Жанр: Фантастика
Шайтан-звезда
...о Джабир!
- Кого ты имеешь в виду, о Абриза? - осведомился я.
Она объяснила. Речь шла об ангелах Аллаха, восставших против него и низвергнутых
в преисподнюю. Христиане, как и мы, слышали это предание и передавали его, но иначе.
Во-первых, они не знали, что взбунтовался лишь один из ангелов, Иблис. Во-вторых, они
неверно назвали причину. Всякий скажет, что Иблис не пожелал поклониться Адаму, за
что был проклят Аллахом и изгнан из рая, однако перед изгнанием попросил у Аллаха
права совращать с праведного пути потомков Адама, и Аллах разрешил ему совращать тех,
которые сами последуют за ним. А они выдумывают, будто на небесах произошло целое
сражение, да не облегчит Аллах их участь. Впрочем, чего и ждать от тех, кто поклоняется
сотворенному?
- Нет, на твоем лице я не вижу меток Иблиса, и ни один шайтан не прикасался к
нему когтем, - сказал Ади. - И если бы кто-либо сказал при мне такое, я вколотил бы
ему эти слова обратно в глотку, клянусь Аллахом!
- Как бы я хотела, чтобы вы оба пошли со мной вместе, и жили бы поблизости, и
мы могли бы встречаться... - с тоской произнесла Абриза.
- Это невозможно, о госпожа, - с такой же тоской прошептал Ади. - Ибо мы -
правоверные, а ты - христианка.
- Пусть так! - воскликнула она. - Но эта ночь, о Ади, принадлежит нам троим!
Давайте переберемся на тот берег, к костру, где меня ждут мои девушки, и расстелем
скатерть, и угостимся, и выпьем вина! Я знаю, что вино для вас запретно, но ваш Аллах
простит вам за то, что вы так меня утешили, о Ади, о Джабир!
Мы переглянулись.
- Мы твои гости, о госпожа, - сказал Ади. - Сейчас мы приведем наших коней, и
переправимся на тот берег, и примем твое гостеприимство.
Но мне эта затея очень не понравилась.
- Кто поручится, что за тобой не следят, о Абриза? - спросил я. - Вот мы
переправимся, и сядем у костра, и угостимся, а тут вдруг налетят всадники твоего отца, и
свяжут нас, и бросят в темницу, и пошлют гонцов к нашему царю, и станут требовать за
нас выкупа. А ведь Ади - сын царя, и выкуп за него придется отдать немалый.
- Мой отец сейчас далеко, - отвечала Абриза. - И те всадники, что
сопровождают нас в паломничестве, повинуются мне и моей тетке.
Она помолчала и поправилась:
- Точнее говоря, моей тетке Бертранде и мне. Но она уже стара, и вернулась в
монастырь, и уже давно спит. Она - родная сестра матери моего отца, а отец уже
немолод, так сколько же ей лет? Я не знаю этого. Знаю только, что она ненавидит меня
так, как только может одна женщина ненавидеть другую. Ей отвратительно все, чем я
обладаю, - и она говорит, что неприлично иметь такие длинные и вьющиеся волосы
такого нестерпимо черного цвета, такие темные глаза, такие бедра. А ведь моя бабка по
матери была из Прованса, и женщины там темноволосы и кудрявы! Еще она говорит, что
если бы замок моего отца, где я появилась на свет, не охраняли в ту ночь с таким
тщанием, если бы она сама не охраняла покои моей матери, то она бы могла поклясться,
что меня демоны подменили в колыбели!
- Нет в тебе ничего от шайтана, о Абриза, - сказал Ади. - И мы переправимся на
тот берег, и посидим у твоего костра, а ты, о Джабир, не возражай и не прекословь! Если
бы одна из дочерей арабов оказалась в таких обстоятельствах, разве ты из осторожности
отказал бы ей в сочувствии?
И, разумеется, все вышло по его желанию. Мы привели коней и переправились,
посадив Абризу на круп моего жеребца, потому что аль-Яхмум признавал только Ади, а
всех прочих, оскверняющих его спину своей тяжестью, сперва кусал за ноги, как бы
предупреждая, а потом сбрасывал самыми диковинными способами.
Но, когда мы вышли к костру, Абриза вгляделась в наши лица.
- Что это значит? - спросила она. - Вы оба - чернокожие? Какие же вы дети
арабов?
- Мы родились от черных женщин, и никто не ставит нам этого в упрек, объяснил
Ади. - Нам доверяют командовать войсками, а когда мы вернемся в столицу, то будем
сидеть с нашим царем в диване. И его вельможи охотно отдадут нам в жены своих белых
дочерей.
Но она покачала головой.
- Мне всегда говорили, что лишь демоны черны лицом, - сказала нам она. И
умные люди рассказывают, что в дальних странах живут черные, похожие на диких
зверей, и они поклоняются шайтану.
- Это зинджи, а мы поклоняемся Аллаху великому, могучему, - возразил Ади. -
Правда, многие правоверные считают, что в день Страшного суда у всех грешников
почернеют лица, но когда это свершится, тогда и увидим.
- И многое можно сказать в защиту черноты, - вмешался я. - Разве не знаешь ты,
о Абриза, что сказано в Коране: клянусь ночью, когда она покрывает, и днем, когда он
заблистает! И если бы ночь не была достойнее, Аллах не поклялся бы ею и не поставил бы
её впереди дня. Разве не знаешь ты, что чернота - украшение юности, а когда нисходит
седина, уходят наслаждения и приближается время смерти? И разве не прекрасны стихи:
Нет, белых я не люблю, от жира раздувшихся,
Но черных зато люблю я, тонких и стройных.
Я муж, что сажусь верхом на стройно-худых коней
В день гонки; другие пусть на слонах выезжают.
Девушки Абризы, испуганные нашим появлением, встали по ту сторону костра и
слушали нас, не понимая наших слов. Но Абризе не было до них дела стихи снова
заворожили её.
- Прибавь, о Джабир... - попросила она.
- И сказал любимец Харуна ар-Рашида, поэт Абу-Новас о возлюбленном:
Явился он ко мне в рубашке черной,
И пред рабами он предстал во мраке.
И молвил я: "Вошел ты без привета,
И радуется враг мой и завистник.
Твоя рубашка, кудри и удел мой
То черно, и то черно, и то черно".
- Прибавь, о Джабир, - снова попросила Абриза.
- И ещё в числе достоинств черноты то, что из неё делают чернила, которыми
пишут слова Аллаха, - немедленно отвечал я, - и черны также мускус и амбра. И как
прекрасны слова поэта:
Не видишь ли ты, что мускус дорого ценится,
А извести белой ты за дирхем получишь куль?
Бельмо в глазу юноши зазорным считается,
Но, подлинно, черные глаза разят стрелами!
Абриза рассмеялась.
- Ты убедил меня, о Джабир, но что же делать теперь мне, белокожей? спросила
она. - Может быть, потому ваши женщины закрывают лица, что они белые, а у арабов
ценится черная кожа?
Тут рассмеялся и Ади.
- Нетрудно вступиться за тебя, о госпожа, и победить в споре, клянусь Аллахом! -
воскликнул он. - Ведь сказал другой поэт:
Не видишь ли ты, что жемчуг дорог за белый цвет,
А угля нам черного за дирхем мешок дают.
И лица ведь белые - те прямо вступают в рай,
А лицами черными геенна наполнена.
- Прибавь, о Ади! - повернувшись к нему, велела Абриза, и лицо её было
радостным.
- А Абу-Новас так приветствовал возлюбленного:
Явился он ко мне в рубашке белой,
Его зрачки и веки были томны.
И я сказал: "Вошел ты без привета,
А я одним приветом был доволен".
Он молвил: "Споры брось ты, ведь господь наш
Творит невиданное бесконечно.
Моя одежда, как мой лик и счастье:
То бело, и то бело, и то бело".
- Как жаль, что я не могу принять участие в этом споре! Если бы я знала
подходящие стихи... - она вздохнула. - Теперь я вижу, как мало знаю! И если бы я
лучше владела вашим языком, то сама сочинила бы подходящие стихи... А какие ещё у
тебя доводы, о Ади?
- В белизне множество достоинств, и снег, что так ценится на пирах, нисходит с
небес белым, и мусульмане гордятся белыми тюрбанами! - отвечал он.
- Когда моему отцу предложили возглавить паломников, а это немалая честь, он
взял нас всех с собой, тетка Бертранда на этом настояла, - помолчав, сказала Абриза. -
И мы долго плыли на венецианской галере. А потом матросы закричали, и мы вышли на
палубу, и я увидела вдали берег, и белые города на склонах гор, и золотые купола ваших
мечетей... И всякий раз, вспоминая вашу землю, я буду видеть эту безупречную белизну на
зелени гор...
Но напрасна была эта тоска, и Абриза отмахнулась от нее, словно от надоедливой
мухи, и окликнула девушек, и велела им расстелить скатерть поверх ковра, и бросить к
ней кожаные подушки, и позаботиться о вине.
Девушки подали скатерть кушаний, и на ней было все, что скачет, летает и
спаривается в гнездах: куропатки, перепелки и прочие виды птиц, и они разложили
кушанья и процедили вино, а сами отошли в сторону. Мне не понравилось их поведение, я
тогда уже ждал для Абризы зла от последствий этой ночи. Они перешептывались и
переглядывались, показывая на нас с Ади пальцами, и я предупредил Абризу, а она
позвала девушек, и усадила их, и угостила, так что вскоре они охмелели и стали смеяться,
петь, хлопая в ладоши, и даже две из них сплясали.
И мы провели в обществе Абризы и её девушек лучшую из ночей, читая стихи и
беседуя о прекрасном, но близился рассвет - и нам пришлось расстаться без надежды
встретиться вновь, ибо мы - правоверные, а она христианка.
Но начертал калам, как судил Аллах! Мы преломили хлеб, и разделили трапезу, и
пили из одного кубка, а это связывает людей, и налагает на них обязательства.
А когда мы расстались, то Абриза и девушки пошли к пустым кельям, вырубленным
в скалах, чтобы провести там остаток ночи до утра, а мы, Ади и я, переправились через
реку и вернулись к своим всадникам. И увели их подальше от монастыря, и продолжилась
наша полная опасностей жизнь, и то мы нападали на франков, то они - на нас.
И вот однажды мы сидели в палатке, и вдруг входит невольник и с поклоном говорит
Ади:
- О господин, ты посылал Мансура ибн Джубейра с сотней всадников проверить,
не приближаются ли франки, и вот он возвращается, а с ним всадник, одетый как франк, и
этот всадник ехал в одиночестве, когда Мансур ибн Джубейр встретил его, и он
утверждает, что у него есть к тебе дело!
- Приведи его, - сказал Ади, а потом повернулся ко мне и добавил: - Как
прекрасно было бы, если бы это Абриза прислала к нам гонца!
- Не мечтай о несбыточном, - строго отвечал я ему. - Аллах даровал нам одну
приятную ночь, а что сверх того - то уже лишнее, ибо мы правоверные, а она -
христианка.
И тут вводят того человека, и вдруг мы видим - это Абриза!
И на ней было полное одеяние вооруженного франка - и плохо сделанная кольчуга
до колен, которая на самом деле не кольчуга, а кожаная рубаха с нашитыми на неё
колечками, и франки называют это бедствие из бедствий обертом, и льняная стеганая
рубаха под ним, достигающая середины голени, а называется она блио, и кольчужные
чулки, которые шнуруются сзади. Сверх всего этого, чтобы металл не раскалялся от
солнечного жара, на ней была белая накидка без рукавов и с разрезами по бокам, которую
они называют гамбизон. На груди этой накидки был нашит красный крест. Поверх неё
Абриза опоясалась мечом, тупым, как и положено быть мечу у франков, а лука и стрел не
имела с собой вовсе.
Ее волосы были собраны по бокам и плотно уложены в кольчужный капюшон,
лежавший на её спине, так что она даже при опасности не могла бы теперь надеть
капюшон на голову.
- Я прискакала к тебе, о Ади, потому что больше не у кого мне искать помощи и
поддержки! Одна из моих девушек оказалась изменницей, и она донесла тетке, что я
провела ночь в обществе двух сарацинских рыцарей, и говорила с ними на их языке, а
тетка рассказала об этом отцу, и он сильно рассердился, и когда она посоветовала ему
отправить меня в женский монастырь, чтобы я приняла постриг и стала Христовой
невестой, он одобрил это! А во мне нет ни силы, ни призвания, чтобы стать Христовой
невестой! И я прошу твоего покровительства, о Ади, - ведь ты же сын царя!
Все это Абриза выкрикнула, не переводя дыхания. И сразу же опустилась на ковер,
ибо дорога измучила её, а тяжесть варварского доспеха истомила.
Ади мгновенно оказался возле нее, и стал распускать на ней ремни, и избавлять её
от оружия, а я крикнул невольникам, чтобы немедленно принесли прохладительных
напитков, И сразу же они подали столик и воду десяти сортов: розовую, померанцевую,
сок кувшинок и ивовый сок, и ещё что-то в больших и маленьких кувшинах для
охлаждения, с толстыми стенками и тростниковыми крышками. И они поставили на
столик голубые фарфоровые кружки, а я налил в одну ивового соку, и положил туда ложку
снега и кусок сахара, и поднес это Абризе.
Затем Ади стал расспрашивать Абризу о её обстоятельствах, а я вышел из палатки, и
призвал наших военачальников, и приказал им выбрать из своих невольниц красивых
девушек, чтобы служить Абризе. И ко мне подошел Мансур ибн Джубейр, а он был самым
старшим и опытным среди нас, и он сказал мне:
- О Джабир, я вижу, что привез Ади девушку знатного рода, которая дорога его
сердцу. И вот мой совет - не стоит возить её за собой, подвергая превратностям судьбы.
У каждого из нас есть невольницы, которые стали нашей военной добычей, и если
обстоятельства переменятся и лишат нас этих невольниц, мы не будем их оплакивать.
Если сейчас на наш лагерь напали бы франки, нам пришлось бы спасаться бегством,
бросив палатки и невольниц, и нет в этом ничего позорного. Мы отступили бы к нашим
главным силам, вернулись и побили франков. Бегство от того, с чем не можешь
справиться, - это путь посланников божьих, ведь пророк сообщает о Мусе, который
сказал Фараону: "Я убежал от вас, ибо боялся". Но нигде в Коране не сказано, что
бегущий и спасающийся должен при этом возить за собой свой харим, о Джабир!
- Я и сам думал об этом, о Мансур, - отвечал я. - Сказано также в суре
"Покаяние": "А если кто-нибудь из многобожников просил у тебя убежища, то приюти
его, пока он не услышит слова Аллаха. Потом доставь его в безопасное для него место.
Это - потому, что они - люди, которые не знают". Но куда можем мы отослать эту
девушку? Если бы была жива мать Ади, мы отправили бы девушку к ней. Но она умерла, и
одному Аллаху известно это дело.
- Она умерла, но царь, отец Ади, жив, - возразил Мансур ибн Джубейр. - И он
понимает, как обидел старшего сына тем, что сделал наследником младшего. Царь будет
рад совершить что-нибудь такое, от чего сердце Ади повернется к нему. А вместе с этой
девушкой мы отправим наших невольниц, и они будут ей служить и охранять её, так что
она будет жить в безопасности. А потом Ади и ты придумаете, где бы поселить её.
Мы ещё обсудили это дело, а потом я вернулся в палатку и увидел, что туда
принесли имущество Абризы, притороченное к седлу её коня. И среди прочих вещей была
шкатулка, и Абриза как раз открыла её и показывала Ади сокровища, которые она
привезла с собой.
Оказалось, что она взяла не только свои драгоценности, но кое-что из золотых
украшений отца, матери и даже тетки. И она, достав со дна шкатулки ожерелье, сказала:
- О Ади, о Джабир, это ожерелье непременно нужно показать мудрецам! Из-за него
тетка возненавидела меня.
А это было ожерелье, в котором золотые цепочки переплетаются с серебряными, и
мы потрогали его, и поразились безупречной шлифовке, которая до сих пор была
недоступна ювелирам франков. Но Абриза сказала, что ожерелью очень много лет, так
что неизвестно, какие ювелиры его смастерили.
- Тетка носила его на шее, не снимая, - продолжала Абриза. - И был даже
случай, когда к нам в замок пришел нищий, старик с длинной седой бородой. Его
покормили и позволили переночевать вместе со слугами. А ночью он прокрался в покои
женщин, и пытался снять с теткиной шеи ожерелье, и разбудил её, и никто не знает, что
вышло между ними, но только она позвала слуг и велела им вынести труп старика. А
когда отец спросил её, что все это означает, она сказала, что ни за нее, ни за ожерелье
беспокоиться не надо, оно сделано так, что снять его с шеи хозяйки невозможно. Все
были в этом уверены - и вообразите же общее удивление, о Ади, о Джабир, когда наутро
после моего рождения тетка поднялась из кресла, в котором задремала, - и вдруг
ожерелье упало к её ногам! И больше она никогда уже не смогла его надеть, оно только и
знало, что сразу же падало. И тетка говорила со злостью, что это я своим появлением на
свет лишила силы и её, и ожерелье.
А ожерелье на первый взгляд показалось мне зловещим, потому что в него были
вделаны только черные камни. Трое крупных были посередине, два из них продолговатые,
и это агаты, а один, между ними, круглый, и это черный хрусталь. И они были окружены
другими камнями, мелкими и хорошо отшлифованными, среди которых я узнал
превосходный черный оникс.
Будь моя воля - я бы продал его по частям, а деньги роздал нищим во имя Аллаха.
Но Абриза непременно хотела сохранить это ожерелье, и показать его мудрецам, и узнать,
в чем его загадка. А если эта девушка чего-то хотела, то она умела настоять на своем. И
мы с Ади послали гонца к царю, и известили его, что дочь франкского эмира просит
нашего покровительства, и он отвечал согласием, и предложил ей покои в своем дворце.
Так что пришлось снаряжать целый караван, и вместе с Абризой в столицу отправили
часть военной добычи, и невольников, и невольниц, и ехала она, словно царевна, которую
везут к повелителю правоверных.
Когда Абриза узнала о нашем решении, она сперва не захотела отправляться в
столицу, убеждая нас, что отлично перенесет тяготы военной жизни.
- Я уверена в тебе, о Ади, и в тебе, о Джабир, - говорила она. - Но я боюсь
придворных вашего царя. Ведь я - христианка, и поэтому они могут причинить мне зло.
- Клянусь Аллахом, Каабой и Кораном, что при дворе моего отца ты будешь в
безопасности, о Абриза! - сказал ей на это Ади. - В такой же безопасности, как если бы
я сам стоял у твоих дверей с обнаженным мечом.
Но Абриза долго колебалась, прежде чем поехать в столицу.
Наконец мы отправили её и продолжили свои военные подвиги. А лучше бы мы
оставили девушку при себе, потому что не прошло и пяти месяцев, как она снова
появилась у нас - и в самом бедственном состоянии.
На сей раз она прибыла не в одиночестве, а в сопровождении евнуха из дворцовых
евнухов. И когда этот вестник несчастья въехал в лагерь, нам показалось, что везут одну
из царских жен, - таким почетом велел он сам себя окружить. Его несли в паланкине, и
впереди шли черные рабы, а сзади - белые невольники, и они несли обнаженные мечи,
всем видом показывая, что охраняют весьма достойную, благородную и незаменимую
особу.
Нам сказали, что у евнуха есть дело к Ади от самого царя, и Ади принял его в
палатке, но тот отказался вручать послание царя, потому что никакого послания у него не
было. Ади сгоряча вообразил, что евнуха подослали враги из придворных, чтобы убить
его, и бросился на евнуха, и мне с трудом удалось отнять у него этого несчастного. И
тогда только этот глупец завопил, что нужно немедленно внести в палатку его паланкин,
ибо там под коврами спрятана женщина из царского харима.
Мы подумали было, что это одна из бывших невольниц матери Ади, которой
известны обстоятельства её смерти, и велели воинам стеречь евнуха, а сами пошли к
паланкину, и сорвали с него занавески, и позвали невольницу. Но откликнулась нам
Абриза.
Она выбралась из-под дорогих армянских ковров, и бросилась ко мне, не закрывая
лица, и обняла меня, а на Ади даже не посмотрела. И её лицо пожелтело, и стан стал
грузным, и по всем приметам было видно - она беременна.
Поскольку Абриза не желала разговаривать с Ади и даже смотреть на него, я должен
был куда-то отвести её, чтобы мужчины не смотрели на её лицо. Но своей палатки у меня
не было, я жил вместе с Ади, и я окликнул Мансура ибн Джубейра, и он предоставил мне
свою палатку. Туда я отвел Абризу, и усадил её на ковер, и положил ей под бока подушки,
набитые кусочками беличьих шкурок, и вытер ей слезы, - словом, утешал её, как мать
утешает ребенка, а Ади в это время ходил взад и вперед перед палаткой, ожидая
печальных новостей.
И вот что рассказала мне Абриза:
- Твой брат поклялся Аллахом, Каабой и Кораном, что во дворце его отца я буду в
безопасности, а со мной там совершили злое дело, о Джабир. Ты видишь, в каком я
состоянии. И удивительно еще, что я осталась там жива! Не знаю, кто рассказал
наследнику старого царя, Мервану, о моей красоте, только он стал подсылать ко мне
женщин, и просить о свидании, и не было дня, чтобы я не находила у себя подарка от
него. И я спросила у невольниц, которых приставил ко мне царь, как мне быть, и они
развели руками, потому что этот юноша, у которого только прорезались усы, чванлив,
взбалмошен, изнежен и избалован, потому что царь ни в чем ему не отказывает. Тогда я
написала письмо к царю, и уговорила евнуха отнести это письмо, но ничего не
изменилось. А одна старая женщина сказала мне: "Царевич Мерван ненавидит старшего
брата, и он на все готов, лишь бы оскорбить и унизить царевича Ади! А его мать во всем
ему потакает и помогает". И тут я поняла, что попала в ловушку. Как это Ади мог послать
меня в столицу и поселить во дворце, зная, что там меня встретят его враги?
На это я ничего не мог ответить. Мы оба были уверены, что царь станет для Абризы
защитой и опорой.
И она поведала мне, как подкупленная невольница одурманила её банджем, из тех
видов банджа, от которых человек сперва веселится, а потом впадает в полусонное
состояние, так что плохо осознает, что с ним делают, и не может пошевелить ни рукой, ни
ногой. Она с плачем рассказала мне, как очнулась и поняла, что над ней было совершено
насилие. А потом она стала очень осторожна, и заставляла невольниц пробовать еду и
питье, но было уже поздно. Абриза почувствовала себя скверно, и пожаловалась
невольницам, и те определили, что она понесла. И бедная девушка хотела избавиться от
плода, и женщины принесли капустные семена, и жгли их, и дымом через трубку
окуривали её фардж, но плод не вышел, и вода с перцем тоже оказалась бессильной, и
корица с красной миррой - равным образом.
Я впервые услышал, какие снадобья используют женщины, чтобы изгнать плод, и
поразился их количеству и разнообразию, а также их бесполезности.
И завершила свой рассказ Абриза тем, что подкупила евнуха, отдав ему все свои
драгоценности, и он тайно вывел её из харима, и вывез из города в своем паланкине, и
доставил в лагерь к Ади, а по дороге они едва избежали столкновения с франками.
Я позвал невольников, приказал им поставить для Абризы палатку, и снести в неё
все самое лучшее, что найдется из утвари и ковров, а сам пошел к Ади и осведомил его о
случившемся. И Ади понял, почему Абриза не хочет видеть его.
- Я поклялся и не сдержал клятву, о Джабир, и мне остается только умереть! -
воскликнул он. - Где это видано, чтобы благородный жил после того, как клятва
нарушена? Клянусь Аллахом, я должен искупить свою вину!
- А кому станет лучше, если ты умрешь, о Ади? - спросил я. - Ты избавишься от
всех бедствий этого мира, а Абриза, пострадавшая по твоей вине, останется без
покровителя.
- Есть ли спасение, о Джабир? - спросил он.
- Прежде всего спасают честь, о Ади, - отвечал я. - Нельзя, чтобы ребенок
Абризы родился без отца. А так как его отец - твой развратный братец, то нужно отдать
за него Абризу, и пусть ребенок будет наследником престола после Мервана! Это -
наилучшее, чего мы можем достичь, клянусь Аллахом!
- Нет, о Джабир, - возразил он, - и не говори об этом, потому что я худшей из
женщин не пожелаю такого мужа, как Мерван. Но ты навел меня на хорошую мысль.
Ступай и передай Абризе, что, раз её честь из-за меня понесла ущерб, я сам женюсь на
ней!
Оправдать нас обоих может лишь то, что мы выросли среди всадников, из женщин
имели дело только с невольницами и понятия не имели, как надо разговаривать с
дочерьми благородных. Я поспешил в палатку, чтобы обрадовать Абризу этим известием,
но она наотрез отказалась выходить замуж за Ади, и, что мне теперь кажется особенно
странным, - она лишь потом заговорила о том, что он верует в Аллаха, а она - в Ису.
Сперва же Абриза ответила отказом совсем по другой причине.
- О Джабир, как это ты позабыл, что Ади - из благородных арабов, и если бы
свахи нашли для него женщину, которая раньше принадлежала другому, он бы не принял
такую невесту! - сказала она. - Не надо во имя искупления вины лишаться гордости, о
Джабир, иначе гордость жестоко за себя отомстит. Если я соглашусь стать женой Ади, он
потом поймет, что этот брак для него - унижение, и не простит мне этого унижения, и
неизвестно, что между нами случится!
Я согласился с ней, и пошел к Ади, и передал её слова. Но он повторил свою
просьбу, и я вернулся, и снова выслушал отказ, но доводы Абризы на сей раз были более
обширны. И я ходил взад и вперед, так что невольники, стоявшие и сидевшие у входа в
палатку Абризы, стали пересмеиваться, а в голове у меня совсем помутилось от речей,
которые я передавал от Ади к Абризе и от Абризы к Ади.
Наконец нам стало ясно, что ни за Ади, ни за кого другого Абриза выходить замуж
не хочет. И это происходит из её гордости, так как она предвидит упреки будущего мужа,
а вовсе не потому, что она хочет пощадить гордость Ади. Так поняли мы её отказ. А
может, ей не хотелось иметь мужа, черного лицом, и упрекать её в этом было нелепо.
- О Джабир! - сказал мне тогда Ади. - О мой брат! Я нарушил клятву, но мы с
тобой связаны обетом братства и дружбы, и вот настал час тебе сделать то, что должен
был бы сделать во искупление своего греха я.
- На голове и на глазах! - отвечал я ему. - Все, чего ты потребуешь, я сделаю
беспрекословно, если только это поможет в беде.
- Ты оставишь войско, и возьмешь Абризу, и повезешь её в безопасное место, и вы
поселитесь в небольшом городе, и пусть она там родит ребенка, - сказал Ади. - И ты
ради меня откажешься на это время от воинских подвигов, и будешь охранять Абризу так,
как должен был бы её охранять я, потому что мне она доверилась! И пусть знает, что я
отдаю ей лучшее, что у меня есть, - друга, который дороже брата, клянусь Аллахом!
Разумеется, мало радости льву пустыни и гор в том, чтобы охранять изнеженную
газель. Но я понял, что хотел сказать этим Ади, да хранит его Аллах. Он пожелал, чтобы я
разделил с ним груз неисполненной клятвы, - и в этом было величайшее доверие, какого
только я мог от него пожелать.
И я оделся в одежду черного раба, и взял Абризу, которая так и не пожелала
встретиться с Ади, и невольников, и верблюдов, и одну старуху, чьи близкие
...Поділитися у соцмережах
