Жанр: Фантастика
Шайтан-звезда
...заподозрил, что причиной тому - кувшинчик
со сладким хорасанским вином. По её словам, её хозяин Саид как вышел после третьей
молитвы вместе с Мамедом, велев ей приготовить ужин, так более и не возвращался, и его
книга, подстилка и скамеечка - равным образом.
- Может быть, его пригласил кто-то из слушающих, и взял его в свой дом, и он там
рассказывает истории для семьи того человека за хорошие деньги? предположил Мамед.
- Или же он пошел по своим делам и, не заходя домой, вернулся к хаммаму, а теперь
созывает слушателей, сердясь, что я куда-то запропал, и призывая на мою голову все кары
Аллаха!
- Вернемся к хаммаму, о рассказчик, - сказал Рейхан, и это был голос человека,
привыкшего повелевать.
Но и там не обнаружили они Саида, невзирая на то, что собралось немало желающих
послушать продолжение истории.
- Погоди, о Рейхан! - воскликнул вдруг Мамед. - Клянусь Аллахом, я вижу, кто
нам поможет в наших поисках! Вот стоит банщица из хаммама, закутанная не в изар, а в
какую-то драную тряпку! Саид не раз говорил мне: "Посмотри на эту бездельницу, о
Мамед! Вместо того, чтобы делать дело, к которому приставил её хозяин хаммама, она так
и норовит выскочить ради моих историй, накажи её Аллах! "Может быть, Саида позвал в
гости хозяин хаммама?
- Ты прав, о рассказчик, - сказал Рейхан, и подошел к банщице, и обратился к
ней:
- О сестрица, не видела ли ты, куда ушел человек, рассказывающий обычно здесь,
на возвышении, диковинные истории?
Но банщица вместо того, чтобы ответить, вдруг опрометью кинулась к воротам
хаммама.
Рейхан и Мамед в недоумении переглянулись.
- Неужели Аллах поразил её безумием? - удивленно спросил Рейхан, хотя рабам
полагалось бы молча ждать, что скажут свободнорожденные.
- Нет, о Рейхан, - сказал Мамед, обернувшись. - Это идет хозяин хаммама, и она
просто испугалась. Сейчас я спрошу, не видел ли он Саида...
Тут Мамед замолчал, хотя самое время было бы поклониться хозяину хаммама,
подошедшему к нему совсем близко.
Это был статный и красивый мужчина, обладатель черных глаз и сходящихся бровей,
с аккуратно подстриженной бородой, и облик его внушал почтение, но странным
показался Мамеду сверток, что хозяин хаммама нес под мышкой. А нес он немалой
величины предмет, обернутый старым шелковым платком, и с края платок разошелся, и
виден был угол книжного переплета, и свисал заложенный между страниц плетеный
шнурок, желтый с голубым.
Хозяин хаммама быстрым взглядом смерил Рейхана и Мамеда и, ловко скользнув
между ними, исчез в воротах раньше, чем Мамед опомнился от своей растерянности.
- Не нужно было мне сегодня пить это вино из фиников, - сказал Мамед Рейхану,
как бы оправдываясь за свою нерасторопность и свое изумление. Воистину, покарал меня
Аллах, лишив всякого соображения! Идем, о Рейхан, догоним его!
- Ты прав насчет соображения, о господин, - отвечал ему Рейхан, - и если мы
сейчас войдем в хаммам, то поднимем шум на весь город. Ведь сегодня там женский день.
- Я напрочь забыл об этом, о Рейхан... - пробормотал Мамед. - Странные дела
творятся сегодня со мной попущением Аллаха великого. Неужели все это - из-за
кувшина финикового вина, которое и вином-то по-настоящему назвать нельзя, ибо оно -
не из винограда? Я всегда полагал, что оно дозволено правоверным...
- Очевидно, тебе, о господин, лучше было бы сегодня обойтись молоком, заметил
Рейхан.
- Да, бывало, что пили люди молоко, являя тем самым свою глупость, особенно
если владела ими скупость или у них были слабые поджилки, сердито отвечал Мамед, -
но мы, слава Аллаху, не из таких!
И Рейхан низко склонил голову, как бы признавая превосходство Мамеда над
презренными, пьющими молоко, но поскольку чернокожий был великанского роста, а
Мамед - роста невеликого, то и увидел несостоявшийся рассказчик, что поклон был
всего лишь способом скрыть внезапную и неудержимую улыбку.
Сбежавшая от Мамеда с Рейханом банщица влетела в ворота хаммама, едва не сорвав
висевшую перед входом занавеску - знак того, что в этот день баня принадлежит
женщинам. Она столкнулась с выходящими из раздевальни посетительницами, отскочила
назад, извинилась и вжалась в стенку. Банщица была уверена, что хозяин не воспользуется
главным входом, чтобы не смутить женщин, которые ещё не закрыли своих лиц
покрывалами и изарами, и все же испуг её был велик.
- Что ты мечешься, о Джейран, порази тебя Аллах? - спросила её служительница,
сидящая у самого выхода, чтобы собирать у выходящих деньги. - Ты точно старуха, что
выжила из ума, и не отличает четверга от субботы! Беги в парильню, о несчастная! Тебя
заждалась богатая посетительница! Да не смотри на меня так, о исчадье шайтана!
Джейран, не ответив ни слова, метнулась в дверь раздевальни, а женщина схватилась
рукой за ладанку, висевшую у неё на поясе, и прошептала довольно громко:
- Чур меня, чур от зла и сглаза, от короткого носа и синего глаза!
В раздевальне Джейран положила на скамью два дорогих кованых браслета, которые
держала зажатыми в руке, дернула за шнурок, удерживавший на её голове изар, но
чересчур торопилась - и ветхий шнурок, пришитый к не менее ветхой ткани, лопнул. Под
соскользнувшим на пол изаром на девушке была лишь короткая, всего по колено, и
широкая нижняя рубаха - правда, чистая, ибо хозяин хаммама требовал от банщиц и
банщиков безупречной белизны рубах, повязок и покрывал. Джейран свернула изар,
положила на скамью и старательно упрятала браслеты меж его складками. Затем она
стряхнула с ног кожаные туфли, вышивка на которых истрепалась и залохматилась, и
сунула смуглые сухие ступни в большие деревянные башмаки.
Посреди раздевальни был устроен фонтанчик с холодной водой, и Джейран подошла
к нему напиться. Но тут из предбанника вышла разносчица воды со своим медным
кувшином. Джейран отстранилась, чтобы девушка наполнила кувшин.
- Где ты пропадаешь, о несчастная? - добродушно спросила её разносчица.
Раздевайся скорее и соберись с силами, ибо тебе потребуется все твое мастерство, о
Джейран! Тебя ждет женщина, у которой мощные бедра, тяжелые ягодицы и широкие
плечи! И намучаешься же ты, пока разотрешь и разомнешь это тело, клянусь Аллахом!
- Почему ты не боишься смотреть мне в глаза, о Наджия? - спросила Джейран,
скидывая рубаху и наматывая на себя в три оборота набедренную повязку. - Разве ты не
веришь, что голубые глаза приносят несчастье?
- Прежде всего они приносят несчастье тебе самой, о Джейран, - сказала
рассудительная Наджия, на которой тоже не было ничего, кроме набедренной повязки,
обмотанного вокруг головы полосатого покрывала и деревянных башмаков. - Все зло,
какие только могут причинить твои глаза, они, по воле Аллаха, причиняют тебе самой.
Так что на мою долю уже ничего не осталось и опасаться бессмысленно!
- Права ты, о Наджия, - сказала Джейран, - и не вижу я средства для спасения.
- На твоем месте я бы прежде всего выкрасила волосы, - заметила Наджия. Ибо я
и раньше служила в хаммамах, пока меня не переманил наш господин, и видела много
женщин, не только черноволосых, но и светловолосых, и даже с волосами почти белыми.
Но ни у кого и никогда не видела я серых волос, и это воистину наказание Аллаха. А если
ты выкрасишь их хной, то они, возможно, даже станут мягче и не будут торчать наподобие
колючек. Можно и так насурьмить глаза, что они будут казаться черными...
- Мы целые дни проводим в помещениях, где воздух насыщен водой, и вода оседает
на наших лицах, о Наджия, и мои насурмленные глаза будут ещё хуже, чем
ненасурмленные, - упрямо возразила Джейран. - И можешь не говорить, что мне нужно
больше есть, и есть сладкое и жирное! Раз уж Аллах не дал мне груди и бедер, какие
нравятся мужчинам, то не спасут дела пилав из риса с изюмом и лепешки из плотного
теста!
С этими словами она покинула раздевальню и, торопливо обматывая вокруг головы
покрывало, захватывая его складками пряди рассыпающихся волос, воистину серых,
жестких и прямых, вроде конского хвоста, вошла в предбанник, а затем и в парильню.
И в предбаннике, и в парильне стоял невероятный галдеж, особенно в парильне,
поскольку она была велика, и много в ней было устроенных по кругу ниш, а в середине
имелся большой водоем с подогретой водой. И если из ниш доносилось лишь негромкое и
блаженное кряхтенье, да изредка вскрик от неловкого движения банщицы, то над
водоемом, где плескались, плавали и ныряли обнаженные женщины, висел звон
радостных голосов.
Джейран обогнула водоем и подошла к той нише, где обычно трудилась. Там
действительно ожидала её посетительница средних лет, которую Аллах щедро наделил
всем тем, что привлекает мужские взоры, и она лежала на возвышении обнаженная и
стонала, а две её невольницы смачивали ей головную повязку холодной водой и
почтительно её утешали.
- О слезинка, мы испытываем тебя, лишь будучи в затруднении! - весьма учтиво
обратилась эта роскошная женщина к Джейран, как бы не замечая её голубых глаз и
короткого, даже чуть вздернутого носа, что, впрочем, было и неудивительно - парильня,
как ей и полагалась, была полна горячего пара. - Приди и покажи свое мастерство, о
девушка, ибо я жестоко страдаю!
- Сперва я вымою тебя, о госпожа, - сказала Джейран, беря в правую руку
пальмовые листья, а в левую - горсть муки из волчьих бобов. - Мы начнем с плеч и
груди, потом вымоем тебе живот и ноги, и потрем их глиняной теркой, чтобы они стали
нежными, как у младенца, а потом уж займемся твоей спиной.
- Мне не напрасно хвалили тебя, о девушка, ведь это ты - банщица Джейран, не
знающая себе равных? - как бы спросила, но на самом деле вполне уверенно сказала
посетительница. - А меня зовут Фатима, и я вдова купца, и приехала сюда по делам
моего покойного мужа, и собрала деньги, которые остались ему должны здешние купцы.
А в доме моей сестры, где я остановилась, нет ни мягких постелей, ни хороших ковров,
так что спина моя похожа на живую рану, и ты верно это определила, клянусь Аллахом!
Не особенно прислушиваясь, Джейран размазала на плечах и на груди Фатимы
бобовую муку и стала растирать её круговыми движениями, сперва - слегка, потом -
сильнее и сильнее, так что мука стала скатываться в колбаски и осыпаться с пышного и
упругого тела женщины. Если Фатима и рожала, то не более одного раза - определила по
её груди Джейран, а уж заботилась о себе эта женщина постоянно, ибо кожа её была
гладкой, и изо рта у неё приятно пахло.
- Не умеют ли служительницы этого хаммама готовить снадобье, уничтожающее
дурной запах подмышками, о Джейран? - вдруг спросила Фатима. - Один из должников
моего покойного мужа отдал мне в счет долга невольницу, и она страшнее шайтана, и от
неё пахнет, как от верблюда, и за всю свою жизнь она ни разу не мыла ноги.
- Мы делаем такое снадобье из красной мирры, которую толчем, смешиваем с
уксусом и разводим розовой водой, - отвечала Джейран. - Есть и другое из толченого
гиацинта с уксусом и розовой водой. И мы готовим их про запас, так что когда ты будешь
отдыхать в предбаннике, я принесу тебе их, о госпожа.
- Счастлив хозяин хаммама, которому Аллах послал такую умелицу, как ты, о
Джейран! - воскликнула Фатима. - Должно быть, он препятствует твоему замужеству,
чтобы ты не покинула его! Или он приблизил тебя к себе? Таких, как ты, нужно беречь и
охранять, потому что они приносят благополучие тем, кто ими владеет!
- Для чего ему приближать меня к себе, когда он может купить красивую
невольницу, о госпожа? И повернись, ради Аллаха, чтобы я могла наконец заняться твоей
спиной, - строго сказала Джейран.
- А для чего ему покупать красивых невольниц, когда рядом есть ты? - с
искренним удивлением поинтересовалась Фатима. - У тебя сильная шея, и широкая
грудь, и втянутый живот, и груди твои невелики, но прекрасной формы, как две чаши. И
талия у тебя тонкая, как у женщин Синда, а они ценятся среди знатоков!
- Аллах наказал меня голубыми глазами, о госпожа, - немало удивленная и
обрадованная словами Фатимы, призналась Джейран. - Очевидно, ты не заметила
этого...
- У многих невольниц-гречанок голубые глаза, и все же они ценятся да
уступчивость и верность, так что их покупают за немалые деньги, уверенно заявила
Фатима с таким знанием дела, так что Джейран забеспокоилась - не был ли покойный
муж этой госпожи торговцем рабами и не помышляет ли Фатима о том, чтобы приобрести
её, Джейран. - Правда, у них обычно длинные и тонкие носы, а также мягкие черные
волосы. Но мы-то с тобой знаем, о Джейран, за что любят нас мужчины!
Тут обе невольницы, молча наблюдавшие, как Джейран растирает спину их госпожи,
негромко рассмеялись. Очевидно, их разговорчивая госпожа частенько держала речи о
тайных достоинствах мужчин и женщин.
И действительно - немало знала веселая Фатима о мужских айрах и женских
фарджах, о их свойствах, качествах и наилучших способах совокупления, и обо всем этом
она говорила легко, радостно, как о наивысшем благе, но чем громче соглашались с ней
невольницы, тем строже взглядывала на них Джейран и тем сильнее разминала она спину
женщины, как бы вкладывая в каждое свое движение скопившееся за многие годы
недовольство.
Наджия, подойдя, чтобы предложить подслащенной питьевой воды из медного
кувшина, прямо заслушалась, кивая и посмеиваясь. Однако Фатима, перечисляя
хитроумные названия для айра и для фарджа, как бы не замечала упрямого молчания
молодой банщицы. Вволю повеселив невольниц, смотревших на свою хозяйку
влюбленными глазами, Фатима заговорила о том, что, по её мнению, должно было бы
понравиться Джейран.
И это были недостатки женщин.
- Осваиваясь в жарком воздухе парильни, смотрела я на жительниц этого города,
жен и наложниц купцов и купеческих сыновей, о Джейран, и ни одна не порадовала меня
безупречной красотой, - сказала Фатима. - Ты недовольна своим носом и своими
глазами, а ведь нос и глаза - из наименее заметных пороков, о Джейран! Нос и глаза мы
прячем под покрывалом или под изаром, а куда спрячешь толстую талию, бугристую
спину, и длинные груди, подобные содранным шкурам, и большие ноги? Когда мы
заворачиваемся в изар, мы охватываем его тканью свои бедра и плечи, и даем
правоверным случай оценить нашу походку, а до наших лиц им нет дела, о Джейран, ведь
даже жених впервые видит лицо невесты лишь после заключения брака.
Как бы нечаянно Фатима перечислила именно те недостатки, которых не было у
угрюмой банщицы, и добилась-таки её благодарной улыбки.
- Не увидела я в этом городе подлинной красавицы, - заключила Фатима, - и не
о чем будет мне рассказать женщинам, когда я вернусь домой. Но, может быть, ты, о
Джейран, видела здесь красивых женщин, достойных харима повелителя правоверных?
- Я каждый женский день вижу столько лиц и бедер, что смешались они в моих
глазах и нет больше меж ними разницы, о госпожа, - отвечала Джейран. - Но как раз
сегодня у нас побывала одна женщина, которая если и спасется, то только ради своей
красоты, ибо нрав у неё прескверный.
- Разве это возможно? - удивилась Фатима. - Я всегда полагала, что красивой
женщине Аллах дает и добрый нрав, потому что ей незачем завидовать, злобствовать и
строить козни.
- Не все таковы, как ты, о госпожа, - возразила Джейран, и тут глаза банщицы
встретились с глазами Фатимы, и вторая робкая улыбка появилась на губах Джейран, а
Фатима ответила ей улыбкой благодарной, поняв, видно, что не так уж часто девушка
слышит от кого-то ласковое слово, и ещё реже появляется у этой девушки желание
ответить собеседнице таким же ласковым словом.
- И кто же эта злонравная? - спросила Фатима. - Видишь ли, о Джейран, у меня
есть сын, и он слабого здоровья, и врачи сказали, что мне следует поспешить с его
женитьбой, так что я всюду, где бываю, осведомляюсь о красивых девушках и женщинах,
потому что мы, матери купцов, не должны пренебрегать молодыми богатыми вдовами,
особенно если те красивы. А девственниц пусть покупают за большие деньги вельможи.
- Я не знаю, вдова ли эта женщина, или же её муж жив, но путешествует, сказала
Джейран. - Но у неё есть маленький ребенок, которого приносит невольница, и она ждет
с ребенком, пока его мать вымоют, и разотрут, и разомнут ей кости, о госпожа. А может,
муж бросил эту женщину из-за её скверного нрава. Она часто приходит в наш хаммам, и
нет никому из-за неё покоя, потому что покрывала для неё недостаточно велики и чисты,
и питьевая вода слишком холодна, а вода в водоеме слишком тепла, и она всем
приказывает и требует подчинения, и учит меня, как правильно растирать шею, о
госпожа! Но красотой Аллах наделил её воистину несравненной!
- Черны ли её косы? - поинтересовалась Фатима для начала. - Длинны ли они?
- Когда она распускает косы, то стоит как бы в черной сверкающей палатке из
вьющихся волос, так что не виден ни её перед, ни её зад, Аллах мне свидетель. И Наджия
тоже может подтвердить, о госпожа, - Джейран показала на подавальщицу воды.
- И когда она погружается в водоем, то лицо её окружено черной грозовой тучей, о
госпожа, - добавила Наджия. - Только она плавает не как наши женщины, а загребает
руками вот так! И волосы попадают ей под руки, мешая плыть.
Наджия показала, чуть не расплескав при этом воду из кувшина, как именно волосы
попадают под руки красавице.
- Выходит, она не здешняя, - сделала вывод Фатима. - Ты прекрасно
потрудилась, о Джейран, я чувствую себя словно тринадцатилетняя девушка. Сейчас я
поплаваю в водоеме, а потом посижу в предбаннике и выпью чего-нибудь
прохладительного... Что ты можешь принести, о подавальщица?
- У нас есть вода десяти сортов: розовая, померанцевая, сок кувшинок и ивовый
сок, - принялась перечислять Наджия. - А ещё я могу отрезать кусок арбуза и полить
его соком сахарного тростника, о госпожа.
- Это будет превосходно! - воскликнула Фатима. - Ну-ка, зачерпни теплой воды
и обмой меня, о Джейран, и вы, о девушки, тоже обливайте меня, чтобы ни крупинки
бобовой муки не осталось. Ты порадовала меня и облегчила мне душу, о Джейран. Что
скажешь ты о том, чтобы оставить хаммам и перейти ко мне в услужение? Я охотно
выкуплю тебя у хозяина хаммама, и ты будешь жить в моем доме, и я со временем найду
тебе подходящего мужа, и дам приданое. А ты будешь хозяйничать в нашем маленьком
домашнем хаммаме, и у тебя будут всего два посетителя, я и мой сын, но иногда я буду
приглашать в гости своих подруг и родственниц, как у нас в городе принято, так что тебе
придется трудиться в парильне целый день, но это будет не часто, клянусь Аллахом.
- Хозяин не продаст и не уступит меня, о госпожа! - быстро ответила Джейран. -
Он сам обучил меня мастерству, и я зарабатываю для него немалые деньги, и я не покину
его...
Услышав это, Наджия улыбнулась, и Фатима заметила эту улыбку, ибо Наджия как
раз и хотела, чтобы улыбка не сталась незамеченной. И Фатима сделала Наджии знак
глазами и пошла к водоему, покачивая бедрами, а Наджия пошла за ней следом, Джейран
же осталась, чтобы вместе с невольницами приготовить для госпожи согретые покрывала.
- Клянусь Аллахом, ты знаешь, как уговорить Джейран, о девушка! - сказала
Фатима, садясь на краю водоема, возле большой каменной птицы, что извергала из клюва
струю воды, и это была птица с человеческим лицом и с орлиным клювом, и она имела
четыре крыла, что никого не удивляло, потому что такие украшения были едва ли не в
каждом хаммаме.
- Аллах свидетель, вот этого-то я как раз и не знаю, о госпожа! прошептала
Наджия. - Она влюблена в нашего хозяина, и любовь эта длится уже много лет, ведь он
взял её у шейха бедуинского племени ещё совсем девочкой, в уплату за лечение, а теперь
ей то ли девятнадцать, то ли двадцать лет, и она ещё не знала мужчины. Джейран сгорает
от любви, а ему нет до неё дела, о госпожа, и хорошо сделает тот, кто увезет её из нашего
хаммама, чтобы она забыла о хозяине, и утешилась, и позволила выдать себя замуж.
- Хорошо ты поступила, что сказала мне об этом, о девушка, - одобрила её
Фатима. - Я непременно увезу её с собой! А теперь ступай и дай мне поговорить с
Джейран. Видишь, она идет к нам с покрывалом?
Фатима соскользнула в водоем и, откинув на спину длинные волосы, поплыла, и с
середины водоема сделала знак Джейран, и крикнула ей:
- Плыви сюда, о Джейран, и если кто-то расскажет твоему хозяину, что ты вместо
работы плавала в водоеме, я найду, чем смягчить его гнев!
Девушка охотно оставила покрывала и прыгнула в воду.
- Как ты догадалась, что я люблю плавать, о госпожа? - спросила она.
- Все женщины из бедуинских племен, что растут в оазисах и до десяти лет бегают
полуголыми вместе с голыми мальчишками, купаются вместе с ними в заводях ледяных
ручьев, и я знаю это, потому что видела своими глазами, отвечала Фатима. -
Жительницы городов избалованы теплой водой, а дочери истинных арабов находят
удовольствие в холодной воде, о Джейран, разве я не права?
- Я прихожу поплавать сюда поздним вечером, когда водоем немного остывает, -
призналась Джейран.
- Почему бы тебе, Джейран, не поехать со мной на месяц, или на два, как позволит
Аллах? - спросив это, Фатима перевернулась на спину и раскинула руки. - Мой сын
нуждается в тебе, клянусь Аллахом, ибо он расслабленный, и у него плохая спина, и он
больше лежит, чем ходит. А он у меня единственный, и я уже не рожу другого, и если ты
поможешь его вылечить, я дам тебе хорошее приданое, о Джейран. И ты сможешь
вернуться сюда, и нанять себе дом, и украсить его, а потом ты найдешь толковую старуху,
и она обойдет несколько кварталов, и расскажет тебе, где живут хорошие женихи, и
сосватает тебя с тем, кого ты выберешь.
Джейран ничего не ответила.
- Когда хаммам закроется, приходи ко мне, о девушка, и мы поговорим об этом, -
продолжала Фатима.
- Я не могу прийти к тебе сегодня, о госпожа, - сказала Джейран. - Та чванливая
гордячка с лицом гурии и нравом шайтана забыла в раздевальне свои браслеты, и я
непременно должна ей их отнести. Когда я нашла их, то сразу накинула рубаху и изар, и
побежала за ней следом, но у ворот хаммама уже собрались люди, чтобы послушать
рассказчика, и я потеряла её в толпе, и осталась немного, потому что его история увлекла
меня. Скажи, о госпожа, неужели на самом деле случилось все то, о чем кричат
рассказчики? И похищения младенцев, и любовь царевичей, и явления джиннов и
ифритов из старых кувшинов?
- Может, в давние времена и случалось, а теперь давно уже не случается, и в этом я
могу тебе поклясться и Аллахом, и его пророками, и всеми святыми, - отвечала Фатима,
самой клятвы, однако же, не давая. - А то, что ты должна отнести браслеты, лишь
упрощает дело, о Джейран. Мы дадим их моей невольнице, и ты расскажешь ей, где живет
та красавица с ребенком, а сама пойдешь ко мне, и мы вместе поужинаем и побеседуем о
твоем будущем. Ибо я этого желаю, о Джейран, и желаю тебе добра, так что слушайся
меня, и ты не пожалеешь об этом.
- На голове и на глазах! - сказала Джейран.
- Я сбился с ног, отыскивая тебя, о презренный, сын презренного, о бесстыдный
распутник! Где это ты пропадал столько времени? Правоверные собрались, чтобы
послушать твои нелепые истории, а ты сбежал и оставил меня без поддержки и без
своей проклятой книги, да покарает тебя Аллах всеми карами, какие только существуют
в аду!
- Тише, тише, о Мамед, не вопи и не размахивай руками, а то сейчас сюда
сбежится весь город! Молчи, о заблудший, сын заблудшего! Ты так трещишь, словно
бросаешь мне в уши пригоршни камушков! А скажи на милость, что я должен был
делать, видя, как тебя уводит хитрая старуха, о лицемерии которой свидетельствуют
четки, которые она носит на шее вместо ожерелья? Ведь это были четки не из бусин, о
Мамед, а из целых арбузов! Как только не сломалась её шея под тяжестью этих четок?
- И я не смог взойти на возвышение, и продолжить историю, и не заработал ни
дирхема, и кошелек мой был пуст, потому что все деньги ты унес с собой, о несчастный!
- А как иначе я должен был поступить, видя тебя в когтях этой хищной старухи,
подобной кошке, подкараулившей мышь? И я сказал себе - твой ученик и напарник
сегодня уж не вернется, о Саид, потому что его пригласила на ложе красавица, так
стоит ли ждать его возле хаммама? В таком случае мне пришлось бы просидеть там до
утра, о Мамед!
- И я не имел на что купить себе лепешку на ужин, не говоря уже о мясе, о рисе, о
финиках! А твоя невольница Ясмин тоже куда-то подевалась, так что дом ваш был
заперт, и я не знал, где искать пристанища, и бродил по улицам голодный!
- Но когда это бедствие из бедствий в образе злоумышленной старухи увело тебя,
я сказал себе - радуйся, о Саид, ибо кошелек с деньгами остался у тебя, и женщины не
смогут выманить деньги у Мамеда, и он получит удовольствие, но не уплатит за него ни
гроша!
- И все мое удовольствие свелось к кувшину пальмового вина, о Саид, потому что
эта развратница дала мне лишь платок с тремя дирхемами, и я пошел в кабак у
городской стены, и выпил на все деньги вина, справедливо полагая, что ты покормишь
меня ужином, но ты пропал, ты сгинул, точно джинн, убоявшийся гнева Аллаха, и я искал
тебя по всему городу, заглядывая во все сточные канавы!
- Во имя Аллаха, какой платок и что за дирхемы? О чем ты толкуешь, о
несчастный?
- О трех дирхемах, которые я уплатил за скверное пальмовое вино, из тех вин, что
пьют бедуины, о Саид!
- С какой стати ты должен уподобляться бедуину, о Мамед? Разве ты Ан-Надр
ибн Шумайль, который сорок лет прожил среди бедуинов, чтобы изучить наичистейший
арабский язык?
- Пропади он пропадом, этот ибн Шумайль, и ты с ним вместе, о Саид! Ради
Аллаха, при чем тут бедуины?
- Вот и я никак не могу понять, при чем тут бедуины, о которых ты начал мне
рассказывать, о Мамед.
- Я начал тебе рассказывать о бедуинах, о Саид?.. Не сбивай меня с толку, да
поразят тебя лихорадка и кашель! Я прошу тебя лишь выслушать меня, но с большим
успехом просил бы я глухие гранитные скалы, чтобы с их высот слетела ко мне белая
ворона!
- Я слушаю тебя со всем вниманием, о Мамед, но не могу понять, о каких дирхемах
и бедуинах ведешь ты речь...
- Замолчи, о несчастный! По твоей
...Поділитися у соцмережах
