Жанр: Фантастика
Шайтан-звезда
...ственный Сулейман ибн Дауд собирал в
своем подземном дворце мудрецов, звездочетов и магов, и беседовал с ними, и учил их, и
разбирал их споры. И они повиновались Сулейману ибн Дауду, ибо он превосходил их во
всех искусствах, и был обилен знаниями, и владел талисманами, и они ели и пили в его
дворце, а потом подвластные Сулейману ибн Дауду джинны разносили их - каждого в
его страну и в его город.
И мудрец Барзах был из числа тех, кто приближен к трону Сулеймана ибн Дауда, и
стоял у трона с левой стороны. И прилетевший за ним джинн взял его, и понес, и принес в
подземный дворец, и Барзах вошел в тронный зал, и поклонился Сулейману ибн Дауду, и
приветствовал других мудрецов. И они говорили о вещах, недоступных простому разуму, и
великий Сулейман сказал свое слово, после которого все замолчали, поскольку это было
слово мудрости, к которому ни прибавить, ни убавить.
И вдруг в полной тишине раздался некий странный звук. Все посмотрели - и
увидели, что звук издал мудрец и звездозаконник из харранских звездозаконников, а
Харран славится ими, старый и дряхлый, которого звали Сабит ибн Хатем. И тогда
Сулейман разгневался и повелел наказать звездозаконника Сабита ибн Хатема за
непочтительность.
- О великий Сулейман, яви милосердие рабу твоему! - взмолился звездозаконник
Сабит ибн Хатем. - В том, что сейчас произошло, нет моей вины, ведь каждое мое
движение предопределено судьбой и звездами.
И тогда Сулейман спросил у прочих мудрецов, что думают они об этом деле.
А первым он приказал говорить Барзаху, который был среди них всех младшим.
И Барзах обрадовался, и возгордился, и захотел показать себя сведущим и
непреклонным в таких делах, чтобы добиться уважения старших по возрасту и званию.
- Что за вздор несет сей непристойный перед твоим лицом, о Сулейман? Все
подобные разглагольствования о судьбе - сущие выдумки! - сказал мудрец Барзах,
указывая на Сабита ибн Хатема. - К ним прибегают грешники и язычники, дабы
оправдать свои безнравственные поступки, а ты ведь знаешь, что жители Харрана не
признали Аллаха и его посланника. Они нарушают клятвы, и ввергают в бедствия
правоверных, а потом говорят, что таково было веление звезд и судьбы. Вот я, например,
не верю ни в какую судьбу, а лишь в волю Аллаха.
А сказал это Барзах потому, что он был врагом этого звездозаконника и всех
звездозаконников из Харрана, и желал восстановить против него великого Сулеймана, и
сокрушить его, и уделить от трона Сулеймана ибн Дауда, чтобы впредь не иметь в
харранских мудрецах соперников.
Но эти слова мудреца Барзаха пришлись по душе всем мудрецам из Магриба и не по
душе великому Сулейману, который был послушен завету Аллаха и не допускал
несправедливости в делах между правоверными и язычниками. И он повелел
звездозаконнику Сабиту ибн Хатему открыть свои книги и посмотреть, какая судьба ждет
рожденных в эту ночь. И Сабит открыл книги, и смотрел на небо, и ему принесли доску с
песком, и он чертил на доске знаки, а потом поднял голову и сказал:
- О мудрый Сулейман, не слушай Барзаха, потому что скоро он сам убедится в
своей глупости и оплачет свой вздорный нрав. Да будет тебе известно, что этой ночью у
эмира, живущего в Афранджи, родилась дочь, и волей судьбы, когда она достигнет
брачного возраста, ей суждено стать женой старшего сына некого царя из царей,
правящих арабами, которому этой же ночью исполнилось десять лет его жизни. И как бы
ни стремился весь мир помешать этому предопределению судьбы, ничто уже не способно
его изменить.
- Сущая нелепость! - воскликнул Барзах. - Как это судьба мальчика из восточных
земель может сочетаться с судьбой девочки из западных земель? И как дочь знатного
франка, христианка по вере, может стать женой правоверного? Я не стану кривить душой,
о великий Сулейман, и я утверждаю, что судьбу этого мальчика и этой девочки изменить
так же легко, как стереть знаки, написанные Сабитом на песке. Если ты пожелаешь, я
готов совершить это! И тогда посмотрим, кто из нас перед тобой прав - я или этот
несведущий Сабит!
- Хорошо, о Барзах! - сказал тогда великий Сулейман. - У дочерей франков
брачный возраст наступает позже, чем у дочерей правоверных. Сейчас мы запишем
договор между тобой и Сабитом ибн Хатемом, а в договоре будет сказано: через двадцать
лет все мы встретимся и проверим, кто из вас оказался прав, и тот, на чьей стороне
истина, получит мой перстень, дающий власть над войском правоверных джиннов, и
будет владеть им до самой своей смерти, а потом перстень вернется ко мне. Тот же, кто
окажется неправ, будет удален от моего престола, и лишен помощи и поддержки
подвластных мне джиннов, и лишится своего ремесла, и своего имущества, и станет
бездомным нищим, переходящим от порога к порогу, и будет пребывать в этом состоянии,
пока все вы, мои собеседники и сотрапезники, дружно за него не попросите.
И Барзах обрадовался, потому что впереди у него было двадцать лет, и он мог
настроить мудрецов против Сабита ибн Хатема, и он уже предвкушал, какие блага даст
ему перстень Сулеймана.
- Но до истечения двадцати лет Сабит ибн Хатем не может вмешиваться в течение
событий, предупреждать и направлять, изменять и нарушать, о великий Сулейман! -
сказал он. - Я же сделаю так, что его предсказание не сбудется.
- Да будет так, по воле Аллаха! - согласился Сулейман. - Но, как только пройдет
с этого часа двадцать лет, он может вмешиваться в течение событий, чтобы доказать свою
правоту, а ты, о Барзах, теряешь это право! И берегись, если окажется, что девушка или
юноша погибли!
И Сулейман призвал своего визиря, Асафа ибн Барахию, и они составили договор, и
записали его золотыми буквами, и Сулейман взял его и отдал своим слугам, чтобы они
положили его на хранение в сокровищницу. И собрание разошлось.
А когда джинн доставил Барзаха во дворец царя Садр-эд-Дина, мудрец не остался в
своих покоях, а направился к женским покоям, и велел невольнице позвать к нему азЗавахи,
и старуха поднялась, и явилась, и осведомилась о причине их встречи. И Барзах
рассказал ей о споре, который вышел у него с мудрецом Сабитом ибн Хатемом. А старуха
была обязана Барзаху, потому что он помог ей скрыть правду о похищении Захр-альБустан.
- О матушка! - сказал ей Барзах. - Нет для нас в этом деле хитрости кроме твоих
хитростей! Мы непременно должны выкрасть у франкского эмира дочь, и заменить её на
дочь простой женщины, и в этом наше спасение. Если мы украдем мальчика, то это дело
сразу же раскроется, ведь он уже большой, и рабы его отца знают его в лицо. А
новорожденные дети все одинаковы. И мы должны спрятать дочь франкского эмира так
далеко, чтобы никто и никогда не нашел её, кроме нас с тобой. И пусть она достигнет
брачного возраста и выйдет замуж за простого человека, горожанина или даже кочевника.
А когда настанет должный час, мы покажем её великому Сулейману и унизим
презренного язычника Сабита!
- О сынок! - сказала ему на это аз-Завахи. - Где Афранджи и где ты? И это ведь
большая страна, покрытая лесами, и немногие из наших купцов осмеливаются
путешествовать по её дорогам. Нет у меня хитрости, чтобы достичь Афранджи и выкрасть
оттуда дочь эмира.
- А что ты скажешь, матушка, о кувшине, который хранится у тебя в сундуке? -
спросил Барзах. - Только в нем мое спасение, да хранит нас Аллах великий, могучий!
- Молчи, о несчастный! - возразила аз-Завахи. - Если могущественному
Сулейману ибн Дауду станет известно, что мы призвали на помощь раба кувшина,
пропали наши головы! Кувшин мне вручен лишь на хранение, и я призываю раба кувшина
не чаще раза в год, и не заставляю его делать ничего такого, что вскоре стало бы явным и
привлекло внимание недоброжелателей!
Но Барзах позвал раба, и велел принести из своих покоев шкатулки с золотом и
драгоценными камнями, и улещал старуху хитрыми словами, и клал перед ней сокровища,
пока она не согласилась и не принесла свой кувшин. И старуха аз-Завахи прогнала всех
невольниц, и осталась наедине с Барзахом, и взяла его за руку, и повела за собой по
коридорам и лестницам, и вдруг они оказались на крыше дворца. И оттуда был виден весь
город, и предместья, и реки, и дороги.
А ещё аз-Завахи взяла с собой серебряную доску с песком, и они с Барзахом
погадали, и вдруг оказалось, что франкского эмира зовут Бер-ан-Джерр, но смысла этого
имени они не уразумели.
Потом старуха аз-Завахи сделала над кувшином знаки, и натерла его крышку
порошком, и велела Барзаху снять с крышки свинцовую печать и открутить её. И Барзах
сделал все, что ему было велено, и вдруг из кувшина пошел светлый дым, а из дыма
раздался голос, подобный голосу юноши, сына четырнадцати лет, нежный и
благозвучный. И это был голос джинна, раба кувшина.
И он явился перед ними в виде юноши, прекрасного лицом и чисто одетого, с лицом
как месяц и глазами, словно у гурии, сияющим лбом и румяными щеками, с молодым
пушком и родинкой, как кружок амбры.
Но царевич, который как раз в это время подкрался к Барзаху и аз-Завахи, не
удивился, потому что он знал о тайных способностях своего наставника, и Барзах научил
его некоторым хитростям и штукам, которые известны магам. А о том, что его старая
нянька аз-Завахи тоже занимается колдовством, царевич ещё не знал. И он стал смотреть,
что будет дальше.
Когда раб кувшина вышел из него и принял благообразный вид, старуха аз-Завахи
приказала ему:
- О Маймун ибн Дамдам, о раб кувшина, в эту ночь у одного из знатных франкских
эмиров, чье имя - Бер-ан-Джерр, родилась дочь. Лети же, и найди её, и незаметно
вынеси из дворца её отца, и принеси девочку сюда! А потом ты полетишь, и найдешь
какую-нибудь другую новорожденную девочку, и отнесешь её во дворец эмира.
- На голове и на глазах! - отвечал раб кувшина, и поднялся в воздух, и
расширился, и заблистал, и из глаз его посыпались искры, и он исчез, а Барзах с аз-Завахи
остались его ждать. И они сидели на крыше, и читали заклинания, удерживающие джинна
Маймуна ибн Дамдама в повиновении, и вдруг он появляется с младенцем на руках!
- Как удалось тебе унести девочку из дворца, о раб кувшина? - спросила азЗавахи.
- Не замечено ли её отсутствие?
- Этот дворец - всего лишь высокая башня из больших серых камней, о госпожа, и
если бы она была опрокинута и погрузилась в землю, я не отличил бы её от большого
заброшенного колодца, из тех колодцев, в каких обитают джинны, - отвечал раб
кувшина. - Женщины, которым эмир доверил воспитывать свою дочь, спят крепким
сном, который я навел на них, и не скоро проснутся, о госпожа. И старшая среди них,
родная сестра матери эмира, тоже спит, и ее-то следует бояться больше всего, ибо на её
груди знаки мудрости и силы, и она единственная может догадаться, что ребенка
подменили.
- Что за знаки мудрости и силы обнаружил ты? - спросила аз-Завахи. Рассказывай
все по порядку.
- Я обнаружил ожерелье, в котором золотые цепочки переплетаются с
серебряными, и оно с тремя черными камнями, два из которых продолговатые, и это
отшлифованный агат, а один, в середине, - круглый, и это черный хрусталь. Они
огранены плоско, как очень большие изумруды, и на камнях изнутри вырезаны знаки,
которые видны, если посмотреть на свет, о госпожа. А камни со знаками окружены
другими камнями, мелкими и хорошо отшлифованными, и среди них особенно бросается
в глаза превосходный черный оникс. И ещё на её груди висят маленькие изображения
разных людей, и я не знаю, что они означают, - отвечал раб кувшина. - А также там
висело на стене вытканное в виде тонкого ковра изображение обнаженного мужчины и
обнаженной женщины, и мужчина протягивал руку к женщине, а она предлагала ему
яблоко, и между ними было дерево, вокруг которого обвился змей. И я не обнаружил
волшебной силы в этом изображении, и это меня смутило, ибо изображения людей часто
несут в себе особый смысл и силу.
- Изображения людей означают всего лишь то, что она верует в Ису и Мариам,
обнаженные мужчина и женщина на ковре всего лишь служат для украшения помещения,
а ожерелье с камнями потеряет свою силу, когда ты обвяжешь его моим волоском,
который я тебе дам, - сказала аз-Завахи. - И этот волосок должен быть незаметен. А
теперь покажи нам младенца, ибо мы должны пометить девочку знаком, который потом
поможет её найти.
И раб кувшина положил девочку к ногам аз-Завахи, и она развернула пеленки, и
рассмеялась, и стала бить в ладоши.
- Что с тобой, о аз-Завахи? - спросил тогда Барзах. - Что тебя привело в такое
состояние?
- Это дитя незачем метить! - воскликнула старуха. - Ибо его родители
прогневили Аллаха. Девочка родилась уродливой, она вырастет уродливой и не найдется
человека, который пожелает взять её в жены, разве что слепой, собирающий себе на
пропитание у ворот мечети!
- И все же знак необходим, о аз-Завахи! - возразил Барзах. - За двадцать лет
многое может случиться, по милости Аллаха великого, могучего.
И она коснулась пальцами шеи и груди младенца, и начала читать заклинание, а
Барзах вторил ей.
А царевич Салах-ад-Дин следил за ними, и изумлялся, и поражался. И он понял, что
его старая нянька владеет тайнами колдовства, и скрывает это, и не будет у него пути к её
тайнам, если он сейчас же не обратится к няньке и не попросит её о помощи.
И он вышел из своего укрытия, и бросился к аз-Завахи, и поцеловал землю между её
руками, и взмолился.
- О матушка! - сказал царевич. - Тебе известны мои обстоятельства, почему же
ты до сих пор молчала о том, что у тебя есть кувшин и раб кувшина? Никто не вернет мне
Захр-аль-Бустан, кроме Маймуна ибн Дамдама!
И аз-Завахи испугалась, и прервала заклинание, и посмотрела на Барзаха, а Барзах
испугался и посмотрел на аз-Завахи. И оба они подумали об одном и том же. Ведь
царевич подслушал их разговор, и узнал их тайну, и он...
Что ты дергаешь меня за халат, о несчастный?
Ах, да... Горло у рассказчика пересохло, о правоверные! Рассказчик устал и
нуждается в отдыхе! Он нуждается в большой кружке ивового сока, которую никто не
нальет ему без денег! Дайте кто сколько может, во имя Аллаха великого, могучего! А
когда рассказчик отдохнет, вы услышите, как подменили новорожденных детей, как они
выросли, как царевич Салах-эд-Дин искал свою невесту, как дочь франкского эмира
встретила своего жениха, и что из всего этого вышло! Расходитесь, расходитесь, о
правоверные! Дайте рассказчику промочить глотку...
И правоверные разошлись, но с большой неохотой. Причем маленький сердитый
медник Али сказал большому и благодушному бакалейщику Хасану, чья прекрасная,
крашеная хенной борода была гордостью всего базара:
- Больше не заманят меня эти проходимцы слушать свои сказки! Уже третий раз я
забываю о всех делах, и останавливаюсь, и рассказчик начинает историю о царевиче
Салах-эд-Дине, и всякий раз, как доходит до того, как он на дворцовой крыше
подслушивает мага Барзаха, у сказочника, словно нарочно, пересыхает в горле!
- Не вопи так, о Али! - шепотом приказал ему бакалейщик. - Разве ты не
видишь?
- Воистину, ты прав... - шепотом же отвечал медник, кинув взгляд туда же, куда и
Хасан. И оба они увидели совсем близко от себя закутанную в шелковый изар женщину,
которая, очевидно, тоже остановилась послушать историю, а теперь слушала сердитую
речь Али. И это была женщина стройная и соразмерная, благоухающая мускусом, а рядом
с ней стояла старуха, бедствие из бедствий, с отвислыми щеками, редкими бровями,
выпученными глазами, сломанными зубами, пыльной головой, и седыми волосами. И
если молодой женщине изар нужен был, чтобы скрыть её красоту и прелесть, то старухе
- чтобы скрыть уродство. Стояла также рядом с ними невольница, и у неё на руках был
маленький ребенок в расшитой золотом рубашечке, а у старухи - большой узел.
- Эти женщины посетили хаммам, ведь сегодня там женский день, они вышли
оттуда утомленные, остановились у дверей и тоже заслушались рассказчика, а теперь
глядят на нас так, будто красавица хочет подослать к нам старуху, - с немалой гордостью
прошептал бакалейщик, оглаживая свою замечательную бороду. - И, клянусь Аллахом, я
не доставлю красавице разочарования!
- Зато она доставит тебе разочарование, о Хасан! - ехидно сказал медник. -
Погляди, куда поспешила старуха! А молодая встала с невольницей за угол и смотрит
исподтишка, чем окончится это посольство!
- Что нашла она в этом голодранце? - искренне удивился бакалейщик. - Он даже
не сможет сделать ей подарка. А у меня в лавке она набрала бы себе полную корзину
очищенных фисташек, и тихамского изюма, и очищенного миндаля, и яблочной пастилы,
и пряников с лимоном, и марципанов, и халебских лакомств с засахаренным миндалем!
- Очевидно, все дело в бороде... - прошептал медник. - Борода у него вдвое
больше твоей, и клянусь Аллахом, тут дело нечисто! Не может у правоверного вырасти
такая огромная борода!
А рассказчик и его ученик оба были обладателями бород поразительной длины и
ширины. И у рассказчика она была черная, блестящая, с изгибами и завитками, не
длинная, но широкая, а у его ученика - крашеная хной, лежащая волнами, наподобие
овечьей шерсти. И они собирали свое имущество, не заботясь о том, что медник и
бакалейщик стоят рядом и злословят о них.
- Бери коврик, скамейку и книгу, - говорил Мамеду Саид. - Ты читал совсем
неплохо, о Мамед. Посмотри, сколько дирхемов лежит на твоем коврике! Пожалуй, хватит
и на цыплят, и на рис, и на то, что якобы запретил Аллах... Не забудь заложить в книге
страницу, на которой ты остановился.
- Чем же я её заложу? - спросил Мамед. - Я не взял с собой подходящего шнурка,
о Саид.
- Впредь будешь брать, а пока воспользуйся моим, - сказал Саид, достав из рукава
шнурок, голубой с желтым. - Куда это ты смотришь и что ты там увидел такого, что рот
твой открылся, а брови всползли под самый тюрбан?
- Гляди, кто к нам идет, - прошептал Мамед. - Старуха-посредница!..
- Я же говорил, что ремесло рассказчика принесет тебе удачу, о Мамед!
обрадовался Саид. - Часто ли искали тебя старухи-посредницы во дворце повелителя
правоверных?
И верно - к возвышению, на котором Саид и Мамед считали дирхемы, подошла,
ковыляя, старуха и обратилась к Мамеду.
- Мир тебе, о рассказчик! - сказала она. - Что ты скажешь о том, чтобы посетить
женщину, молодую вдову, которой понравились твои речи? Ты мог бы рассказать ей коечто
из своих историй у неё в доме, чтобы она и её женщины послушали из-за занавески. И
мы хорошо отблагодарим тебя, клянусь Аллахом!
- Привет, простор и уют тебе, о матушка! Вот одно из преимуществ нашего
ремесла! - воскликнул Саид. - Нас, рассказчиков, охотно слушают даже самые
благочестивые из женщин. И если им приятны наши голоса и наши лица, они находят
способы вступить с нами в сношения. Забирай его, о матушка, веди его к своей госпоже!
Ступай, о Мамед, а я возьму коврик, скамеечку и книгу.
- Не тронь книгу, о несчастный, она мне понадобится, - возразил Мамед, но Саид
уже сунул себе под мышку и свернутый коврик, и книгу, и успел поднять скамеечку.
- Пойдем, о рассказчик, - сказала старуха, и вцепилась Мамеду в рукав, и
потащила его за собой, а медник и бакалейщик глядели на них издали и держались за
животы от смеха.
- Хотел бы я, чтобы это скверная старуха ухватила его за его рыжую бороду, о
Хасан! - сказал медник. - И мы увидели бы, что эта прекрасная борода осталась у
старухи в руках, и с неё свисают шнурочки и петельки, которыми она закрепляется на
ушах! Вот было бы непотребное зрелище, клянусь Аллахом!
Но старуха и без такого непотребства повела за собой Мамеда, и свернула с ним за
угол, и пошла по узкой улице, поднимаясь со ступени на ступень, и подошла к воротам, и
постучала, и ворота отворились, и они вошли в узкий проход, и сделали два поворота, и
оказались во дворе.
- Садись на скамью, о рассказчик, и продолжай! - велела старуха. - Моей
госпоже так понравилась твоя история, что она заплатит тебе за продолжение золотой
динар. Она опередила нас, и уже вошла в дом, и сейчас она сидит у окна за вышитой
занавеской, как раз над твоей головой, и слушает тебя.
- Я не могу рассказывать без книги, - сказал Мамед, с немалым любопытством
озираясь по сторонам.
- Рассказывать - твое ремесло, - возразила старуха, - и мы непременно желаем
знать, чем окончилась история царевича Салах-эд-Дина. Отыскал ли он Захр-аль-Бустан?
Родила ли она дочь? Взял ли он эту дочь в жены?
- Я ничего не знаю, о женщина! - воскликнул Мамед. - Я такой же рассказчик,
как и ты! Превратности судьбы лишили меня высокого положения, и меня приютил
человек, который забавляет горожан длинными историями, и стал учить своему ремеслу,
и сегодня я впервые говорил перед ними, Аллах мне свидетель!
- Разве он не заставил тебя выучить эту историю? - изумилась старуха.
- Я все время смотрел в его книгу, - признался Мамед.
- Стало быть, этот рассказчик знает грамоту, и все его истории записаны в книге?
- осведомилась неуемная старуха. - В той самой, которую он забрал и унес?
- Разумеется, он знает грамоту, и читает книги, и знает стихи поэтов, и Коран, и
хадисы, и предания, о женщина! - сказал Мамед. - А теперь, если у тебя нет ко мне
иного дела, отпусти меня, и я пойду к нему, ибо скоро мне пора опять садиться на
возвышение, чтобы созвать слушателей и продолжать историю.
- Я пойду к своей госпоже, и мы обсудим с ней это обстоятельство, а ты сиди на
скамье и жди меня, о неумелый рассказчик! - велела старуха. - И не смей уходить!
- Что удержит меня, если я пожелаю уйти, о женщина? - строптиво осведомился
Мамед.
- Ко мне, о Рейхан! - позвала старуха. - Ко мне, о брат своего брата!
И на этот странный призыв из дома вышел чернокожий раб огромного роста, в
синих шароварах со многими складками, обнаженный по пояс, и на боку у него был
ханджар в тисненых ножнах, а за пояс была заткнута большая джамбия, изгибом кверху, и
запястья его рук были обмотаны ремешками, и эти ремешки были тесно усажены
железными бляшками, так что удар его руки выбил бы даже створку больших ворот. И по
виду он был из тех рабов, которых владыки приберегают на случай бедствий, а Мамед, как
он сам признавался Саиду, ещё недавно был придворным поэтом и видел молодцов,
охраняющих внутренние покои дворца. И он изумился тому, что к обычной горожанке
приставлена такая охрана.
Этот устрашающий сердца раб подошел к Мамеду, оглядел его, обошел со всех
сторон и обратился к старухе с такими словами:
- Не будет от этого человека беды, о матушка, ибо он невысок ростом, толст
брюхом, пуглив и вино повредило ему рассудок. Он выполнит все, что ты ему прикажешь,
без всякого принуждения, и нет тут надобности во мне.
Мамед же сперва съежился, увидев этого великана, так что его голова ушла в плечи,
и колени его сами собой подогнулись, а руки повисли, как две мягкие веревки. Но
услышав голос Рейхана, в котором не было ни ярости, ни желания причинять зло, Мамед
собрался с духом, и выпрямился, и даже посмотрел рабу в лицо, что было затруднительно,
ибо Мамед действительно был ниже обычного для детей арабов роста.
- Сядь на скамью и жди, как тебе велено, о человек, - сказал Рейхан. - И не
серди хозяек этого дома.
Тут лишь Мамеду пришло на ум, что раб чересчур непочтителен, и даже со старухой
он говорил так, как если бы был одним из хозяйских сыновей, а не купленным рабом. А
богато украшенная отшлифованными камнями рукоять длинного ханджара ещё больше
укрепила Мамеда в его подозрениях, ибо он, как человек придворный, знал цену камням и
хорошему оружию.
Пока Мамед разглядывал подозрительного раба, старуха ушла и в
непродолжительном времени выглянула в окно.
- Нет нам больше нужды в тебе, о рассказчик, - обратилась она к Мамеду.
Возвращайся туда, где мы тебя взяли, и вот тебе за хлопоты.
Из окна вылетел завязанный узлом платок, и звякнул о каменную плитку, одну из
устилавших двор, и Мамед понял, что в платке несколько монет. Он подобрал деньги, и
обнюхал платок, и нос его уловил запах дорогих курений.
- А ты, о Рейхан, пойдешь с ним следом, и найдешь хозяина книги, по которой этот
несчастный читал свою историю, и купишь эту книгу за любую цену! - перебил старуху
звонкий женский голос, и обладательница его была молода годами, но уже приобрела
привычку приказывать.
Мамед немало лет посещал дворец, и ему доводилось слышать разные женские
голоса из-за парчовых и шелковых занавесок, и он гордился тем, что по голосу и выговору
мог определить, откуда привезли певицу - из Синда, из Медины, из Кандахара, а также
где её обучали - в Мекке или в Вавилоне. Голос этой женщины, казалось, никогда не
покорялся плавному течению мелодии и её прихотливому ритму. Мамед даже подумал
было, что такой голос скорее подстать юноше, привыкшему, играя в конное поло,
перекликаться с игроками своего отряда. И смутил его выговор незнакомки, по которому
невозможно было определить, откуда она родом, однако же ясно было, что женщину
привезли издалека.
Вместо того, чтобы, поблагодарив за платок, поспешить к Саиду, Мамед замер, как
нарисованный, и вдруг на губах его, еле видных из-под длинных усов, того же качества,
что и борода, обозначилась радостная улыбка.
- На голове и на глазах, о госпожа! - отвечал Рейхан. - Я пойду с рассказчиком, а
вы заприте ворота, и пусть ни одна из невольниц не выходит! Пойдем, о рассказчик. Не
стой посреди двора, как упрямый ишак, иначе я возьму тебя под мышку и вынесу, как
сундук.
И они вышли из ворот, и ворота за ними немедленно замкнули, и Мамед, поспешая
за Рейханом, несколько раз обернулся, запоминая дорогу. Он уже не удивлялся тому, что
чернокожий великан даже не взял у своих хозяек денег, чтобы приобрести книгу.
Очевидно было, что Рейхан имел при себе столько, что хватило бы на много таких
истрепанных книг, как у Саида, в переплетах совсем от других сочинений, давно
истлевших.
Они пришли к воротам хаммама, чей высокий черный купол с круглыми окнами был
виден издалека, и обошли его, и углубились в переулок, и вошли в дом, где поселился
рассказчик Саид, но ни его, ни книги не обнаружили, а невольница Ясмин тоже не смогла
сказать ничего вразумительного, и Мамед
...Поділитися у соцмережах
