аль-Яхмума на жалких лошаденках.
- О Аллах, у этих несчастных нет аркана... - с неожиданной жалостью к убогому
воинству произнес Джеван-курд. - Кто же это такие?
Аль-Яхмум, как и следовало ожидать, легко уворачивался от каждой протянутой к
нему руки, а лошадей пугал тем, что показывал зубы и вскидывался на дыбы. Отступив
назад и обойдя сбившееся в кучу воинство по дуге, он уверенно устремился туда, где
ждали исхода ловли два предводителя - юноша на верблюдице и старичок на ослике.
Остановившись в полусотне шагов от них, аль-Ахмум ударил оземь копытом, как бы
вызывая их на поединок или приглашая к беседе.
- О госпожа, более умного коня не видел свет! - восхитился Джеван-курд. Раз он
- главный среди лошадей, то обращается к главным среди людей!
Конь неторопливо шел навстречу этим двум, на верблюдице и на ослике, время от
времени останавливаясь и ударяя копытом.
Юноша, даже не заставив свою верблюдицу лечь, соскользнул с неё и дважды
махнул рукой своему бесноватому воинству, собравшемуся было снова окружать альЯхмума.
Это было приказом не мешать и оставаться в стороне. Сам же он медленно,
протягивая перед собой обе руки, пошел к вороному красавцу.
Расстояние между ними делалось все меньше.
- Что задумало это создание Аллаха? - забеспокоился курд. - Неужели он хочет
погубить ни в чем не повинного человека? Ведь эти люди не причинили зла ни ему, ни
его хозяину, хоть они и бесноватые!..
Аль-Яхмум вскинул гордую точеную голову с маленькими острыми ушами и
огромными глазами, негромко заржал, как бы обращаясь к небесам, а затем склонился
перед юношей и прикоснулся лбом к его плечу.
- Аллах лишил его разума... - потрясенно прошептал Джеван-курд.
Абриза уставилась на предводителя черномазых обезьян так, будто у него на голове
вдруг выросли ветвистые рога, и рука её невольно легла на грудь, ощутила черное
ожерелье, сжала главный камень...
- Я все поняла, о Джеван, - внезапно лишившись звонкости голоса, прошептала
Абриза. - Это - женщина, и она любит аль-Асвада! Вот почему аль-Яхмум признал ее!
Ты слышишь, о сын греха? Это - его женщина!
- Ко мне, о Мамед! Сюда, сюда! Во имя Аллаха, о Мамед! Да что же он, ушей
лишился, что ли? Сюда, о Мамед, шайтан бы унес тебя! Я же не могу вопить во всю
глотку, как на площади перед хаммамом! Ко мне, ко мне, о Мамед!..
- Да не шипи ты, подобно разъяренной змее, о несчастный!
- Что с этой скверной, с этой мерзкой, с этим бедствием из бедствий? Воистину,
если кого и создал Аллах на погибель мужчинам, так это мою проклятую невольницу! Я
понял это, когда впервые отведал приготовленной ею харисы. Знаешь ли ты способ, как
можно испортить харису, о Мамед? Ведь туда входит лишь пшено и разваренное мясо! А
она знает этот способ, клянусь Аллахом!
- Она спит, о Саид, и незачем тебе подкрадываться, как это делают неопытные
воры, и волочить полы фарджии по земле, и пригибаться, так что твой тюрбан вот-вот
свалится в грязь! Кроме того, она тебе вовсе не невольница.
- Спит? Эта дочь греха спит? Которые же сутки по счету она изволит почивать,
о Мамед?
- Четвертые, о Саид, и сон её все ещё крепок, и я полагаю, что все это от
ожерелья.
- Да, проклятое ожерелье так преобразило её. Сперва я подумал было, что через
посредство тех камней можно приоткрыть Врата огня, и зачерпнуть силы, которую
Аллах приберегает для правоверных джиннов, и сотворить чудеса. А потом сообразил, в
чем тут дело. Эти камни, составленные вместе, имеют способность доводить до
предельной грани все чувства и все способности той, что надела ожерелье. Вспомни, как
яростно она проклинала меня! И вспомни, как она бешено сражалась! Пятеро хорошо
обученных бойцов не дерутся с такой ловкостью, как эта женщина!
- Я тоже сперва подумал о каких-то тайных и нехороших силах, которые через
посредство ожерелья вливаются в человека. А потом, когда она проспала вторые сутки,
понял, благодарение Аллаху, что ожерелье лишь позволяет ей выплеснуть разом её
собственную силу, рассчитанную на месяц или на два, а потом и голова, и тело
обладательницы ожерелья нуждаются в отдыхе. Разумеется, чем больше сил
потрачено, тем длительнее отдых.
- Для придворного поэта ты больно уж быстро разгадал эту загадку, о Мамед. И
это наводит меня на подозрение, что вы вдвоем с этой бесноватой Ясмин рассуждали
об ожерелье и нашли ответ.
- Клянусь Аллахом, после сражения она так и не проснулась! А я сижу рядом,
охраняя её сон, словно евнух у дверей харима! И ты вполне мог бы разделить мое
одиночество, о сын греха, но ты так испугался пробуждения этой женщины, что пропал
на три дня, словно шайтаны унесли тебя! И к тому же её зовут вовсе не Ясмин...
- А ты хотел бы, о несчастный, чтобы мы сидели над ней, подобно двум евнухам
по обе стороны больших дверей харима? Хороши бы мы были, клянусь Аллахом! Нет, о
Мамед, я вовсе не боялся пробуждения этой женщины... Если я не погубил свою душу изза
её пересоленного пилава, и мяса в уксусе, которым можно было отравить злейшего
врага, и горошка, вареного с мясом и луком, достойного скатерти самого повелителя
шайтанов Иблиса, то я уже мало чего на этом свете испугаюсь.
- Что же ты купил невольницу, которая сражается, как айар, и смыслит в
стряпне столько же, сколько и он? Или Аллах, в наказание за твои грехи, покарал тебя
слепотой глаз? Неужели ты сразу не разобрался, с кем имеешь дело?
- Меня обманули, о Мамед, меня провели, как младенца! И если бы я рассказывал у
входа в хаммам, как меня перехитрила эта женщина, то правоверные и смеялись бы, и
рыдали, и бросали мне полновесные динары! Погоди... Она не пошевелилась? Ради Аллаха,
посмотри, о Мамед, - она спит?
- Она спит, о Саид.
- Наверно, мне на роду написано терпеть и страдать ради этой женщины...
Видишь ли, о Мамед, многое из той истории, которую я учил тебя рассказывать, -
правда. И подлинное имя Ясмин - воистину Захр-аль-Бустан. И подходит оно ей, как
верблюжье седло ишаку, клянусь Аллахом! Если девочку называют Садовым Цветком, то
ведь должна быть надежда, что она и вырастет не только прекрасной, но также
нежной и кроткой, словно цветок! О Аллах, как это ты делаешь женщин ущербными
разумом и даешь им норов, подобный норову бешеного бедуина, упорного в своей ярости,
словно ишак?
- Прекрати взывать к Аллаху, о несчастный, или я разбужу Ясмин... Нет, не
Ясмин, ты сбил меня с толку, о сын греха!
- Какая она Ясмин? Она - горькая полынь, что растет в пустынях! Она дерево
кар, горечь которого превозмогает горечь полыни! А если Аллах создал нечто ещё более
горькое, то я сравню её и с тем растением, когда узнаю его название. Ясмин - это
нежный цветок, и его грозди блистают непорочной белизной, и его аромат радует
ноздри...
- Ну, раз уж ты не хочешь называть её Захр-аль-Бустан, будем звать её
Шакунтой, как она сама желает. Кстати, знаешь ли ты, о несчастный, что на месте
той схватки я снял с убитой лошади бурдюк, и обнаружил в нем пальмовое вино, и оно
скрашивало мой досуг, пока я сидел возле Ясмин... возле Шакунты.
- Что же ты молчал, ради Аллаха?! Наверно, ты выпил все вино, и мне придется
выжимать его остатки из бурдюка, тиская его и перекручивая, как банщицы
перекручивают выстиранные покрывала!
- Вот ты на моем месте не только выпил бы все вино, а закусил бы кожей от
бурдюка! А я знал, что рано или поздно ты подумаешь обо мне, и вспомнишь, что я по
характеру припаслив, и скажешь себе: не может быть, чтобы этот раб Аллаха не
разжился вином! Держи чашку, пей и рассказывай.
- Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! Весьма приличное вино! Погоди! А
почему это оно такого желтого цвета?
- Потому что это китайское вино, о Саид.
- А из чего его делают? Не запретно ли оно для правоверных?
- Не волнуйся, о раб Аллаха, оно не из винограда, ведь эти язычники не знают
винограда. Ты не поверишь, но они делают свое вино из риса!
- Из риса? Клянусь Аллахом, тогда оно не запретно! А как же они заставляют рис
забродить?
- Вот этого я не знаю. Пей, о Саид! И не думай о том, как заставляют рис
бродить.
- Выпил... Послушай, это китайское вино продирает глотку, как акулья кожа! А
теперь скажи - до какого места дочитал ты мою книгу перед тем, как принести её мне
для продажи евнуху Шакару?
- Я дочитал историю до того места, как молодой врач, обвиненный в попытке
отравить царскую жену и в побеге с матерью старшего царевича, лишенный своего
прежнего величия, скрывается в доме старого врача и говорит ему так: "Вот уже
второй раз в жизни я теряю все, чем обладал, и остается у меня лишь мое тело и моя
голова! Но когда человек по воле Аллаха утратил все свое имущество, это означает, что
настала для него пора приобретать иное имущество!"
- Да, именно это я и сказал тогда, и по сей день благодарен Аллаху, пославшему
мне в голову эту замечательную мысль. А потом я тайно покинул город вместе с
евнухом, который мог пострадать из-за меня, и укрылся среди бедуинов, шейхи которых
знали меня, потому что я приезжал к ним в становища вместе со своим учителем. И я
переезжал из становища в становище, и всюду был дорогим гостем, и лечил больных, и
получал дары. А один шейх предложил мне в подарок девочку одиннадцати лет и сказал
так: "Когда-то один из наших купил мать этой девочки, и она была тяжела, и родила
дочь, но её разум помутился, и она стала кричать, что ребенка ей подменили, и
утверждала, что родила дитя, подобное обрезку месяца, и видела признаки красоты на
лице дочери, а потом проснулась и обнаружила рядом безобразного младенца. А эта
женщина была из жен горожан, и оказалось, что её похитили из дома мужа, и он
отыскал её и приехал за ней, но она отказалась взять девочку, заявляя всем, что это не
её ребенок, и оставила немного денег на её содержание. И вот девочка выросла, и
настала пора приискать ей мужа, но она дурна лицом, хотя крепка, здорова и сильна. Я
не хочу, чтобы она оставалась с нами, потому что никто не захочет взять её в жены, и
она будет вступать в блуд с нашими сыновьями, и у неё родятся такие же безобразные
дети, которых нашему роду придется усыновить и воспитать. А тебе она может
пригодиться". Я посмотрел на девочку - и мне в голову пришло то, что стало потом
основой моего благополучия.
- Ради Аллаха, что может прийти в голову при виде некрасивой девочки, о Саид?
- Видишь ли, о Мамед, я довольно долго пробыл в становищах бедуинов, и мне
захотелось жить в городе достойной образованного человека жизнью. Я не раз думал о
том, чем могу там заниматься. Чтобы стать купцом, нужно иметь не только деньги
для покупки товара, но и склонность к торговле, и хитрость, и непоседливый нрав. А я,
хотя и имел кое-какие деньги, достаточно наездился по пустыне, и странствовал от
Дамаска до аль-Джезиры, а что касается хитрости - то после истории с царскими
женами я подозревал, что грудной младенец смог бы обвести меня вокруг пальца.
- Почему же ты не хотел снова стать врачом? Погоди, я налью еще.
- Я боялся, о Мамед. Клянусь Аллахом, я боялся этого. Кто бы мог подумать, что
пальмовое вино бывает с такой приятной кисловатостью? А разве китайское вино уже
кончилось? В каждом городе хорошие врачи наперечет, а я ведь был очень хорошим
врачом. А если бы весть о таком враче, как я, случайно дошла до моих врагов? Я не хотел
рисковать своей жизнью, о Мамед, я хотел лишь одного - жить в городе, и посещать
беседы образованных людей, и ночевать в чистой постели, и пить приятные напитки, а
не перекисшее вино, которое бурлит в кувшине, точно ветры в ослином брюхе. Так вот, я
посмотрел на ту девочку, а она была рослой для своих лет, и я подумал, что вскоре она
сделается статной и сильной женщиной с мощными руками, и Аллах послал мне мысль. Я
прекрасно усвоил способы растираний и разминаний - что, если я найму или даже куплю
хаммам, и приобрету невольников и невольниц, и обучу их этому мастерству? Ведь не
пройдет и месяца, как люди сравнят мой хаммам с другими, и увидят, что от посещений
их болезни проходят, а здоровье прибавляется, и начнут ходить только ко мне! Ведь я же
- врач, и знаю свойства трав, и знаю, когда для тела полезна жара, а когда она вредна!
Я поблагодарил шейха, взял девочку, поехал с ней в ближайший город, посетил несколько
хаммамов и купил тот из них, который показался мне подходящим, то есть наименее
грязным. И я купил невольников и рабов, и они так вычистили и выскребли тот хаммам,
что можно было есть пилав прямо с пола, и я обучил их ремеслу, и послушай, о Мамед,
что я совершил!
- Что же ты совершил, о Саид?
- Выпьем... Я открыл свой хаммам и первые три дня пускал туда правоверных
бесплатно, а со всяких язычников, евреев и христиан брал при выходе дирхем, ибо брать
даник было бы уж вовсе непристойно. И слух о хаммаме прошел по всем городу, и ко мне
пришли знатные люди, и мои банщики ублажили их, и те люди спросили - о хозяин,
сколько ты просишь за посещение хаммама? И я сказал - сколько даст ваша щедрость,
о дети арабов! А их там собралось несколько человек, о Мамед, и я знал, что они начнут
выхваляться друг перед другом! И мне подарили столько денег, и дорогих поясов, и
украшений, что я должен был позвать невольника с покрывалом, чтобы увязать все это
в узел и отнести домой.
- Аллах послал тебе мудрую мысль, о Саид, и возблагодарим же Аллаха, и выпьем!
А что с той девочкой?
- А девочку я, чтоб её не носила земля и не осеняло небо, обучал с особым
старанием, но именно она оказалась изменницей, и покинула меня, и это из-за неё
похитили Абризу и её ребенка... Но хватит об этой скверной Джейран. Ты ведь хотел
знать, как получилось, что я приобрел невольницу Ясмин! Еще раз говорю тебе -
берегись хитростей женщин! Думаешь, я не заметил, как ты поглядывал на Ясмин? Она
и с тобой сыграет такую шутку, что ты лишишься употребления языка! Я только для
того рассказываю тебе эту историю, чтобы предостеречь тебя, понимаешь, о Мамед?
Так, значит, китайское вино кончилось?
- Кончилось. Ты рассказывай и пей пальмовое, о Саид, пей и рассказывай...
- У меня была старая невольница, которая стряпала так, что один запах
приготовленного ею рисового пилава с перцем, или кишок с начинкой, или поджаренной
тыквы в пчелином меду мог бы выманить Ридвана из райского сада! И вот является ко
мне эта старуха и рассказывает историю почище тех, что я сам рассказывал на
площади возле хаммама! У нее, о Мамед, отыскался двоюродный брат, и он хочет
выкупить её у меня, и готов платить, как за девственницу четырнадцати лет!
Разумеется, я спросил ее: "О несчастная, а кто будет мне стряпать? Мой живот
избалован твоими лакомствами, и я не хочу от них отказываться, клянусь Аллахом! "И
старуха, вместо того, чтобы увеличить плату за себя, начинает мне толковать, что
недавно разорился некий купец, и его имущество пущено с молотка, и, кроме всего
прочего, продается рабыня, которую она, старуха, сама обучала когда-то стряпне. Я,
подобный разумом городским безумцам, даже не спрашиваю, каково имя того купца!
Впрочем, у меня тогда было столько забот с новым хаммамом, что я не отличал
четверга от субботы... И эта злодейка сводит меня со своим братом, и он клянется, что
я и мой живот ни в чем не понесем ущерба, и приводит ко мне новую невольницу, и берет
за неё пять динаров, а за старуху платит мне сто динаров! И я говорю в присутствии
свидетелей - я купил у тебя эту невольницу! И он отвечает - я продал её тебе! И это
бедствие из бедствий входит в мой дом, а следом два черных раба несут её корзины!
Потом я искал и того брата, порази его Аллах в печень и в селезенку, и тех рабов, и даже
разорившегося купца, но, как ты понимаешь, друг мой Мамед,
...Поділитися у соцмережах
